close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

5662

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник
иркутского государственного лингвистического университета
2012 Научный журнал
Рецензируемое издание ВАК по филологии
Главный редактор
Александр Михайлович Каплуненко,
доктор филологических наук, профессор
Зам. главного редактора
Светлана Алексеевна Хахалова,
доктор филологических наук, профессор
Редакционная коллегия
Григорий Дмитриевич Воскобойник,
доктор филологических наук, профессор
Виктор Алексеевич Виноградов,
доктор филологических наук, профессор,
член-корр. РАН
Татьяна Ивановна Семенова,
доктор филологических наук, профессор
Светлана Николаевна Плотникова,
доктор филологических наук, профессор
Николай Петрович Антипьев,
доктор филологических наук, профессор
Олег Маркович Готлиб,
кандидат филологических наук, доцент
Валерий Петрович Даниленко,
доктор филологических наук, профессор
Владимир Ильич Карасик,
доктор филологических наук, профессор
Лия Матвеевна Ковалева,
доктор филологических наук, профессор
Выходит 4 раза в год
Содержание
Учредитель и издатель
Иркутский государственный
лингвистический университет
№ 2ю (18)
Г.Д. Воскобойник, Н.Н. Ефимова
ЛИМЕРИК: ВЫЗОВ ПЕРЕВОДЧИКУ ........................... 5
Т.И. Семенова
ФЕНОМЕН ОШИБКИ В КОГНИЦИИ, ЯЗЫКЕ
И РЕЧИ........................................................................... 10
А.М. Каплуненко
Federal / federalism: от концепта
к понятию и термину.. .......................................... 16
Л.М. Ковалева
Предложения в сентенциональном поле:
как нам развивать синтаксис?......................... 21
В.И. Алексеев
HOMO LOQUENS И РЕЛИГИОЗНАЯ КАРТИНА
МИРА............................................................................. 26
Н.П. Антипьев
ТВОРЧЕСКАЯ ДУЭЛЬ ПЕРЕВОДА
С ПОДЛИННИКОМ........................................................ 32
Н.С. Бабенко
МЕХАНИЗМЫ АДАПТАЦИИ ЛАТИНСКИХ
ТЕКСТОВ В НЕМЕЦКОЯЗЫЧНОЙ
ПИСЬМЕННОСТИ XVI Века....................................... 42
С.Ю. Богданова
ВОЗМОЖНОСТИ КОРПУСНОЙ МЕТОДОЛОГИИ
В РЕШЕНИИ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ЗАДАЧ.. .............. 47
М.Я. Блох
Галина Максимовна Костюшкина,
доктор филологических наук, профессор
ФИЛОСОФИЯ РЕГУЛЯЦИИ РЕЧЕВОГО ОБЩЕНИЯ:
ОТ ДИАЛОГА ЛИЧНОСТЕЙ К ДИАЛОГУ КУЛЬТУР.. 53
Юрий Алексеевич Ладыгин,
доктор филологических наук, профессор
НАБЛЮДАТЕЛЬ В ГРАММАТИКЕ
Юрий Марцельевич Малинович,
доктор филологических наук, профессор
Вера Брониславовна Меркурьева,
доктор филологических наук, доцент
Евгения Федоровна Серебренникова,
доктор филологических наук, профессор
Зав. РИО
Анастасия Владимировна Каверзина
Технический редактор
Екатерина Васильевна Огородникова
Адрес редакции
664025, г. Иркутск, ул. Ленина, 8, к. 522
e-mail: [email protected]
© Вестник Иркутского государственного
лингвистического университета, 2012
Вестник ИГЛУ, 2012
Т.Л. Верхотурова
(семантика неличных форм глагола
в контексте модуса восприятия)............................................. 59
Л.Г. Викулова
ИЗДАТЕЛЬСКИЙ ДИСКУРС В СИСТЕМЕ ОБЩЕНИЯ
«АВТОР – ИЗДАТЕЛЬ – ЧИТАТЕЛЬ»............................ 63
С.Г. Воркачев
К ЭВОЛЮЦИИ ЯЗЫКОВОГО МЕНТАЛИТЕТА:
«РУССКОЕ СЧАСТЬЕ».. ................................................. 69
Л.А. Глинкина
Грамматическая вариантность как
объект исторической русистики.................... 76
Л.С. Гуревич
ЯЗЫКОВАЯ КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИЯ ПОЗДРАВЛЕНИЯ
В РУССКОЯЗЫЧНОЙ И АНГЛОЯЗЫЧНОЙ
ЛИНГВОКУЛЬТУРАХ.. ................................................... 80
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
2
В.П. Даниленко
ОНОМАСИОЛОГИЗМ В КОНЦЕПЦИИ В. ГУМБОЛЬДТА.. .................................................................................... 84
Н.Н. Казыдуб
АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ СТРЕЛА ВРЕМЕНИ:
ЦЕННОСТНЫЕ СМЫСЛЫ В ИСТОРИЧЕСКИ ИЗМЕНЯЮЩЕМСЯ ДИСКУРСЕ.................................................. 90
В.И. Карпов
ЭМФАТИЗАЦИЯ И ФОЛЬКЛОРНЫЙ ТЕКСТ:
О СПОСОБАХ ВЫДЕЛЕНИЯ ТЕМЫ В НЕМЕЦКИХ ЛЕЧЕБНЫХ ЗАГОВОРАХ................................................... 96
В.Г. Карпов
НАРЕЧИЕ В ХАКАССКОМ И РУССКОМ ЯЗЫКАХ
(СОПОСТАВИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ) ................................................. 100
В.Г. Карпов, В.А. Савченко
ЯЗЫК В ЗЕРКАЛЕ ХАКАССКОГО И НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКОВОГО СОЗНАНИЯ................................................... 108
Н.А. Коваленко
Субстанциональный и информационный объем
минимального интерактивного дискурса............................................................................................ 117
Л.А. Козлова
ЯЗЫКОВЫЕ АНОМАЛИИ КАК СРЕДСТВО РЕАЛИЗАЦИИ
КРЕАТИВНОГО ПОТЕНЦИАЛА ЯЗЫКА И ИХ ФУНКЦИИ В ТЕКСТЕ................................................................. 121
Г.М. Костюшкина
В ПОИКАХ СИСТЕМООБРАЗУЮЩЕГО МЕХАНИЗМА В ЯЗЫКЕ ....................................................................... 128
Ю.А. Ладыгин
ПРОБЛЕМА РЕЧЕВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ АВТОРА ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТЕКСТА НА ЧИТАТЕЛЯ.. ............... 134
Т.E. Литвиненко
ПРОТОТИПИЧНОСТЬ VS. ИНВАРИАНТНОСТЬ В ОПРЕДЕЛЕНИИ ТЕКСТА .................................................... 140
Е.Л. Лысенкова, Р.Р. Чайковский
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОД В КОНТЕКСТЕ ПРОСТРАНСТВА И ВРЕМЕНИ.. .............................................. 147
Ю.М. Малинович, М.В. Малинович
СИНТАКСИС КАК ОТРАЖЕНИЕ ДИНАМИКИ МЫШЛЕНИЯ
И ЯЗЫКОВОГО СОЗНАНИЯ В ОНТОГЕНЕЗЕ........................................................................................................ 156
М.В. Малинович, Ю.М. Малинович
УНИВЕРСАЛЬНЫЕ СМЫСЛЫ И КАТЕГОРИИ В ЯЗЫКЕ:
КЛАССИЧЕСКИЕ ТРАДИЦИИ. СОВРЕМЕННОСТЬ. ПЕРСПЕКТИВЫ................................................................. 162
В.Б. Меркурьева
НЕМЕЦКИЙ ДИАЛЕКТ МОЖЕТ ВСЕ.. .................................................................................................................... 170
Д.Б. Никуличева
Девербативы на -er как элемент расширенной аспектуально-временной
системы английского глагола................................................................................................................... 176
Т.С. Нифанова
МЕТОДИКА СОПОСТАВИТЕЛЬНОГО ИЗУЧЕНИЯ ДЕНОТАТИВНО СВЯЗАННЫХ
СОСТАВНЫХ НАИМЕНОВАНИЙ (на материале английского и французского языков). ................................ 182
Н.В. Петрова
ИНТЕРПРЕТАЦИЯ И МОДИФИКАЦИЯ СКАЗОК.. ................................................................................................. 187
С.Н. Плотникова
КОНЦЕПТ И КОНЦЕПТУАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ КАК ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ МЕТОД
ИЗУЧЕНИЯ СОЦИАЛЬНОГО ИНТЕЛЛЕКТА.......................................................................................................... 193
З.Г. Прошина
ДИНАМИКА РАЗВИТИЯ АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА В ЕГО РЕГИОНАЛЬНЫХ ВАРИАНТАХ.............................. 200
М.Ю. Рябова
Знаковость культурных структур повседневности.......................................................................... 206
Е.Ф. Серебренникова
«Новейшая» лингвистика:
к проблеме отграничения в поле современной лингвистики ..................................................... 214
В.А. Степаненко
ТЕОЛИНГВИСТИКА? – ДА, ТЕОЛИНГВИСТИКА!................................................................................................ 221
В.М. Хантакова
СМЫСЛОФОРМИРУЮЩАЯ РОЛЬ СИНОНИМИИ.. ............................................................................................... 226
Вестник ИГЛУ, 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
3
С.А. Хахалова
АЛГОРИТМ ИДЕНТИФИКАЦИИ МЕТАФОРЫ ...................................................................................................... 231
И.А. Щирова
ГДЕ ПРЯЧЕТСЯ СМЫСЛ?.. ....................................................................................................................................... 237
Сведения об авторах .................................................................................................................................. 242
Научная жизнь .............................................................................................................................................. 246
Информация для авторов ........................................................................................................................ 251
contents
G.D. Voskoboinik, N.N. Efimova
LIMERICK: CHALLENGE TO A TRANSLATOR........................................................................................................ 5
T.I. Semenova
error phonomenon in cognition, and speech language.................................................................... 10
A.M. Kaplunenko
From the concept to the term: semiotic evolution of the nomination
‘federal / federalism’....................................................................................................................................... 16
L.M. Kovaleva
Sentences in sententional field: how should we develop synax?.. .............................................. 22
V.I. Alexeev
HOMO LOQUENS AND THE RELIGIOUS PICTURE OF THE WORLD.. ................................................................... 26
N.P. Antipiev
A CREATIVE OPPOSITION OF THE ORIGINAL AND ITS TRAMSLTION................................................................ 33
N.S. Babenko
Adaptativ Mechanismus of Latin Texts in the German-language Writing
of the XVI Century.............................................................................................................................................. 42
S.Yu. Bogdanova
POSSIBILITIES OF CORPUS METHODOLOGY IN SOLVING LINGUISTIC PROBLEMS........................................ 47
М.Y. Blokh
The Philosophy of Regulating Speech Communication:
from Dialogue of Persons to Dialogue of Cultures.. .......................................................................... 53
T.L. Verkhoturova
OBSERVER IN GRAMMAR
(non-finite forms semantics in the context of perception) ......................................
59
L.G. Vikulova
THE PUBLISHING DISCOURSE IN COMMUNICATION SYSTEM «AUTHOR – PUBLISHER – READER»............ 63
S.G. Vorkachev
TO THE EVOLUTION OF LANGUAGE MENTALITY: RUSSIAN HAPPINESS......................................................... 69
L.A. Glinkina
Grammatical variabilitu in historical context of the russian language.. ............................. 76
L.S. Gurevich
LINGUISTIC CONCEPTUALIZATION OF CONGRATULATION IN RUSSIAN
AND ENGLISH LINGVOCULTURES.. ........................................................................................................................ 80
V.P. Danilenko
ONOMASIOLOGISM IN CONCEPTION BY W.HUMBOLDT..................................................................................... 85
N.N. Kazydub
AXIOLOGICAL ARROW OF TIME: VALUE CONCEPTS IN THE HISTORICALLY CHANGING DISCOURSE........ 90
V.I. Karpov
Emphasization and Folklore Texts: Means of Topicalization
in the German Medical Charms..................................................................................................................... 96
V.G. Karpov
ADVERB IN THE RUSSIAN AND KHAKASS LANGUAGES
(COMPARATIVE ANALYSIS) . .............................................
101
V.G. Karpov, V.A. Savchenko
LANGUAGE AS REFLECTED IN KHAKASS AND GERMAN LANGUAGE CONSCIOUSNESS............................... 109
N.A. Kovalenko
The Substance and Information Volume of the Minimum Interactive Diskourse................... 117
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
4
L.A. Kozlova
LANGUAGE ANOMALIES AS A MEANS OF REALIZATION OF LANGUAGE CREATIVE POTENTIAL
AND THEIR FUNCTIONS IN THE TEXT................................................................................................................... 122
G.M. Kostyushkina
RESEARCH OF SYSTEMIC MECHANISM IN LANGUAGE ..................................................................................... 128
Y.A. Ladygin
THE PROBLEM OF INFLUENCE OF THE AUTHOR’S DISCOURSE ON THE READER IN THE NOVEL ............... 134
T.E. Litvinenko
PROTOTYPE vs. INVARIANT IN THE DEFINITION OF TEXT................................................................................. 140
E.L. Lysenkova, R.R. Chaikovski
LITERARY TRANSLATION IN THE CONTEXT OF TIME & SPACE......................................................................... 148
Yu.M. Malinovich, M.V. Malinovich
SYNTAX AS THE REFLECTION OF DYNAMICS OF THINKING
AND VERBAL THINKING STRUCTURE IN ONTOGENESIS.................................................................................... 156
М.V. Malinovich, Yu.M. Malinovich
universal concepts and categories in Language:
classical traditious. modern trends. Perspectives . ......................................................................... 163
V.B. Merkuryeva
THE GERMAN DIALECT IS POWERFUL.................................................................................................................. 170
D.B. Nikulicheva
Verbal derivatives with suffix -er as an element
of the extended English verbal paradigm.............................................................................................. 177
T.S. Nifanova
METHODS OF COMPARATIVE STUDIES OF DENOTATIVELY RELATED COMPOUND NAMES
(IN ENGLISH AND FRENCH) .................................................................................................................................
182
N.V. Petrova
INTERPRETATION AND MODIFICATION OF FAIRY TALES.. .................................................................................. 187
S.N. Plotnikova
CONCEPTUAL ANALYSIS AS A PROCEDURE FOR THE STUDY ........................................................................... 193
OF SOCIAL INTELLECT.. ........................................................................................................................................... 193
Z.G. Proshina
DYNAMICS OF ENGLISH DEVELOPEMENT IN ITS LOCAL VARIETIES............................................................... 200
M.U. Ryabova
on semiotics of the everyday culture...................................................................................................... 206
Ye.F. Serebrennikova
The «innovative language science»:
on delineation of the notion within contemporary linguistics .................................................. 214
V.A. Stepanenko
THEOLINGUISTICS? – YES, THEOLINGUISTICS!................................................................................................... 221
V.M. KHANTAKOVA
SENSE FORMATION ROLE OF SYNONYMY............................................................................................................ 226
S.А. Khakhalova
A step-by-step procedure for solving problems of identifying metaphors.............................. 231
I.A. Schirova
WHERE DOES SENSE HIDE?..................................................................................................................................... 237
authors . ............................................................................................................................................................ 244
the research department informs.......................................................................................................... 246
information for applicants .......................................................................................................................................... 251
Вестник ИГЛУ, 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
5
УДК 81.00
ББК 81.00
Г.Д. Воскобойник, Н.Н. Ефимова
ЛИМЕРИК: ВЫЗОВ ПЕРЕВОДЧИКУ
В статье рассматриваются возможности применения основных положений когнитивной
теории перевода к анализу перевода поэзии как разновидности персонального дискурса.
Предлагается подход к анализу трех уровней когнитивного диссонанса переводчика
лимерика в свете закономерностей динамики развития переводческой эпистемы – системы
специальных знаний, управляющей процессом перевода на пути к адекватности как функции
феноменологического тождества.
Ключевые слова: персональный дискурс; феноменологическое тождество; когнитивный
диссонанс; лимерик; адекватность; возможный мир
G.D. Voskoboinik, N.N. Efimova
LIMERICK: CHALLENGE TO A TRANSLATOR
The article describes possible applications of the key postulates of cognitive theory of translation
to the analysis of translation of poetry as a variety of personal discourse. Three levels of translator’s
cognitive dissonance are approached from the standpoint of development regularities of translator’s
episteme, the latter considered as a system of specific knowledge managing translation process on the
way toward adequacy as a function of phenomenological identity.
Key words: personal discourse; phenomenological identity; limerick; adequacy; possible world
Не страшен вольный перевод.
Ничто не страшно, если любишь,
…………………………………
Я верю лишь в одни стихи.
Не верю в просто переводы.
Е. Евтушенко
Концепция когнитивного диссонанса как
ощущения рассогласования между фактическим и возможным миром явилась фундаментом многих исследований в области лингвистики, социальной психологии и теории коммуникации. Когнитивный диссонанс переводчика как осознание различий между текстами
исходного и переводящего языков – это динамичное состояние дисбаланса, во много определяемое переводческой эпистемой как системой специальных знаний, управляющей процессом перевода.
Диалектическое взаимодействие на интенсиональном горизонте переводчика двух
подходов к пониманию тождества – позитивистского и феноменологического – во многом определяется типом переводимого текста.
Поэтическое произведение как персональный
дискурс глубоко индивидуально, пронизано
тончайшими нюансами авторского мировосприятия; его идиостиль – функция хронотопа эпохи и авторской картины мира. Утверждение о том, что перевод должен восприниматься читателями так же, как оригинал – его
современниками, справедливо далеко не для
всех типов текста. «Нужно иметь очень много самоуверенности, чтобы воображать, будто
мы можем представить себе ощущения современников подлинника и еще больше – чтобы
вообразить, будто мы можем вызвать их у своих читателей. Современники Эсхила воспринимали его стихи только со сцены, с песней и
пляской, – этого мы не передадим никаким переводом» [Гаспаров, 2000, с. 9].
Коэффициент точности перевода, методика
расчета которого разработана М. Гаспаровым,
© Воскобойник Г.Д., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
6
представляет собой критерий формального –
позитивистского – тождества перевода и подлинника. Подводя итоги применения этой методики к анализу русских переводов зарубежной классики, М. Гаспаров указывает, что «самые точные переводы оказались самыми безобразными. Из этого следует, что «точный»
и «хороший» – вещи разные, что, впрочем,
и без того было известно» [Гаспаров, 2000,
с. 14]. Однако, «можно считать доказанным
тот факт, что существуют дискурсы, в условиях которых переводческая деятельность придерживается формальных стратегий» [Воскобойник, 2004, с. 90].
Другим, более трудноопределимым критерием, противопоставленным точности, является избранный переводчиком стиль – «соблюдение меры архаизации и меры вульгаризации текста» [Гаспаров, 2000, с. 27]. Интралингвистическая интерпретация, подробно описанная У. Эко [Эко, 2006], – своего рода игра стилями – прием, демонстрирующий
безграничные возможности переформулирования, крайние проявления которого едва
ли можно отнести к переводу. Замена реплики Гамлета в сцене убийства Полония «How
now! A rat?» словарными определениями отдельных слов: «Каким образом? Один из разнообразных видов млекопитающих грызунов
из семейства мышиных, принадлежащих к роду Rattus, длиннохвостых, от 15 до 30 см длиной?» [Там же. С. 289] при соблюдении формальной точности ведет к кардинальному стилистическому искажению текста.
Итак, точность перевода определяется вполне однозначно, но, будучи формальным параметром, не может служить основанием исчерпывающей характеристики качества перевода любого текста. Словарная эквивалентность не гарантирует адекватного восприятия. Уместный выбор стиля – как на шкале «высокий – низкий», так и на шкале «архаичный – современный» – в итоге определяет воздействие перевода на читателя. «Перевод всегда нацелен на некий определенный
способ прочтения произведения» [Там же.
С. 297].
Говоря о поэтическом переводе, нельзя не
упомянуть и культурный компонент: «... a text
is to be translated like a particle in an electric
field attracted by the opposing forces of the two
cultures ...» [цит. по: Toury, 2008].
Вестник ИГЛУ, 2012
Лимерик как разновидность поэзии абсурда – многообещающий материал для исследования указанных критериев качества перевода. Он представляет собой пятистрочное комическое стихотворение с парадоксальной
фабулой, построенной на нелепом поведении
персонажей и нарушении законов логики обыденного. Классический лимерик написан, как
правило, анапестом или амфибрахием (или с
использованием чередования этих размеров);
при этом 1-я, 2-я и 5-я строки трехстопные, а
3-я и 4-я – двухстопные. Авторы, пишущие лимерики, либо акцентируют сюжет гротескной
развязкой, либо делают упор на форму, выбирая оригинальную рифму. Приводимые ниже
лимерики Э. Лира ярко демонстрируют различие двух подходов.
1. There was a young lady of Wales
Who caught a large fish without scales.
When she lifted her hook
She exclaimed «Only look!»
That ecstatic young lady of Wales.
2. Said a foolish lady of Wales:
«A smell of escaped gas prevails».
Then she searched with a light
And later that night,
Was collected – in seventeen pails.
Рассмотрим два подхода к пониманию тождества на примере перевода одного из лимериков, сделанном Г. Кружковым.
ИТ: There was an Old Person of Burton,
Whose answers were rather uncertain;
When they said, «How d’ye do?»
He replied, «Who are you?»
That distressing Old Person of Burton.
(В Бертоне жил один осмотрительный пожилой человек, ответы которого были довольно неопределенны. Когда ему сказали: «Здравствуйте (как поживаете?)», он ответил: «Кто
вы?» Этот невозможный пожилой человек из
Бертона!)
ПТ: Осмотрительный старец из Кельна
Отвечал на расспросы окольно.
На вопрос: «Вы здоровы?»
Отвечал он: «А кто вы?» –
Подозрительный старец из Кельна.
Следуя подходу С.Ф. Гончаренко к выделению аспектов поэтического текста, проанализируем перевод Г. Кружкова с точки зрения
смыслового, (что сказано), стилистического
(как сказано) и прагматического (реакция читателя) тождества [Гончаренко, 1999, с. 117].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
7
Такое деление на аспекты во многом условно,
поскольку границы между аспектами и уровнями аспектов размыты.
Смысловой аспект (план содержания):
На лексическом уровне происходит замена
стилистически нейтрального английского «an
old person» на русское маркированное «старец» (в словаре Д.Н. Ушакова слово снабжено
пометами «церк., обл., книж., ритор. [Ушаков,
2012]); появляется повтор – дважды использован глагол «отвечал», вместо «answers» и
«replied» исходного текста; прилагательному
«uncertain» ИТ соответствует наречие «окольно» ПТ. Определение «distressing» (огорчающий, утомляющий) заменено на «подозрительный», имеющее два значения в русском
языке: «внушающий подозрения» и «недоверчивый, мнительный» [Там же]. Такой выбор привносит в текст перевода энантиосемию, отсутствующую в оригинале. Вероятно, подобное набрасывание дополнительных
смыслов неизбежно в поэтическом переводе отчасти в связи с явлением, отмеченным
С.Ф. Гончаренко: поэтический контекст не
снимает, а акцентирует многозначность слова, что открывает читателю поэзии больший
простор для интерпретации, чем читателю
прозы.
Стилистический аспект (план выражения):
На уровне метрики стиха: проанализируем
метрическую структуру ИТ и ПТ.
ИТ: 1, 2, 5 строчки написаны трехстопным
амфибрахием (а-А-а-а-А-а-а-А-а),
3 и 4 – двухстопным анапестом (а-а-А-аа-А).
ПТ: 1, 2, 5 строчки – трехстопным анапестом (а-а-А-а-а-А-а-а-А),
3 и 4 – двухстопным анапестом (а-а-А-аа-А).
На структурно-семантическом уровне:
классическое начало лимерика – «There was an
Old Man (Old Person, Old Lady и т. д.)…» имитирует начало детских сказок. Русский жанровый аналог «Жил-был…» с последующей
развернутой номинацией персонажа не уместился бы в стихотворную строку заданного
размера. В данном примере, как и во многих
других, переводчик отказывается от него, делая выбор в пользу составного подлежащего
«Осмотрительный старец из Кельна». Одним
из уточняющих компонентов в лимерике почти всегда является топоним, с которым риф-
муется окончание второй строки (There was an
Old Man of Jamaica,
Who suddenly married a Quaker, There was
an Old Man of Pekin,
Who sat on the point of a pin, There was an
Old Man of Peru,
Who dreamt he was eating his shoe). Если в
исходном тексте именно название города или
страны определяет содержание, то в переводе топоним вторичен – переводчик подбирает
его по звучанию к последнему слову второй
строки. «Хвост вертит собакой» [Кружков,
2012]. В оригинале короткие третья и четвертая строки являются смысловым центром стихотворения, перед переводчиком стоит непростая задача, особенно если эти строки включают диалог, как в данном примере, он выбирает клише «На вопрос… отвечал он…». Последняя строка, как у большинства лимериков, – вариация на тему первой, с использованием более эмфатического эпитета; именно
так построен и перевод.
На уровне синтаксиса: семантический фокус – рема – стандартного русского предложения смещен к окончанию, однако поэтический
текст допускает отклонение от этого правила.
В английском предложении на рему указывает выделительная конструкция «there was»,
в первой строке рема – «an Old Person», конечное «of Burton» неважно в семантическом
отношении, оно использовано для рифмы с
«certain» второй строки. Более естественным
для русского языка было бы предложение «В
Бертоне жил один осмотрительный старец» и
именно выбор нестандартной синтаксической
конструкции указывает на тип текста, а точнее тип текста позволяет использовать именно эту конструкцию.
На дискурсивном уровне: первые две строки оригинала представляют фон или поле дискурса, а три последние описывают конкретную ситуацию. Это соотношение соблюдено в
переводе, но за счет отказа от вводного клише,
аналогичного английскому «there was» рассказ
в переводе становится более динамичным.
Прагматический аспект: лимерик по сути относится к числу комических универсалий: в нем сочетается объективно-комическое
как свойство референта и субъективнокомическое как характеристика знака. Комический эффект оригинала воспроизведен
в переводе, хотя трудно судить, кому смеш-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
8
нее – читателю оригинала или читателю перевода. Очевидно, что несмотря на формальные несоответствия анализируемый перевод
– не деформация, а совокупность обоснованных трансформаций, т. е. при отсутствии формальной эквивалентности, перевод нацелен
на определенный вариант прочтения – и попадает в цель!
Исследуя особенности перевода лимериков, Г. Таури постулирует иерархическую организацию принципов создания переводного
текста: не все из них могут оказаться в равной степени применимыми к данному тексту
[Таури, 2008]. Его работа посвящена принципиальной возможности исключения из перевода такой жанрообразующей характеристики лимерика как наличие пяти строк. Задаваясь вопросом о том, что из классификационных признаков лимерика можно опустить
в переводе, чтобы он остался переводом, Таури высказывает предположение, что «исчезнувшие» элементы не обязательно являются
наименее значимыми, как кажется на первый
взгляд. Так, переводы японских хайку на европейские языки не отвечают требованию наличия семнадцати слогов – классификационному признаку жанра. Сонеты Шекспира в переводе на иврит утратили свои основные признаки и приблизились по форме к итальянским сонетам. Нестатичный характер тождества переводов поэтического текста указывает
на динамику когнитивного диссонанса переводчика, которую можно представить как колебания маятника с расширяющейся амплитудой – от позитивистского тождества к феноменологическому и обратно.
Нередко перевод лимерика осложняется
иллюстрацией – сюжет изображен на картинке, например, старушка кормит попугая морковкой. Объяснение столь парадоксального сочетания лежит в рифме parrot-carrot, которую по-русски невозможно воспроизвести.
Чем больше рифмованных деталей содержит
оригинал, тем с большим вызовом сталкивается переводчик.
Визуальный («орфографический») лимерик, построенный на парадоксах английской
фонетики и орфографии, еще более сложен
для перевода. С. Маршак перевел один из таких лимериков дважды, один из переводов демонстрирует явный уклон в сторону форенизации, а другой – доместикации:
Вестник ИГЛУ, 2012
ИТ:
There was a young lady of Niger,
Who smiled as she rode on a tiger;
They returned from the ride
With the lady inside –
And the smile on the face of the tiger.
(Жила-была молодая леди из Нигера, она
улыбалась, когда ехала верхом на тигре; Они
вернулись из поездки, леди оказалась внутри
тигра, а улыбка – на его морде).
ПТ (1):
Улыбались три смелых девицы
На спине у бенгальской тигрицы.
Теперь же все три –
У тигрицы внутри,
А улыбка – на морде тигрицы.
ПТ (2):
Улыбаясь, три смелые леди
Разъезжали верхом на медведе.
Вернулись все три
У медведя внутри,
А улыбка – на морде медведя.
Применим использованный выше алгоритм
анализа к этим переводам.
Смысловой аспект (план содержания):
На лексическом уровне переводы отличаются выбором зоонима, однако в реальном
мире и «тигрица», и «медведь» в равной степени не подходят для верховой езды, соответственно идея абсурдности такой поездки сохранена в обоих вариантах. Очевидно, что замена «одной леди» оригинала «тремя девицами» в первом переводе и «тремя смелыми леди» во втором продиктована соображениями
рифмы – третья и четвертая строка легко рифмуются: «три» – «внутри».
В обоих переводах исчезает топоним
«Niger», который графически, но не фонетически рифмуется с «tiger» (прием графической рифмы нередко используется в лимериках, но совершенно чужд русской традиции
стихосложения), причем выбираемые С. Маршаком рифмы «девицы» – «тигрицы» и «леди» – «медведи» не производят такого эффекта неожиданности, как оригинальная пара
«Niger-tiger».
Стилистический аспект (план выражения):
На уровне метрики стиха: В исходном тексте 1, 2 и 5 строки написаны трехстопным амфибрахием (а-А-а-а-А-а-а-А-а), 3 и 4 строки –
двухстопным анапестом. Оба перевода метрически идентичны: 1, 2 и 5 строки – трехстоп-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
9
ный анапест, 3 и 4 строки – двухстопный амфибрахий.
На структурно-семантическом уровне: как
Г. Кружков, С. Маршак не использует традиционный сказочный зачин «жили-были», а
сразу вводит глаголы действия: в ПТ1 «улыбались», в ПТ2 «разъезжали».
На уровне синтаксиса: в ПТ 2 использовано
деепричастие «улыбаясь», что вносит дополнительный оттенок описательности, отсутствующий в оригинале. В оригинале присутствует оксюморон returned «… with the lady
inside and a smile…», который утрачен в переводах: в ПТ1 использованы два независимых
предложения единой структуры «… все три
– у тигрицы внутри, а улыбка – на морде тигрицы», в ПТ2 – предложения разных структурных типов: «вернулись все три у медведя
внутри, а улыбка – на морде медведя». С отказом от оксюморона переводы теряют долю парадоксальности.
На дискурсивном уровне: Оба перевода
верно воссоздают соотношение «фон – событие»: кульминация сюжета – третья и четвертая строки ИТ – передана также третьей и четвертой строками ПТ. Как и в примере, рассмотренном выше, отсутствие аналога английского «there was» несколько «ускоряет» течение
дискурса.
Прагматический аспект: рассмотренные
переводы подтверждают необходимость компромисса при переводе текстов столь специфического жанра как лимерик; персональный характер дискурса не согласуется с позитивистским тождеством. Отказ от словарных соответствий вызван как культурнообусловленными факторами (например, едва
ли целесообразно транслитерировать топонимы), так и формальными критериями (метрикой стиха, отсутствием графической рифмы
в русском языке, спецификой жанровых клише). Сам факт двух попыток перевода одного лимерика указывает на когнитивный диссонанс переводчика – он осознает необходимость поиска не словарного тождества и не
равноценности текстов, а именно: дискурсивного соответствия. Воспроизведение в переводе содержательной и эстетической информации оригинала и прежде всего его комического эффекта возможно именно благодаря
феноменологическому тождеству.
Высокая степень «персонализации» дискурса открывает широкое пространство множественности интерпретаций. Когнитивный
диссонанс переводчика поэзии выравнивается при обращении к дискурсу; словарноориентированный подход, характеризующий
первый уровень КД, здесь совершенно не
оправдывает себя. Недостаточно эффективно
и обращение к уровню текста и его структуры
на втором уровне КД. Путь переводчика поэзии как разновидности персонального дискурса приводит его к третьему уровню КД, характерному для специалиста высокой компетенции. Очевидно, здесь и строится мир, «который мы от века творим по мере наших сил» –
действительно, перевод – это автопортрет переводчика, мгновенный снимок события внутреннего времени его ego.
Способность увидеть целое за частностями в когнитивном пространстве вариантов
интерпретации позволяет переводчику продвигаться к феноменологическому тождеству,
ориентированному на реакцию читателя, нюансы его эмоционального ответа. Приближение знака переводящего языка к объекту исходного языка – своего рода экспонента, неслучайно процесс перевода сравнивают с гонкой за механическим зайцем: поймать невозможно, а показать высокую скорость и технику – вполне.
Полное и неизменное тождество перевода
оригиналу недостижимо прежде всего в силу динамики прагматики – тексты, рожденные одной эпохой, не будут поняты читателями другой без пространных комментариев. Но
даже комментарии не решат проблему прагматики целиком, поскольку «В каждом стихотворении есть места наибольшей художественной действенности, есть второстепенные и
есть соединительная ткань, при этом, вероятно, ощущение этой иерархии у читателей
разных эпох бывает разное» [Гаспаров, 2000,
с. 41]. Представления о жанровой норме также эволюционируют, она оказывается на разных отметках шкалы «буквальный – вольный
перевод». Варианты экстериоризации внутреннего переживания неисчислимы и подчинены законам когниции, порождаемыми культурой и развивающимися в ней. Один из ярких примеров вариантности экстериоризации – жанр детской сказки, берущей начало в
фольклоре, далее записанной и позднее отре-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
10
дактированной сообразно вкусам предполагаемой целевой аудитории. Когда в России появились издания неотредактированных сказок
Шарля Перро, читатели, привыкшие к прежним приглаженным и «отретушированным»
версиям, были потрясены их неприкрытой
жестокостью и мрачным колоритом. Эти «новые» старые сказки едва ли заслужат признание широкого круга современных читателей,
но современники их автора были готовы воспринять их именно такими. Примат прагматики постулируют С. Браун и М. Юл: «анализ
дискурса, конечно, включает работу с семантикой и синтаксисом, но главным образом это
работа с прагматикой» [цит. по: Воскобойник,
2004, с. 116].
Теория когнитивного диссонанса позволяет рассматривать оппозицию переводимости
/ непереводимости на фоне конкретной переводческой эпистемы, а не в рамках объективных отношений между ИЯ и ПЯ. Степень или
мера переводимости есть функция переводческой эпистемы. Поэтический текст, принадлежащий Миру Ценности, использует язык для
выражения переживания, а процесс перевода поэтического текста характеризуется доминирующей интенцией соответствия переживанию. Поскольку такое соответствие – переменная величина, которая бесконечно приближается к ускользающему абсолютному тождеУДК 81.373
ББК 81.00
ству, никогда не достигая его, критерии его лежат в области общегносеологических и собственно переводческих принципов адекватности. Соответствие переживанию как ключевая
интенция феноменологического тождества –
цель, на разном расстоянии от которой оказывается даже один и тот же переводчик в разные эпохи внутреннего времени ego.
Библиографический список
1. Воскобойник, Г.Д. Лингвофилософские основания
общей когнитивной теории перевода [Текст] : дис.
…д-ра филол. наук : 10.02.20 / Г.Д. Воскобойник. –
Иркутск, 2004. – 290 с.
2. Гаспаров, М.Л. Записи и выписки [Текст] / М.Л. Гаспаров. – М. : НЛО, 2000. – 387 с.
3. Гончаренко, С.Ф. Поэтический перевод и перевод поэзии: константы и вариативность [Текст] /
С.Ф. Гончаренко // Тетради переводчика. – М. :
Изд-во МГЛУ, 1999. – Вып 24. – С. 98-108.
4. Кружков, Г. Рассказ по картинке. О лимериках Лира и точном переводе // Стороны света. – 2012. –
№ 9. – Режим доступа : http://www.stosvet.net/9/
kruzhkov / (дата обращения : 14.04.2012).
5. Ушаков, Д.Н. Толковый словарь русского языка
Ушакова [Электронный ресурс] / Д.Н. Ушаков. –
2012. – Режим доступа : http://slovari.yandex.ru (дата обращения : 14.04.2012).
6. Эко, У. Сказать почти то же самое [Текст] / У. Эко.
– СПб. : Симпозиум, 2006. – 574 с.
7. Toury, G. How Come the Translation of a Limerick Can
Have Four Lines (Or Can It)? [Electronic resource] /
G. Toury. – 2008. – URL : http://spinoza.tau.
ac.il/~toury/works (дата обращения : 14.04.2012).
Т.И. Семенова
ФЕНОМЕН ОШИБКИ В КОГНИЦИИ, ЯЗЫКЕ И РЕЧИ
В статье анализируются лингво-когнитивные основания феномена ошибки.
Устанавливается модусный статус языковых единиц, вербализующих концепт ошибки.
Описывается когнитивная модель ошибочного действия и ее языковая онтология.
Ключевые слова: концепт; концептуализация; когниция; ошибочные когниции; ошибочное
восприятие; модус; когнитивная структура
T.I. Semenova
error phonomenon in cognition, and speech language
The article discusses cognitive aspects of the error phenomenon and highlights its linguistic dimension. The goal of the article is to reveal the cognitive status of the linguistic expressions encoding the concept of mistake. The phenomenon of error plays a crucial role in our self-understanding as
unified subjects of experience.
Key words: concept; conceptualization; cognition; erroneous cognitions; modus; cognitive structure; misperception
Вестник ИГЛУ, 2012
© Семенова Т.И., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
11
В когнитивном взаимодействии с миром
человек стремится к адекватному, правильному отражению действительности в сознании, но познание не может быть сведено только к положительному содержанию, познающий субъект не застрахован от невольных
ошибок, заблуждений, ошибочных суждений
и выводов, неумышленной лжи. В процессе
распознавания, идентификации, номинации
и характеризации некоторого явления и события человек одновременно его квалифицирует, интерпретирует, оценивает, выражает к
нему свое отношение, оставляя «следы» своей рефлексии в виде языковых знаков, в частности, посредством слов со значением отрицательной истинностной оценки, ср.: русс.
ошибка, ошибочно, ошибаться, заблуждение,
англ. mistake, wrong, error, fallacy, нем. fehlen,
Fehler, Fehlleistungen. Отклонения, нарушения, аномалии, к которым относятся и ошибки, играют заметную роль как в действии механизмов жизни и языка, так и в их познании
[Арутюнова, 1987]. Такие «дисфункциональные когниции» являются результатом своеобразного (свойственного именно данной личности) ошибочного способа переработки информации [Демьянков, 1994].
В философских исследованиях Э. Гуссерля «бытие» ошибки осмысляется в контексте феномена ошибочного восприятия
(misperception) [Гуссерль, 2001]. Психологическое описание ошибок впервые было предпринято З. Фрейдом. Ошибочные действия,
по Фрейду, не являются случайностями, они
представляют собой серьезные психические
акты, имеющие свой смысл. Ошибочные действия понимаются как компромиссные образования, создаваемые соответствующим сознательным намерением и частичным одновременным осуществлением бессознательного желания. Загадка ошибочных действий обусловлена, как подчеркивает З. Фрейд, интерференцией двух различных намерений, из которых одно можно назвать нарушенным, а другое нарушающим [Фрейд, 2010, с. 55]. В категории ошибочных действий (Fehlleistungen)
оказываются: оговорки (Versprechen) – когда,
желая что-либо сказать, кто-то вместо одного слова употребляет другое; описки – когда
то же самое происходит при письме, очитки (Verlesen) – когда читают не то, что напечатано или написано; ослышки (Verhören) –
когда человек слышит не то, что ему говорят.
Сюда же относятся определенные ошибкизаблуждения (Irrtümer) и целый ряд подобных явлений, имеющих различные названия
[Фрейд, 2010, c. 18]. В современной психологической науке ошибочное действие определяется как психопатология в обыденной жизни, краткий сбой в психической функции, когда вытесненное актуализируется в обход сознанию, или совершение другого действия
вместо задуманного [БПС, 2006]. В фундаментальном исследовании Д. Ризона под ошибкой
понимается в общем виде «любая ситуация,
при которой некая цепочка ментальных или
физических действий не достигает желанной
цели, и эта неудача не может быть приписана
случаю» [Reason, 1993, p. 31].
В рамках теории деятельности ошибочное
действие понимается как действие, выполненное вопреки плану [Норман, 2009]. Выявление
или, точнее, конституирование ошибки предполагает, по крайней мере, три различных плана: а) соотнесение с нормой или интенция на
норму и нормативное описание деятельности,
б) соотношение и связь цели и результата деятельности, и в) общее представление о способе преодоления «разрыва» и дальнейшем
развертывании деятельности. Во всех случаях
выделение «ошибки» предполагает: а) оценку действия как ошибочного, б) фиксацию категорий, в соответствии с которыми определяется ошибка, в) систему сопоставлений акта действия с образцами или проектами, в результате которой строится «схема» ошибки,
г) свертку полученной схемы в форму характеристики исходной деятельности и д) рефлексивно мыслительную оценку и квалификацию самой ошибки [Щедровицкий. URL :
http://www.kros.ru/_libr/ped_bibl/shedp005].
Таким образом, ошибка в научном познании
понимается как результат действия, совершенного неточно или неправильно, вопреки
плану, но самое главное, что полученный результат не соответствует намеченной или заданной цели.
Предметом лингвистического исследования концепт ошибки является в такой степени, в какой он может быть реконструирован
на основании семантического анализа соответствующих языковых единиц, отражающих комплекс представлений носителя языка об ошибочных действиях. В современном
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
12
английском языке номинации неправильных,
ошибочных ситуаций составляют существенный пласт языкового содержания, что свидетельствует о важности феномена ошибки в
жизни и в сознании человека. Среди номинаций ошибочных действий выявлены существительные, глаголы, прилагательные, устойчивые глагольные сочетания, фразеологизмы,
посредством которых категоризуются такие
сложные ментальные структуры, как заблуждения, сенсорные девиации, ошибки, ошибочные действия, способность познающего субъекта к самокоррекции: mistake, error,
aberration, bad idea, bloomer, blooper, blunder,
boner, boo-boo, bungle, clangor, confusion,
erroneous, erratum, fallacy, fault, faux pas, flaw,
flub, fluff, howler, gaffe, illusion, inaccuracy,
inadvertence, lapse, miss, muff, muddle, neglect,
omission, overestimation, oversight, slight, slip,
slip of tongue, slip up, solecism, underestimation,
glitch, screamer, screw-up, sin, transgression,
trespass, untruth, wrongdoing, wrongness. Все
вышеприведенные лексические единицы семантизируют оценочную квалификацию индивидом определенного объекта, его соотнесенность с идеализированной моделью мира, в которой отражаются такие значимые для
субъекта характеристики, как несоответствие
объекта оценки нормативному идеалу, несовпадение намеченного и достигнутого, отклонение от нормы истинностной оценки. Известно, что избирательность человеческого
восприятия отражается в стремлении говорящего закрепить в языке максимальное количество неординарных, ненормативных, аномальных явлений, разного рода девиаций, и,
как следствие, «словарный состав языка едва
ли не в большей степени отражает патологию,
чем норму» [Арутюнова, 1999, с. 83].
В концептуализации ошибочных действий
отражаются принципы, базирующиеся на человеческом восприятии мира, а именно: использование физического, конкретного опыта
для осмысления абстрактных оценочных концептов. Обратимся к этимологическим свидетельствам о когнитивных предпосылках концепта ошибки. Изначально, слово mistake было связано в англоязычном сознании с идеей
неправильного выбора ‘the error in the choice
of’ [OED, 1933]. Слово mistake является дериватом на основе заимствованного из исландского глагола taka и приставки mis-, которая
Вестник ИГЛУ, 2012
восходит к готскому missa в значении ‘wrong’
«неправильный». Слово error этимологически связано с латинским errāre и первоначально означало «поиски», «блуждания», выбор неправильного пути, что нашло отражение в словарных дефинициях, ср.: to take the
wrong path, to stray from one’s path, to astray,
to wander [EDEL, 1910], the action of roaming
or wandering, hence a devious or winding course
[OED, 1933]. Семантическая деривация от латинского errāre представлена значениями «идти в неопределенном направлении» → «идти
в неправильном направлении» → «ошибаться», «заблуждаться».
Значение движения является исходным
пунктом семантической деривации отрицательной оценки. Как специальный подтип
оценки, образованный по данной модели, выделяют слова, которые эксплицитно ссылаются на какую-то внешнюю норму, в частности,
слова со значением правильно или неправильно. Еще чаще в этой связи выступает развитие отрицательной оценки в глаголах с семой
действия, которое планировалось, и оценка
неудачного результата, ср.: русс. промахнулся,
нем. Fehler (промах, ошибка), fehlen (промахнуться, ошибиться) и verstoßen промахнуться, нарушить норму). На этой модели также
базируется развитие слов ошибка, ошибаться, производных от славянского корня шиб– удар, где приставка обозначает непопадание. Та же самая мотивировка лежит в основе
польского chybic не попасть в цель, не удаться и chyba – ошибка [Анштатт, 1999]. Следует
отметить, что синонимы ошибки, такие, как
промах, просчет этимологически также связаны с идеей стрельбы и других действий,
требующих точности в вычислении, достижения цели, а само слово ошибка восходит
к церковнославянскому ошибати «промахнуться, ударить мимо цели» [Черных, 2007].
Итак, по народным представлениям, запечатленным в наивных картинах мира разных
языков, ошибка осмысляется как блуждание
в неопределенном направлении, выбор неправильного пути, как промах, непопадание в
цель, о чем свидетельствуют глаголы и существительные споткнуться на ровном месте,
сбиться (с пути), зайти в тупик, свернуть с
правильного пути, заблудиться в трех соснах,
оплошать, перепутать, обознаться, выбиться из колеи, идти по ложному следу, насту-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
13
пать на одни и те же грабли, stumble, slip, X
is on (has taken) the wrong track / path, X is on
(has gotten on) a false track, X has gone astray,
X strayed from the true path [LLA, 2005]. Совершение ошибки метафорически уподобляется
неловким движениям, в результате которых
человек может поскользнуться, оступиться,
споткнуться, запнуться, ср.: I was completely
wrong-footed; I fell flat on my face the last time
I tried; She stumbled over the speech [MEDAL,
2007]. Представление об ошибке в обыденном
сознании как о своего рода препятствии оказывается, говоря словами Н.К. Рябцевой, «антропоцентричным, субъектно-ориентированным,
ценностным, аксиологически и модально связанным, императивным, креативно заряженным» [Рябцева, 2000, с. 214-224]. Важно отметить, что явления, которые концептуализируются в языке как реальные или потенциальные препятствия, описываются словами и выражениями, содержащими в своем значении
внутреннее, неявное или явно выраженное
отрицание, подразумевающее оценку (остановки и ошибки в работе, сбой, оплошность,
огрехи, упущение). Их объединяет идея нанесения вреда, причинения ущерба, возможность отрицательных последствий, и в этом
заключается деструктивный аспект ошибки. С
другой стороны, понимание ошибок как своего рода преград, преодоление которых позволяет достигать цели, концептуализирует путь
к знаниям, способствует продвижению к намеченной цели, ср.: Science progresses by trial
and error, by conjectures and refutations [BNC.
URL : http://www.natcorp.ox.ac.uk]; In the
past, a new sister has learned mainly through
observation of those more experienced, and then,
through trial and error, has developed her own
style of ward management [Ibid].
Дискурсивной реализацией ошибочной
ситуации может служить пример ниже, в котором представлена денотативная ситуация
(мужчина зашел в бар, чтобы обналичить
чек), оценка этого действия как ошибочного
(это было ошибкой), и та положительная альтернатива, которую надо было выбрать (надо было обналичить чек, не заходя в бар),
ср.: He was telling himself it had been a mistake
to come into the bar. He should have gone immediately to the desk and cashed his check and
left [Chase, 2004]. Любая
������������������������
ошибочная деятельность, как отмечает В.М. Труб, может быть
проинтерпретирована универсальной формулой отрицания ‘не Р, a Q’, где элемент Р соответствует ожидаемому правильному действию, а Q – тому, которое было предпринято вместо Р [Труб, 2008]. Поскольку совершение любого действия означает выбор между какими-то альтернативными возможностями или просто действием и его отсутствием,
высказывание равносильно утверждению, что
выбор был сделан неправильно, при этом неосуществившаяся положительная альтернатива указана в том же предложении или ближайшем контексте. Содержание ошибки, т. е. конкретное действие, являющееся предметом интерпретации, получает разное синтаксическое
оформление, оно может быть обозначено герундием, вводимым предлогами of или in, ср.:
«Have you entered her in nursery school?». She
made a mistake one night of suggesting that Deborah saw too little of her parents and lacked the
sense of security they should give her [Cheever,
2003]; I sat with the phone in my hand and wondered if I’d made a horrible mistake in agreeing
to this break [Chase, 2001]. �����������������
Конкретное�������
������
содержание������������������������������������
оцениваемого�����������������������
�����������������������������������
действия��������������
����������������������
эксплицирует�������������
ся��������������������������������������
�������������������������������������
также��������������������������������
�������������������������������
�����������������������������
�����������������������������
подчиненном������������������
�����������������
инфинитивном�����
����
обороте, ср.: He was telling himself it had been a
mistake to come into the bar [Ibid]. Еще одним
обозначением���������������������������
ошибочной�����������������
��������������������������
ситуации��������
����������������
являют�������
ся����������������������������������������
���������������������������������������
имена����������������������������������
���������������������������������
������������������������������
�������������������������������
пропозитивным������������������
�����������������
значением��������
, ������
вводимые����������������������������������������
предлогом������������������������������
���������������������������������������
in, обозначающие�������������
�������������������������
не����������
������������
само�����
���������
дей����
ствие�����������������������������������������
, �������������������������������������
���������������������������������������
область������������������������������
�������������������������������������
, сферу�����������������������
����������������������������
деятельности����������
����������������������
, ср������
��������
.: Also, at about this time, I made a mistake in business and lost several thousand dollars for the firm
I work for [Cheever, 2003]; If you and your committee make a mistake in college affairs the results are usually not disastrous [Shaw, 2005].
Имя ситуации может быть обозначено именем ее участников, которые являются коммуникативно значимыми, предметное имя в таких случаях обозначает свернутую пропозицию, ср.: «You mean you believe me? You don’t
think I’m lying?���������������������������������
»��������������������������������
He looked at me, his hands rubbing his knees. «told you: I don’t make mistakes
about people» [Chase, 2004]. Ошибаться в людях имеет пресуппозицию ‘делать неправильные суждения о людях’, ‘ошибаться в оценке
их поступков’ и др.
Важно отметить, что ситуация ошибки
оказывается когнитивно сложной, она включает, как минимум, два события: одно событие имеет место в действительности, а вто-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
14
рое представляет собой ментальную обработку этого события познающим субъектом, ср.:
Hesitating, I lowered the gun. That was a mistake
[Chase, 2004]. Предложения выше (Я опустил
пистолет. Это было ошибкой) соотносятся,
по сути, с одной и той же ситуацией, только
первое описывает денотативный аспект ситуации, а второе представляет собой ее оценочную интерпретацию, процесс вторичной
концептуализации, связанный с осмыслением
признаков, т. е. содержит «косвенную номинацию события» [Зализняк, 2006, с. 545]. Весь
ход нашего рассуждения подводит к мысли
о том, что в концепте ОШИБКА / MISTAKE
структурировано знание оценочного характера. Квалификация действий, положений дел
как ошибочных имеет когнитивный статус
модусной ситуации. Модусная, или оценочная, категоризация по своей природе связана с онтологией человеческого сознания, его
интерпретирующей функцией и воспроизводит оценочную модель мира [Болдырев, 2005,
с. 32-33]. По своему типу модусная ситуации
интерпретации действия как ошибочного относится к ментальному (эпистемическому)
модусу отрицательной истинностной оценки [Арутюнова, 1988, с.123], который, в свою
очередь, входит в группу рационалистических, нормативных оценок [Арутюнова, 1999,
с. 199]. Нормативная оценка (правильный / неправильный; корректный / некорректный) относится к вторичным, «квазиистинностным»
оценкам в силу того, что «значение соответствия действительности, т. е. истинности, является для понятия правильности производным от значения нормативной оценки действия» [Там же. С. 575]. Наличие нормы есть
условие и предпосылка оценки; при этом норма может задаваться как действительная, принятая самим действующим и в этом смысле
как фактическая, либо как возможная (проектируемая) и удерживаемая только самим квалифицирующим. Однако сама норма в деятельности весьма относительна: нормальной
будет всякая деятельность, приводящая к результату, соответствующему намеченным целям. Оценка действия по соответствию правилу переносится на его итог и тем самым преобразуется в истинностную оценку суждения.
Слова ошибка, нарушение, заблуждение, погрешность, неправильность, входят в концептуальное поле «антинормы», так как они наВестник ИГЛУ, 2012
зывают негативно оцениваемую аномалию,
нарушение нормы, правила, и в целом, уклонение от концепта правильности, идеи должного. Концепт правильности, сформировавшийся на базе целенаправленных действий,
ориентирован, преимущественно, на результат: правильность характеризует логические
следствия, выводы, заключения, итоги, решения [Там же. С. 585].
Диапазон ситуаций, которые подводятся говорящим под категорию ошибочных, чрезвычайно вариативен, поскольку интерпретационные предикаты, среди которых и предикаты
ошибки, «сами по себе не обозначают никакого
конкретного действия, а служат лишь для оценочной интерпретации другого, вполне конкретного действия, представляемого как уже
совершенное кем-то и образующего пресуппозицию данного глагола» [Апресян, 2004].
Важной составляющей ошибочной ситуации
являются ее отрицательные последствия, которые зачастую имеют деструктивный характер не только для самого ошибающегося, но
и для других людей, ср.: A referee’s mistake
lost them the match against Auckland [BNC.
URL : http://www.natcorp.ox.ac.uk]; The
Government wants them to find out more about the
sort of error that leads to tragedies such as the
Chernobyl blast in Russia [Ibid]. Когнитивная
природа ошибки раскрывается лишь из системы мыслительных операций, которые к ней
привели, и тех, которые приводят к ее исправлению [Kenaan, 1999]. Рефлексия над совершенным действием, его оценка как ошибочного, номинируется ментальными глаголами
из сферы знания, мнения, понимания realize,
understand, think, know, ср.: Graig realized that
somehow he had been in error in his judgment of
Brenner’s script [Shaw, 2005]; In the back of her
mind was the feeling she had somehow made a
mistake that threatened her whole way of living
[Chase, 2004]. В обыденном сознании ретроспективность для анализа ошибок важна для
того, чтобы извлечь из них урок, осознать, что
привело к ошибочному результату и не повторять таких ошибок в последующем, ср.:
He was right, of course; it had been a mistake,
and one which she had no intention of repeating
[Ibid].
Общее свойство ошибочного поведения заключается в том, что ошибку нельзя совершить сознательно, она может быть осознана
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
15
только ретроспективно, т. е. в момент совершения ошибочного действия человек не знает,
что оно ошибочно [Кустова, 2000]. Эта особенность ментального состояния человека профилируется на системном уровне через признак ‘неосознаваемость субъектом ошибочности действия в момент его совершения’, который актуализируется как you do not realize that
you are making a mistake [LLA, 2005]. Именно
внутреннее состояние субъекта является главным отличием ошибки от нарушения. Тот, кто
нарушает правило, норму, закон ЗНАЕТ (или,
по крайней мере, должен знать, об этом). Тот,
кто совершает ошибку, НЕ ЗНАЕТ и не может
знать (иначе бы ошибок никто никогда не делал). Ошибку, в отличие от нарушения, нельзя запланировать, ее нельзя совершить сознательно, намеренно. Нарушение имеет социальный характер, в основе которого лежит неправильное выполнение или невыполнение
правил, законов, норм, требований, которые
устанавливаются другими людьми [Кустова,
2004, с. 233].
Итак, в лингвистическом аспекте феномен ошибки является сложной ментальной
структурой, которая имеет модусную природу. Сквозь призму модуса ошибки отражается
когнитивно-оценочная деятельность человека по соотнесению событий с некоторой идеализированной моделью мира, в которой отражаются значимые для субъекта характеристики, такие, как несоответствие объекта оценки
нормативному идеалу, несовпадение намеченного и достигнутого, отклонение от нормы истинностной оценки. В высказываниях с модусом ошибки выражается нормативная оценка действия, а не истинностная оценка суждения.
Библиографический список
1. Арутюнова, Н.Д. Типы языковых значений : Оценка. Событие. Факт [Текст] / Н.Д. Арутюнова. – М. :
Наука, 1988. – 341 с.
2. Арутюнова, Н.Д. Язык и мир человека [Текст] /
Н.Д. Арутюнова. – 2-е изд., испр. – М. : Языки русской культуры, 1999. – 896 с.
3. БПС – Большой психологический словарь [Текст] /
под ред. Б.Г. Мещерякова, В.Г. Зинченко. – СПб. :
Прайм-Еврознак , 2006. – 627 с.
4. Гуссерль, Э. Картезианские медитации [Текст] /
Э. Гуссерль // Собр. соч. / пер. с нем. В.И. Молчанова. – М. : Дом интеллектуальной книги, 2001. –
141 с.
5. Зализняк, А.А. Многозначность в языке и способы ее представления [Текст] / А.А. Зализняк.– М. :
Языки славянских культур, 2006. – 672 с.
6. Историко-этимологический словарь современного
русского языка [Текст] / П.Я. Черных. – М. : Рус. яз.
– Медиа, 2007. – Т. 2. – 559 с.
7. Кустова, Г.И. Типы производных значений и механизмы языкового расширения [Текст] / Г.И. Кустова. – М. : Языки славянской культуры, 2004. –
472 с.
8. Норман, Д. Дизайн промышленных товаров [Текст]
/ Д. Норман. – М. : Вильямс, 2009. – 384 с.
9. НОСС – Новый объяснительный словарь синонимов русского языка [Текст] / под общ. рук. акад.
Ю.Д. Апресяна. – 2-е изд., испр. и доп. – М.; Вена : Языки славянской культуры; Венский славистический альманах, 2004. – 1488 с.
10. Падучева, Е.В. Семантические исследования (Семантика времени и вида в русском языке; Семантика нарратива) [Текст] / Е.В. Падучева. – М. : Языки
русской культуры, 1996. – 464 с.
11. Рябцева, Н.К. Язык и естественный интеллект [Текст]
/ Н.К. Рябцева. – М. : Academia, 2005. – 640 с.
12. Фрейд, З. Ошибочные действия : Введение в психоанализ / З. Фрейд; пер. с нем Г.Б. Барышниковой.
– М. : АСТ МОСКВА, 2010. – 253 с.
13. Щедровицкий, П.Г. От «психологии ошибки» к
«психологии развития» [Электронный ресурс] /
П.Г. Щедровицкий. – Режим доступа : http://www.
kros.ru/_libr/ped_bibl/shedp005/index.php. (дата обращения : 06.04.2012).
14. BNC – British National Corpus [Electronic resource].
– URL : http://www.natcorp.ox.ac.uk (дата обращения : 06.04.2012).
15. Chase, J.H. A Lotus for Miss Quon [Text] / J.H. Chase.
– M. : Менеджер, 2004. – 224 р.
16. Cheever, J. Selected Prose [Text] /J. Cheever. – M. :
Менеджер, 2003. – 304 р.
17. CIDE – Cambridge International Dictionary of Current
English [Text]. – Cambridge : Cambridge Univ. Press,
1995. – 897 р.
18. Dailey, J. Northen Magic [Text] / J. Dailey. – New
York : Harlequin Books, 1986. – 187 р.
19. EDEL – An Etymological Dictionary of the English
Language [Text] / ed. By Walter. W. Sheat. – Oxford :
Clarenton Press, 1910. – 1108 р.
20. Kenaan, X. Subject to Error : Rethinking Husserl’s
Phenomenology of Misperception [Text] / X. Kenaan
// International Journal of Philosophical Studies.–
1999. – Vol. 7 (1). – P. 55-67.
21. LLA – Longman Language Activator [Text]. –
Edinburgh : Person Education Limited, 2005. – 985 р.
22. MEDAL – Macmillan English Dictionary for Advanced
Learners [Text]. – Macmillan : Publishers Limited,
2007. – 1115 р.
23. OED – The Oxford English Dictionary. A New English
Dictionary on Historical Principles [Text] : in 12 vol. –
Oxford : Clarendon Press, 1933. – Vol. 7. – 987 р.
24. Reason J. L’erreur humaine [Text] /J. Reason. – P. :
Decouverte, 1993. – 368 p.
25. Shaw, I. Nightwork [Text] / I. Shaw. – СПб. : Антология, КАРО, 2005. – 448 р.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
16
УДК 81.00
ББК 81.00
А.М. Каплуненко
Federal / federalism: от концепта к понятию и термину
В статье рассмотрены основные этапы эволюции форм знания с точки зрения семиотической триады «концепт – понятие – термин». В качестве иллюстрации этого процесса представлен анализ эволюции содержания предиката federal и имени federalism.
Ключевые слова: концепт; понятие термин; Дискурс Различий; Дискурс Согласования;
Дискурс Экспертного Сообщества
A.M. Kaplunenko
From the concept to the term:
semiotic evolution of the nomination ‘federal / federalism’
Semiotic evolution of ‘federal / federalism’ has been studied herewith. I demonstrate how the concept has evolved into a notion and eventually into a term within the relatively short period of the
American political history.
Key words: concept; notion; term; Discourse of Differences; Discourse of Concord; Discourse of
Expert Community
Цель настоящей статьи – проследить этапы
эволюции форм знания, стоящих за предикатом federal и именем federalism, и сделать выводы о закономерностях эволюционной триады «концепт – понятие – термин» в целом. Задачи такого исследования требуют в первую
очередь определить отношение к элементам
триады и контексту их функционирования.
О различиях понятия и концепта, равно как
и об отсутствии необходимости их разграничения, написано столько, что перечисление
аргументов и контраргументов заняло бы не
один десяток страниц. Тем не менее, предпочтения, стоящие за рассуждениями сторон,
сводимы к двум точкам зрения, если принимать во внимание поставленную цель исследования:
1. «Концепт» связан с чувственным, в то
время как «понятие» – с интеллектуальным
восприятием мира и его категоризацией. Эта
точка зрения обычно возводится к концептуализму П. Абеляра, первому, кто сформулировал соответствующее различие в терминах
раннего ренессанса.
2. «Концепт» и «понятие» нецелесообразно разграничивать, потому что в английском языке, из которого заимствовано слово,
оно одновременно означает «понятие». Действительно, исследователи, пишущие на анВестник ИГЛУ, 2012
глийском языке, употребляют concept там, где
перевод на русский язык требует слова «понятие», например: …concept of identity that I,
so far, have kept somewhere on the sideline …
(Whitehead) – … понятие тождества, которое
я������������������������������������������
держал�����������������������������������
�����������������������������������������
пока������������������������������
����������������������������������
на���������������������������
�����������������������������
задворках�����������������
��������������������������
рассуждений�����
����������������
; Estrangement, Shklovski insists, is the concept capable of mediating all conflicting viewpoints…
(Armande) – Как утверждает Шкловский,
«остраннение» – �������������������������
понятие������������������
, ����������������
способное�������
������
примирить конфликтующие точки зрения; … with
otherness being another key concept of his mainstream ideology…(Gourmette) – «�������������
другость�����
» яв���
ляет��������������������������������������
еще����������������������������������
�������������������������������������
одно�����������������������������
���������������������������������
ключевое��������������������
����������������������������
понятие������������
�������������������
его��������
�����������
(������
Бахтина) научной идеологии»…
Однако следует заметить, что в логике и
точных науках предпочитают использовать
слово notion, которое имеет более строгое значение. Его терминологическая встроенность
в синтаксис логических рассуждений подтверждается существованием характерных
номинаций, в частности, bring under the notion
– «подводить под понятие», которая универсальна для многих языков [Берестов, 2005].
Можно предположить, что в английском языке 2 слова, выражающих «понятие», одно из
которых (concept) функционирует в гуманитарных, другое (notion) – в точных науках. Но
© Каплуненко А.М., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
17
это – только предположение, требующее проверки на целевых выборках.
Те, кто склонен различать концепт и понятие, описывают их взаимодействие, развивая
абеляровское противопоставление «чувственное vs. интеллектуальное». Типичную формулировку дает Н.Н. Болдырев: «Понятие –
это рациональный, логически осмысленный
концепт… Другими словами, различия между концептом и понятием обусловлены самим
различием теоретического и обыденного познания…» [Болдырев, 2000, с. 24].
В аналогичных определениях нельзя не заметить допущение, граничащее с ошибкой.
«Теоретическое познание» ассимилируется с «научным»; отсюда ставшие привычными номинации «научное понятие» и «понятие науки». Но семиотическим инструментом
науки является не понятие, а термин – разумеется, если полагать последний, вслед за
П.А. Флоренским, как семиотическую сущность [Флоренский, 1989]. В таком случае
триада «концепт – понятие – термин» может
быть представлена в эволюционном плане, и
различия будут явлены как результат восхождения к основным формам знания. Кратко
охарактеризую этапы такого восхождения.
Начать следует с определений, выражающих основные особенности речевой деятельности, характерные для каждой из форм знания. Речевую деятельность, в которой преобладает концепт, уместно определить как Дискурс Различий (ДР). Уточняя известное определение В.З. Демьянкова, в котором указано
на свойство дискурса организовываться вокруг концепта, подчеркну, что ДР организуется вокруг феноменологических признаков концепта; отсюда различия в точках зрения коммуникантов. Участникам дискурса
приходится либо преодолевать эти различия в
процессе взаимодействия, либо укреплять их,
формируя устойчивые конфликтные зоны речевой деятельности.
В новой истории Европы выделяется эпоха,
в которую ДР господствовал, по крайней мере, в письменных источниках. Это – время ренессанса. От Игнация до Н. Кузанского рассуждения богословов и философов весьма симптоматичны: споры, опровержения точек зрения оппонентов при помощи прямых иллокуций типа «N заблуждается, когда говорит P»,
«N неверно называет (явление S)», «A суть P,
а не R, как утверждает N» и т. п. По свидетельствам историков, в эту эпоху также были
широко распространены устные поединки богословов, проходившие на главных площадях
крупных европейских городов в присутствии
большого количества зрителей-слушателей
[Неретина, 1999; Чанышев, 1988]. Признаки агональных речевых стратегий регулярно присутствуют и в более поздних трактатах, в которых народившийся протестантизм
остро полемизирует с католицизмом (типичный пример – произведения Дж. Милтона и
Ф. Бэкона).
Представляется, что есть прямая связь
между унитарным характером знака той эпохи [Фуко, 1999], с одной, и господством ДР
и концепта, с другой стороны. Неразрывная
связь означающего и означаемого не оставляет возможностей для семиотического маневра, для взаимного приспособления знаков
коммуникации. Различия точек зрения становятся непреодолимыми, если никто из участников спора не соглашается отказаться от собственных аргументов в пользу оппонента.
В следующую за ренессансом эпоху классицизма общественное сотрудничество становится необходимым условием поведения.
К кооперации вынуждают более сложные, совершенные средства производства. Начинается господство Дискурса Согласования (ДС),
участники которого стремятся к утверждению
общей точки зрения, по крайней мере, в жизненно важных областях деятельности. Характерно, что именно в этот период появляются и
прочно обосновываются в научном и практическом сознании принципы рационализма. ДС
организуется вокруг понятия, содержание которого представляет собой совокупность признаков, отобранных из концептов и принятых
в результате общественной конвенции.
Процесс переработки концепта в понятие
может занимать весьма продолжительное время. Что касается научной сферы, показатеьные примеры даются в известной книге Т. Куна [Kuhn, 1967]. Становление таких признанных нынче понятий, как «кислород», «рентгеновские лучи», «лейденская банка», начиналось в контексте ДР, в контексте которого обнаруживаются все признаки противительных
пропозиций (см. выше). Так, до Лавуазье кислород именовали словосочетаниями «горючий / живой / зеленый / голубой газ», оспари-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
18
вая каждую альтернативную номинацию. Английское название X-rays поначалу не принимали, называя идею Рентгена «замысловатым трюком» (an elaborate hoax). «Лейденская
банка», понятие наиболее специфичное из названных трех, неоднократно переименовывалось одним из известных естествоиспытателей в области электричества Б. Франклином
[Ibid]. Только многолетняя позитивная практика убедила оппонентов в том, что все три
наименования отражают признаки, способные согласовать разные точки зрения.
Заключительный этап эволюции форм знания характеризуется образованием термина в
контексте Дискурса Экспертного Сообщества
(ДЭС). Участники ДЭС объединены профессиональными целями. Характер этих целей
необходимо уточнить следующим образом:
профессиональная цель формирует единый
горизонт интерпретации понятия, на котором,
как правило, заданы однозначные параметры
сущности, выбранной в качестве объекта исследования или производственного освоения. Чтобы пояснить это весьма общее определение, приведу в качестве примера понятие
«скорость», которое в ДС известно в формулировке «расстояние, преодоленное движущимся телом за единицу времени». В ДЭС появляется терминологическое уточнение: «…
за единицу времени при условии, что последнее стремится к нулю». Таким образом, появляется чисто профессиональный ориентир, а
именно, достижение более высокой скорости
путем фиксации расстояния и уменьшения
времени, затраченного на его преодоление.
Так наука и профессиональная деятельность
откликаются на практикосообразные ценности современного общества, среди которых
сокращение времени производства, действие
на опережение играют ключевую роль: ведь и
спенсеровское survival of the fittest «выживает сильнейший» переформулировано А. Тоффлером в survival of the fastest «выживает быстрейший» [Toffler, 1996].
Господство термина, по мнению М. Борна,
начинается в последней трети XIX в. и совпадает с прорывными открытиями физики, которые стимулировали бурный рост новых областей науки [Борн, 1960]. Однако нельзя не
учитывать цикличный характер терминологических «взрывов»: М. Борн указывает, что
еще механика И. Ньютона способствовала
Вестник ИГЛУ, 2012
стремительному развитию терминов не только в физике, но также в философии и других
естественных науках [Там же], равно как и в
прикладных, производственных сферах. Поскольку активное образование новых терминов продолжается до сих пор, необходимы более подробные сведения о характере и закономерностях этого процесса, сбор и обсуждение которых не входит в задачи настоящей
статьи.
С целью полноценной иллюстрации того, как работает эволюционная триада «концепт – понятие – термин», выбраны характерные контексты предиката federal и имени
federalism, начиная с 1787 г. Этот выбор обусловлен в первую очередь возможностью точного указания на историческое начало ДР. В
1787-1788 гг. в газетах Нью-Йорка были опубликованы 85 статей А. Гамильтона, Дж. Мэдисона и Дж. Джея. Статьи позже составили знаменитый «Федералист», политическую
платформу одноименной партии, благодаря которой была разработана и ратифицирована Конституция США. Обсуждение принципов федерализма проходило в обстановке
ожесточенной, принципиальной полемики со
сторонниками конфедеративного устройства
страны. Типичные признаки ДР проявлялись
во множестве имен и дескрипций, подчеркивающих феноменологические акценты участников. Вот несколько характерных примеров:
1. … this obnoxious rule of the natural
aristocracy [federal government]… will deprive
us of a government of our own choice, constructed by ourselves… (DeWitt). ���������������
Содержание концепта FEDERAL GOVERNMENT сведено к
признаку «правительство естественной аристократии», хотя сторонники федерализма не
полагали его в качестве ведущего.
2. … as it were described, what the constitution creates is one whole state and a national government… ���������������������������
(��������������������������
Clinton�������������������
). Это наиболее популярная интерпретация содержания концепта FEDERAL���������������������
����������������������������
GOVERNMENT����������
��������������������
ПРОТИВНИКАМИ ФЕДЕРАЛИЗМА. Такая интерпретация аргументировать против федерального устройства страны, потому что идеологически national����������������������������
������������������������������������
���������������������������
government�����������������
неминуемо сводилось к пугающему американцев сверхцентрализму, характерному для многих стран Европы, в первую очередь, для Великобритании. Поскольку протест против авторитарно-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
19
го устройства бывшей метрополии был главной причиной войны за независимость 17751783 гг., интерпретационное уравнение ������
federal government = national government оказалось
эффективным приемом контраргументации в
ДР конфедератов.
3. Mr Wilson suggested a happy epithet of
a Federal Republic, the secret conclave to curtail the absolute rights of a free people (Warren).
Еще один – весьма характерный – прием аргументации против федерализма: указание на
содержание концепта FEDERAL REPUBLIC
как стилистическую увертку федералистов,
скрывающую авторитарную сущность соответствующего государственного устройства.
Показательно позиционирование идеального
образа и реального содержания при помощи
разных артиклей: A Federal Republic – the ���
secret conclave.
Интерпретанты знаков federal government и
federal republic в ДР конфедератов преимущественно восходят к жупелу сверхцентрализации, влекущей за собой ущемление гражданских и личных свобод населения. Соответствующие номинации весьма разнообразны. Кроме приведенных выше, употребляются имена Monarchy, Aristocracy, Oligarchy (всегда –
с заглавных букв), дескрипции consolidated
system / state / government, heterogeneous
phantom, imprimatur of the personal rights / Press
/ conscience, perversion of the (civil) rights, state
monopoly, unlimited dictum / rule etc. От автора к автору, протестующих против федерализма, репертуар номинаций разнится. Таким образом, за именами и дескрипциями, замещающими federal government и federal republic,
стояли типичные концепты, семиотические
сущности, несущие феноменологические различия (пусть на фоне идеологического единства интерпретант), не имеющие устойчивых
средств вербализации.
В ДР сторонников федерализма наблюдается аналогичный разброс интерпретант. Достаточно сказать, что в Конституции США, текст
которой всецело отражает идеи и принципы
федерализма, отсутствует предикат federal,
равно как и имя federalism. Господствуют дескрипции, характеризующие содержание концептов FEDERAL GOVERNMENT FEDERAL
REPUBLIC, но избегающие их прямого именования. В большинстве своем они имеют структуру government / republic that + clause, напри-
мер: a government that the persons administering
it be approved by the people, a government that
be derived from the great body of the society /
has been well organized and well executed /
appointed indirectly only by the people / derived
from the supreme authority in each state etc. Аналогично: a republic that forms one nation by the
will of the majority of the people of the United
States / by no means disregards the public good /
nourishes liberty and faction / has established the
fair scheme of representation / admits a common
passion or interest will etc. Даже в статьях авторов «Федералиста» такие номинации не образуют семантической целокупности. Они появляются порознь; этим, возможно, объясняется
большое количество статей, ибо в каждой из
них акцентируется по преимуществу какой-то
один признак.
Примечательны
способы
контраргументации по линии предикатов federal vs.
national. В отличие от конфедератов федералисты апеллируют к диалектической связи
их содержаний. Вот типичное высказывание
Дж. Мэдисона: In requiring more than a majority,
and particularly, in computing the proportion by
States, not by citizens, it departs from the national,
and advances towards the federal character: In
rendering the concurrence of less than the whole
number of States sufficient, it loses again the
federal, and partakes of the national character.
Конфигурации аргументативных, равно как и
пропагандистских высказываний, позиционирующих federal и national, весьма неустойчивы и выдают все признаки ДР.
Представляется, что переход от ДР к ДС и,
соответственно, от концепта к понятию ознаменован появлением имени federalism, в котором онтологизуются согласованные признаки.
Очевидно, ДС в США не мог не нести выраженных оценочных смыслов в силу противостояния конфедератов и федералстов, которое,
как известно, получило силовое разрешение
в пользу последних после гражданской войны 1861-1864 гг. Отследить начало регулярного употребления имени federalism трудно.
Тем не менее, правомерно полагать, что оно
приобрело соответствующее содержание в результате самороспуска партии федералистов и
ее слияния с частью республиканцев в 1812 г.
Это время знаменательно еще одним актом
общественного согласия – принятием республиканцами основных положений программы
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
20
федералистов и формированием так называемой American System, идеологической версии
социально-экономического развития страны
[АРТ, 1989].
Таким образом, появляются новые условия семиозиса, способствующие формированию содержания понятия, а именно, a mode
of government that unites separate states so as
to allow each to maintain its own fundamental
political integrity (Webster). Различия в оценках остаются, но они выступают на фоне единой номинации и касаются только отношения коммуникантов к соответствующей форме государственного устройства. Противники
считают, что federalism raises a new source of
corruption / attends to the States, not to the people
/ leads to interference in free trade. Сторонники настаивают на том, что federalism protects
national trade / stimulates industry / reasonably
regulates tariffs etc. [Buck Yearns, 1984]. Очевидно, что разночтения содержания понятия
отсутствуют, они есть только в оценках последствий функционирования объекта (формы общественно-политической практики),
стоящего за понятием.
Характерно, что с незначительными частными изменениями вышеприведенная дефиниция входит во все известные толковые словари английского языка, начиная с OED. Выбор составителями OED высказываний, иллюстрирующих употребление имени в период с конца XVIII по середину XIX вв. очень
показателен. Так, Э. Берк включает это имя в
ряд с другими наименованиями политических
течений в якобинской Франции: We see every
man that the jacobins chuse to apprehend …
conveyed to prison … whether he is suspected of
royalism, or federalism, moderantism, democracy
royal… Р. Саути использует имя, оценивая вероятные последствия соответствующего государственного устройства для Великобритании: federalism would have been too loose
[a system if it had been chosen to govern the
United Kingdom]. Наконец, известный поэт,
аболиционист, но одновременно ярый противник федерализма Дж. Уиттер не без удовольствия пишет о политической атмосфере в
США середины XIX в.: State after state revolted
from the ranks of federalism [OED, 1933]. Таким образом, весьма разные интерпретаторы
употребляют единое имя federalism, не споря о его содержании, но выражая различные
Вестник ИГЛУ, 2012
оценки значимости стоящего за ним объекта
в системе общественной практики. ДР уходит
в область, не связанную более с содержанием
понятия federalism.
На заключительном этапе эволюции образуется термин federalism, имеющий весьма сложную дефиницию: mode of political
organization that unites separate polities within
an overarching political system in such a way as
to allow each to maintain its own fundamental
political integrity. Judicially, federalism is based
on: 1) written constitution, 2) noncentralization,
3) areal division of power, 4) elements
maintaining union, 5) elements maintaining
noncentralization, 6) elements maintaining the
federal principle [Oxford dictionary of law,
2003]. Примечательно, что и предикат ederal
уходит в область институциональных номинаций, связанных с признаком 6 вышеприведенной дефиниции. Он участвует в наименованиях многочисленных институтов федеральной власти: the Federal Reserve Bank, the
Federal Trade Commission, The Federal Bureau
of Investigation etc. Юридический статус каждой из таких организаций определен в соответствии с Конституцией, причем, неизменно
присутствует признак of the central government
of the United States, закрепляющий терминологический статус предиката. Очевидно, что
носители ДЭС уплотняют содержание понятий federal и federalism признаками, имеющими профессиональное значение, релевантными для юридической практики (ср. с анализом
термина «скорость» выше).
Проведенный анализ лингвосемиотической
эволюции предиката federal и имени federalism
позволяет сделать следующие выводы:
1. Отмеченные в начале статьи исторические пики функционирования концепта (ДР),
понятия (ДС) и термина (ДЭС), вероятно могут устанавливаться на более коротких промежутках времени, если речь идет о семиотических событиях, связанных с эволюцией отдельных единиц языка и мышления.
2. Концепт, понятие и термин – три формы знания, отображающие эволюционное
движение от этапа, на котором есть общая область на интенциональном горизонте сознания, но нет общепринятых единиц номинации
(ДР, концепт), к этапу преодоления различий
в знаниях и принятия единой номинации (ДС,
понятие) и, наконец, к заключительной фор-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
21
ме знания, отображающей интересы и предпочтения соответствующего профессионального сообщества (ДЭС, термин).
3. Эволюция знания подчиняется закону
обратно пропорционального соотношения содержания и объема семиотической сущности
[Горский, 1960]. У концепта огромный объем, если учитывать количество потенциальных признаков содержания. Однако само содержание весьма бедное, потому что каждый
участник ДР позиционирует преимущественно один признак. Содержание понятия уплотняется, ибо процесс его согласования требует
включения, по крайней мере, нескольких признаков, способных служить основой семантического консенсуса; соответственно, сужается объем понятия, из которого уходят все признаки, не попавшие в область семиотического
консенсуса. Наконец, термин отличает узкий
объем и очень плотное содержание, включающее большое количество релевантных для
профессионального сообщества признаков.
4. В современных условиях семиозиса
вполне возможно диалектическое развитие
знания по схеме «от термина к понятию». Термин, появившийся в ДЭС в результате «принудительных» семантических процедур (например – использование морфемного состава мертвых языков), может быть приведен к
понятию в научно-популярном дискурсе, который является разновидностью ДС. Типичным примером такого развития знания является термин «кибернетика», изобретенный
Н. Винером и многократно приведенный к понятию благодаря большому количеству пояс-
няющий его содержание публикаций в 19501960-х гг. Ясно, что установление закономерностей такой диалектики знания требует отдельного исследования.
Библиографический список
1. Берестов, Г.П. Понятие в свете теории межкультурной коммуникации [Текст] / Г.П. Берестов //
Вестник Московского университета. Сер. 7. Философия. – 2005. – № 4. – С. 45-59.
2. Болдырев, Н.Н. Когнитивная семантика [Текст] /
Н.Н. Болдырев. – Тамбов : Изд-во ТГУ, 2000.
3. Борн, М. Физика в жизни моего поколения [Текст]
/ М. Борн. – М. : Прогресс, 1960.
4. Горский, Д.С. О понятии [Текст] / Д.С. Горский //
Вопросы философии. – 1960. – №1. – С. 80-96.
5. Неретина, С.С. Слово и текст в средневековой культуре. Концептуализм Абеляра [Текст] /
С.С. Неретина. – М. : Гнозис, 1999.
6. Флоренский, П.А. О термине [Текст] / П.А. Флоренский. – М. : Наука, 1989.
7. Фуко, М. Слова и вещи [Текст] / М. Фуко. – СПб. :
А-cad, 1999.
8. Чанышев, А.И. Площадные дискуссии в средневековой Европе [Текст] / А.И. Чанышев. – М. : Мир,
1988.
9. American Political Thought (APT). – L. : PrenticeHall, 1989.
10. Kuhn, Th. The structure of scientific revolutions [Text] /
Th. Kuhn. – Chicago : Univ. of Chicago Press, 1967.
11. W. Buck Yearns [Text] / W. Buck // Yearns. The Confederacy on the offensive. – Singapore : Simon and
Schuster, 1984.
12. A History of the United States. – Boston : Houghton
Mifflin, 1994. – Vol. 1, 2.
13. Oxford English Dictionary on Historical Principles. –
L., 1933. – Vol. 6.
14. Oxford dictionary of law. – Oxford : Market House,
2003.
УДК 81
ББК 83.07
Л.М. Ковалева
Предложения в сентенциональном поле:
как нам развивать синтаксис?
Предлагается перейти от вербоцентрической концепции лексического синтаксиса, которая
соответствует грамматике слушающего, к концепции сентенционального поля, которая
соответствует грамматике говорящего.
Ключевые слова: вербоцентрическая концепция; сентенциональное поле; значение
предложения; когнитивная модель предложения
© Ковалева Л.М., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
22
L.M. Kovaleva
Sentences in sententional field: how should we develop synax?
I suggest that verbal-centric conception of lexical syntax that corresponds to the grammar of Listener should be changed into conception of sententional field that corresponds to the grammar of
Speaker.
Key words: verbal-centric conception; sententional field; sentence meaning; Idealized Cognitive
Model
Слово и предложение, две главных номинативных единицы языка, неравноправны перед лицом лингвистической науки. В то время
как в лексикологии выделяются такие аспекты как: «проблема слова, как основной единицы языка, типы лексических единиц; структура словарного состава языка; функционирование лексических единиц; пути пополнения и развития словарного состава; лексика и
внеязыковая действительность» [ЛЭС, 1990,
с. 259], в синтаксисе на первом месте все еще
остается изучение сочетаемости и порядка
слов внутри предложения, а потом уже – общие свойства предложения как самостоятельной единицы языка [Там же. С. 448]. Синтаксис развивается как продолжение морфологии, и в последнем отечественном «Введении
в общий синтаксис» он определяется как «наука о строении сочетания и предложения» [Тестелец, 2001, c. 22]. И все это несмотря на то,
что вождь такого могущественного направления современного языкознания, как генеративистика, Н. Хомский еще более полувека назад «перевернул трапецию» и провозгласил
предложение центральной единицей языка.
Причина, на наш взгляд, заключается в
том, что лингвисты до сих пор не нашли способа описать значение предложения, на основании которого можно было бы структурировать бесконечное количество предложений в
обозримую систему на содержательных и одновременно на синтаксических основаниях.
Вторая половина XX в. прошла под знаком лексического (семантического) синтаксиса, который отвел ведущую роль в организации предложения глагольному предикату. Начиная с Л. Теньера и Ч. Филлмора, синтаксисты в разных терминологических системах и с определенными различиями в целеполагании, настаивали на том, что глагол,
явившись в предложение, определяет значение последнего. В результате бурно развивались исследования предложения со стороВестник ИГЛУ, 2012
ны лексикологии: создавались различные семантические классификации глаголов при
помощи методов синтаксической субкатегоризации (Ю.Д. Апресян, Г.Г. Сильницкий),
устанавливалась зависимость между семантикой субъекта и объекта и значением глагола (А.А. Уфимцева, В.Н. Жигадло), с другой
стороны в интересах синтаксиса были выдвинуты теории лексико-грамматической организации высказывания (В.Г. Гак), теория семантического согласования именных актантов и предикатов (Н.Д. Арутюнова), предложено лексикографическое толкование ядра
предложения, лежащее в основе теории диатез и залогов (А.А. Холодович, В.С. Храковский и др.), развивалась концепция скрытых
категорий (С.Д. Кацнельсон), смысловая организация предложения исследовалась в терминах актантов (Т.Б. Алисова, В.В. Богданов,
Л.М. Ковалева).
На этом пути были свои достижения: теоретические заключались: а) в признании неразрывной связи предложения и его лексического наполнения; б) в развитии теории валентности, которая начиналась как учение о
связи между словами, но уже в 80-х гг. понималось как связь между смыслами, независимо от способа формальной репрезентации зависимых от глагола членов предложения. Это,
в свою очередь, вело к стиранию границ между сложноподчиненным и простым предложением. В основе трансформационного ряда может лежать как формально простое предложение (Он принес яблоки; Он принес поесть; Он
принес, что дали), так и сложноподчиненное
предложение (Он слышал, что звонит колокол;
Он слышал звон колокола; Он слышал колокол).
Была изучена организация пропозитивнономинативного конституэнта предложения
со многими лексико-семантическими группами глаголов на русском, английском и немецком языках. Создан первый словарь «Русские
глагольные предложения. Эксперименталь-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
23
ный синтаксический словарь» под редакцией Л.Г. Бабенко. В нем таксономия синтаксиса строится на основе более простой системы
– таксономии глаголов, или предикатов, которая представляет собой результат категоризации мира в статике*.
Подход к предложению со стороны слова
оказался полезен лексикологии в том смысле, что он позволил изучить синтаксические
свойства глагола, его синтаксис, но не объяснил механизм порождения предложения.
Дальнейшее развитие этого направления
останавливается из-за неясности в решении
таких сложных вопросов как полисемия слова и предложения и отношения между многозначным словом и предложением.
Хотя большинство глаголов многозначно,
все синтаксисты обговаривают, что они объединяют в один ряд предложения только с одним и тем же основным значением глагола.
Это значит, что «большинство, если не все
в эмпирические смысловые классификации
глаголов, строятся на основании молчаливой
презумпции, будто лексемы глаголов действительно включают только одну классификационную сему» [Касевич, 1983, с. 18].
На деле это означает, что в группу предложений, скажем, с глаголами понимания включаются предложения, типа Отец понял / осознал суть происходящего; Отец догадывался, в чем суть происходящего. При их анализе можно заметить семантические оппозиции по некоторым признакам глагола. В стороне остается огромный пласт предложений,
номинирующих ту же ситуацию понимания, в
частности
Отец уловил / ухватил, в чем суть происходящего;
Отец увидел, в чем суть происходящего;
Отец нашел (в чем) суть происходящего;
Отец пришел к выводу, что суть происходящего в том, что…;
Отец стоял на том, что суть происходящего.
* Предложения в словаре структурируются по двум основаниям:
1) «на основе семантического суперклассификатора (природа
которого не совсем ясна – Л.М.) выделяются предложения действия, деятельности, состояния, отношения, бытия»,
2) «на основе категориально-лексической семантики
глаголов-предикатов и совокупности существенных типовых
дифференциальных признаков – предложения с семантикой
движения, говорения, физического состояния и т. п.» (Предисловие).
Эти предложения или остаются вне интересов исследователя, потому что они организуются предикатами других семантических
групп, или же эти глаголы нужно включать в
одну семантическую или лексическую группу глаголов, и, следовательно, считать их, по
крайней мере, синонимами, хотя они не считаются таковыми в словарях синонимов. Наиболее общепризнанное объяснение (если его
все-таки дают) – это многозначные глаголы,
которые в одном из своих значений становятся глаголами понимания. В любом случае, как
отмечал Дж. Лайонз, надежды исследователей объяснить значение всех предложений на
основе знания относительно небольшого количества ядерных предложений [Lyons, 1977.
S. 468] явно не оправдываются.
Чтобы разработать методику собственно синтаксического анализа значения предложения следует соотнести его через сознание говорящего с миром, т. е. с ситуацией,
которую оно категоризует. И подобно тому,
как значение слова не складывается из суммы значений составляющих его частей, значение предложения не сводится к сумме значений составляющих его слов: предложение,
как и слово, понимается сегодня холистично, т. е. как знак, обладающий неделимым
смыслом. Это соответствует общему положению современной философии, что «целое
всегда больше суммы его частей». Более того, «…в новой картине мира и языка», – писал академик Ю.С. Степанов, – «мир состоит не из ,,вещей”, размещенных в пустом пространстве; мир состоит из ,,фактов”, или ,,событий”; каждое событие описывается ,,атомарным” предложением…» [Степанов, 1998,
с. 289]. Мир, представленный как совокупность событий и фактов, становится живым,
многомерным, и, следовательно, язык как отражение живого мира не может теперь рассматриваться иначе, как живая система, источником которой является ее постоянное функционирование. Именно поэтому вопрос о содержательной стороне предложения стал особенно актуален во второй половине XX в. Такое
направление движения – от значения к форме
– составляет основу грамматики говорящего,
которая противопоставлена грамматике слушающего с ее движением от формы к содержанию.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
24
Соотнося предложение с ситуацией в мире, следует учитывать, что в предложении отражается не ситуация во всех ее объективных
связях в мире, а лишь то, что (и как) в этой
жизненной ситуации осмыслил говорящий.
Как справедливо заметил в свое время В. Скаличка, «предложение не способно предсказать бесконечную сложность единичной ситуации – оно может только указать (при помощи слов) ее опорные точки» [Skalička, 1948.
S. 35]. Следовательно, можно говорить не
о зеркальном отражении, а лишь об определенной корреляции между языковой формой
предложения и стоящей за ней когнитивной
структурой. Синтаксическая репрезентация
имеет в своей основе принципы унификации
и специализации. В основе когнитивного подхода лежит постулат об исходной когнитивной
мотивированности языковой формы, которая
в определенной степени «отражает» стоящую
за ней когнитивную структуру.
Ч. Осгуд, описывая особенности грамматики говорящего, зарождавшейся на основе семантического синтаксиса и составляющей базу функционального подхода, сравнивает процесс порождения предложения со структурой
дерева. Ствол – содержание является основой
дерева, «стержнем», на котором все держится. Именно со «ствола», со значения, начинает говорящий, а заканчивает он тем, что придает форму этому значению «листьями», т. е.
словами. При таком подходе предложение как
единица значения предстает как сложная номинация ситуации.
Если значение предложения определять через его отношение к категоризуемой им ситуации действительности, то это значение удобно называть «семантической ситуацией». Этот
термин использовал еще В.Г. Гак, определивший ситуацию как «совокупность элементов,
присутствующих в сознании говорящего»*
[Гак, 1971, с. 81 (курсив наш – Л.К.)]. Сегодня
ближе всего к определению значения предложения подошел Дж. Лакофф в своем понятии
прототипической ситуации, которую он назвал «идеальная когнитивная модель» (ИКМ)
– Idealized Cognitive Model. Например, понимания может включать следующие признаки:
«одушевленный Субъект (в уме и светлой па* Под элементами ситуации понимались «дискретно выделенные при ее восприятии» предметы, процессы и их презентации [Гак, 1971, c. 80].
Вестник ИГЛУ, 2012
мяти), Восприятие (чувственное или ментальное), воспринимаемое Событие и его Осмысление».
Предложения, категоризующие некую идеализированную ситуацию, поддаются изучению в терминах прототипической семантики.
Ситуация в мире может быть прототипической и репрезентироваться в языке не одним
единственным способом в зависимости: а) от
самой ситуации и ее потенциальных вариантов и б) от понимания (осмысления) этой ситуации говорящим. Признаки, организующие
прототипы, извлекаются говорящим из окружающего мира в результате его восприятия и
осмысления. Они не связаны участием в оппозициях, они могут быть не очень четкими,
но это лишь открывает путь к поискам какогото перехода к предмету или явлению, в котором признак выражен ярче.
Каким же образом структурируется огромное количество предложений в языке? Слова объединяются в семантические, лексикосемантические, тематические и синтаксические группы, синонимические ряды. А предложения? Каким образом понятие идеализированной когнитивной модели предложения
поможет лингвистам структурировать синтаксические конструкции (предложения)?
Необходимо ввести какую-то единицу, объединяющую предложения в ряды на основе
содержательных признаков. Близость слова и
предложения как номинативных знаков позволяет экстраполировать на предложение понятие семантического поля Трира и Вайсгербера, которые пользовались терминами Wortfeld
и semantishes Feld (словесное поле и семантическое поле) и которому мог бы соответствовать предлагаемый нами термин «сентенциональное поле» (СП) (Satzfeld, англ. sentence
field).
Под семантическим, или понятийным, полем Й. Трир, как известно, подразумевал «понятийную сферу» (Sinnbezizk, Begriffsfeld),
«круг понятийного содержания языка» [Trier,
1931. S. 1-4]. Эта идея близка представлению когнитивной лингвистики о том, что членение структуры языка соответствует языковой картине мира. Поскольку понимание человеком действительности предопределено по объекту и способу членения самим человеческим сознанием, основная задача исследования понятийного (концепту-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
25
ального) содержания языка сводится к установлению форм и способов членения языковой структуры (Sprachinhaltsforschung ist
Gliederungsforschung [Ibid. S. 175]).
Сентенциональное поле (СП) образуется предложениями, объединенными на основе общности смысла. Каждое СП покрывает
определенную концептуальную область, к изучению которой можно подойти ономасиологически. Общность смысла СП определяется
общностью их пропозитивно-номинативного
конституэнта. Концептуальная область домена, которому принадлежит СП, имеет название «движение», «казуативность», «восприятие», и СП соответственно называется «СП
предложений, категоризующих ситуацию
движения / восприятия / понимания». В основе СП лежит то, что Л. Вайсгербер и Й. Трир
назвали «куском, вырезанным из понятийного
содержания языка» [Weisgerber, 1953. S. 91],
т. е. обобщенная ситуация, которая в терминах
когнитивной лингвистики называется прототипической ситуацией (ИКМ по Дж. Лакоффу). Особо подчеркнем, что предложения объединяются в СП не на основе общности глагола (иначе предложения с бояться и испытывать страх не попали бы в одно СП) и даже
не на основе общности глагольных предикатов, хотя в центре СП обычно находятся предложения с предикатами одной семантической
группы.
Вернемся к списку предложений, категоризующих ситуацию понимания. Все вместе они
составляют СП понимания (список открытый). В центре находятся предложения с предикатом понимать. Это прототипическая конструкция для номинации ситуации понимания, она самая частотная, самая точная и понятная, самая экономная и неизбыточная.
На основании каких признаков ситуации понимания говорящий использует другие предикаты? Ведь все ситуации сами по себе (и тем более их осмысление данным говорящим), хоть на йоту, но отличаются друг от
друга. Даже поверхностный анализ позволяет
выделить следующие признаки:
поскольку понимание происходит в результате восприятия, то оно (восприятие) должно быть очень внимательным, целенаправленным, продолжительным, наконец. Отсюда широкое употребление предикатов восприятия в
предложениях, категоризующих понимание;
восприятие мимолетно, его результаты
мгновенно исчезают из памяти, поэтому их
надо ловить, хватать и не упускать из виду.
Отсюда широкое употребление в предложениях с семантикой понимания глаголов хватания, улавливания. Отсюда же и этимологические связи между русскими глаголами понять, поймать, иметь;
понимание в прямом и в переносном смыслах требует движения по какому-то пути –
мысленному или материальному, поэтому
предикаты движения часто употребляются
при категоризации ситуации понимания;
на пути, который ведет к пониманию, приходится что-то открывать и выводить на «свет
божий», что-то раскапывать, поэтому в предложениях понимания задействованы предикаты физических действий типа открыть, обнаружить, раскопать;
понимание может «прийти» как бы случайно, отсюда предложения с предикатами типа
наткнуться, найти.
момент истины – это в определенной степени есть момент остановки, и предикаты типа остановиться (на чем-то) употребляются
достаточно широко. Отсюда, вероятно, и объяснение связи между англ. stand и understand,
нем. stehen и verstehen.
Из этого следует, что признаки, по которым говорящий категоризует ситуацию, могут идти по разным направлениям. Как замечает Дж. Тейлор, «в принципе любой элемент (node) в цепочке расширенных значений может быть источником любого числа
расширенных значений (meaning extentions)»
[Taylor, 2003. S. 111]. Именно этот факт помогает объяснить, каким образом язык ухитряется обозначить весь бесконечный континуум
действительности.
Полагаем, что предложенные понятия значения предложения и сентенционального поля помогут развитию синтаксической науки
в сторону грамматики говорящего и откроют
новые перспективы в изучении главной номинативной единицы языка.
Библиографический список
1. Гак, В.Г. Семантическая структура слова [Текст] /
В.Г. Гак. – М. : Наука, 1971.
2. Касевич, В.Б. Фонологические проблемы общего и
восточного языкознания [Текст] / В.Б. Касевич. –
М. : Наука, 1983. – 295 c.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
26
3. ЛЭС – Лингвистический энциклопедический словарь [Текст] / гл. ред. В.Н. Ярцева. – М. : Советская
энциклопедия, 1990. – 685 с.
4. Степанов, Ю.С. Язык и метод. К современной философии языка [Текст] / Ю.С. Степанов. – М. : Языки русской культуры, 1998. – 784 с.
5. Тестелец, Я.Г. Введение в общий синтаксис [Текст]
/ Я.Г. Тестелец. – М., 2001. – 800 c.
6. Lyons, J. Semantics [Text] / J. Lyons. – London : CUP,
1977. – V. 1-2.
7. Scalička, V. The Need for a Linguistics of la Parole
[Text] // Recueil Linguistique de Bratislava / Scalička
V. – 1948. – V. 1. – P. 21-38.
УДК 81-11
ББК 81.00
8. Taylor, J.R. Linguistic Categorization [Text] / J. Taylor.
– 3rd ed. – OUP-NY., 2003. – 308 p.
9. Trier, J. Das sprachliche Feld: Eine Auseinandersetzung
[Text] // Neue Jahresberichte für Wissenschaft und
Jugendbildung / J. Trier. – 1934, Bd.10. – S. 428-449.
10. Trier, J. Das deutsche Wortchatz im Sinnbezirk des
Verstandes [Text] / J. Trier. – Heidelberg, 1931.
11. Weisgerber L. Vom Weltbild der deutschen Sprache.
Die inhaltberzogene Grammatik. I Halbband [Text] /
L. Weisgerber. – Düsseldorf, 1953.
В.И. Алексеев
HOMO LOQUENS И РЕЛИГИОЗНАЯ КАРТИНА МИРА
В данной статье предпринимается попытка реконструкции религиозной картины мира,
позволяющей по-новому взглянуть на сложный мир «человека говорящего». Человек здесь
рассматривается в теоантропокосмической парадигме, свойственной русской философской
школе всеединства. Онтологическая теория языка позволяет по-новому взглянуть на
взаимоотношения гносеологии и онтологии, раскрывает вербальную и символическую природу
культуры, показывает человека как уникальную среду рождения и обитания творческого
слова.
Ключевые слова: философия языка; теолингвистика; теоантропокосмическая парадигма;
онтологическая теория языка; ономатология божественного
V.I. Alexeev
HOMO LOQUENS AND THE RELIGIOUS PICTURE OF THE WORLD
In this article the author undertakes an effort to reconstruct the religious picture of the world that
allows to show in a complicated inner world of the «speaking person». A human being is seen in here
in theo-anthropo-cosmic paradigm that was developed by the Russian philosophical school. Ontological theory of language allows to introduce in a new way the relations between gnoseology and ontology, demonstrates verbal and symbolic nature of culture, shows homo loquens as an unique place
where the creative word is born and dwells.
Key words: philosophy of language, theolinguistics; theo-anthropo-cosmic paradigm; ontological
school of language; onomatology of the Divine
Характерной чертой познания реальности
на рубеже XX-XXI вв. является установка на
переход от позитивного знания к глубинному,
выраженному в синтезе научного, философского, художественного и религиозного знания о человеке и его мире, утрачиваемого на
путях, характерных для современной культуры дегуманизации и секуляризации. По наблюдению современных историков и философов культуры, современная цивилизация переживает кризис, связанный с результатами
грандиозного эксперимента Нового времени –
построения культуры без религии – и возвраВестник ИГЛУ, 2012
щения к вопросу о взаимоотношениях культуры и религии, европейской цивилизации и
христианских ценностей.
В последние годы внимание некоторых
лингвистов сосредоточено на изучении языковой картины мира (= «наивная картина мира»), включающей в себя идею о том, что картина мира, предлагаемая языком, отличается от «научной» и что каждый язык рисует
свою картину, отличающуюся от той, которую
описывают другие языки. По утверждению
А.А. Зализняк, реконструкция языковой картины мира составляет одну из важнейших за© Алексеев В.И., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
27
дач современной лингвистической семантики
[Зализняк, 2006].
Наряду с языковой картиной мира, возникает необходимость реконструкции иных картин, составляющих сложный мир человека
и отраженных в языке, понимаемом не только узко лингвистически, но и в самом широком смысле как метаязык – одна из форм рефлективного осознания культуры, «построение
моделей и метамоделей, или более общих моделей («моделей моделей») процессов, происходящих в культуре» [Постовалова, 2011, с. 3].
Одним из удачных опытов в этом направлении назовем словарь констант русской культуры, созданный Ю.С. Степановым [Степанов, 2004].
Таким образом, обращение к изучению религиозной картины мира не представляется чем-то экстраординарным или экзотическим. Тем более, что религиозная вера является одной из самых интимных, глубинных
областей человеческого бытия. Особая же
специфика в данном случае заключается в том,
что в религиозной сфере человек занимается
«описанием неописуемого», т. е. апеллирует к
миру метафизическому, выходящему за рамки материальной реальности, что, в свою очередь, определяет особую методологическую
базу исследования, диктуемую особым в религиозном контексте пониманием человеком
себя и своего места в мире, а также особым
представлением о природе языка, которым он
описывает религиозную картину мира.
Речь идет об онтологическом подходе в
философии языка, позволяющем «расширить контекст исследования языковых проблем и выйти за традиционные логикогносеологические рамки, вернув тем самым
человека в мир бытия, где нет искусственных
преград между человеческой мыслью и Сущим, и где сама мысль осознается в изначальной коренной связи с живым Логосом» [Степаненко, 2006, с. 11]. Такой подход не должен
вызывать удивления – его новизна только кажущаяся: онтологический подход в изучении
языка уходит корнями в глубокую древность,
получает развитие в патристическую эпоху
Восточной христианской церкви и оформляется в среде русской философии всеединства.
Современная философия языка в последние
годы обратилась к этой традиции, осмысляя и
трансформируя ее в контексте последних до-
стижений в знание о языке, что нашло отражение в работах В.И. Постоваловой [Постовалова, 1995], В.А. Степаненко [Степаненко,
2006] и др.
В контексте религиозной картины мира мы
рассматриваем человека как homo loquens –
«человек говорящий», поскольку здесь он выступает не как элемент некой философской
системы, но как тот, кто эту картину создает и
описывает, т. е. репрезентирует себя в теоантропокосмической парадигме, осознавая себя и свое место в отношении к Божественному началу, как Его творение и в отношении к
остальному творению – космосу, частью которого является. Теоантропокосмический подход высветляет не только многомерность человека, но и многомерность используемого
им языка. Анализ каждой из частей такой парадигмы и складывается в религиозную картину мира.
История мировой культуры зафиксировала множество религиозных идей и верований,
некоторые из которых и сегодня имеют своих последователей и систематизации которых
посвящено огромное число исследований. В
данном случае мы обращаемся к Христианству, которое лежит в основании европейской
цивилизации. Изложение систематического
учения основных христианских конфессий –
православие, католичество и протестантизм
– не входит в нашу задачу. Здесь мы рассматриваем Христианство как таковое­, основывая наше исследование на главном источнике христианского вероучения – Библии. Также необходимо подчеркнуть, что, поставив
целью реконструкцию религиозной картины
мира, мы не ставим перед собой задачи исследования во многом надуманного конфликтного противопоставления знания и веры, науки
и религии.
В наше время не вызывает сомнения факт,
что выход человека на «мировую сцену» имел
долгую многоступенчатую историю. Долгий путь «очеловечивания» является объектом интенсивных научных исследований и,
чем больше мы узнаем об этом процессе, тем
меньше остается у нас уверенности в точности реконструкции нашего «генеалогического древа». Существует ли одна линия, указывающая на наше происхождение, или было
несколько центров, где возник человеческий
вид? И, прежде всего, где мы поставим хро-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
28
нологическую межу, после которой можно говорить о «человеке»? Существовало ли постепенное преобразование животного в человека и если homo sapiens произошел от «гоминидов», т. е. человекоподобного вида, то как
это произошло? Эти вопросы, совершенно не
обязательно обидные для верующего, до сих
пор не имеют однозначных ответов.
Антропологи определяют некоторые анатомические и культурные характеристики, по
которым мы можем говорить о первом человеке как уникальном феномене, занявшем совершенно эксклюзивное место в мире: форма и размер черепа, прямохождение, использование огня, формирование традиций, первоначальная форма производства, использование инструментов и, наконец, – возникновение языка. Кристоф Шенборн, вслед за немецким философом Хансом-Эдуардом Хэнгстенбергом (Hans-Eduard Hengstenberg), считает, что таким поворотным моментом является «способность к объективности», т. е. способность заглянуть дальше своих непосредственных жизненных интересов и нужд и осознать себя, других людей и окружающий мир
таким, каким он есть: «я не просто имею чувства; я также могу их осознать, подойти к ним
«объективно» и «работать» над ними, т. е. посмотреть на себя сверху» [Schönborn, 2007,
p. 119].
«Конститутивную черту человека составляет его способность к рефлексии, или деятельности самопознания, направленной на осмысление своего духовного мира» [Постовалова, 2011, с. 3]. Другими словами, речь идет об
этике и ответственности, которые невозможно объяснить на генетическом уровне, что и
составляет одну из неразрешимых трудностей
материалистической философии. Религиозная же философия говорит, что этики и ответственности не может быть без трех составляющих: сознания, души и свободной воли. Совершенно логично, следовательно, предположить существование ментального или духовного принципа в человеке, который в философской традиции обычно называют «душа».
Именно душа делает человека человеком, хотя ее существование, разумеется, не может
быть эмпирически доказано.
С осознанием человеком души связано возникновение культуры, получившей первое воплощение в погребальных обрядах (например,
Вестник ИГЛУ, 2012
знаменитое погребение «мальчик в цветах» в
Тешик-Таше времен неандертальцев), которые свидетельствуют о вере человека в то, что
душа должна быть бессмертной. То, что тело
материально и является частью общей эволюции материи, не входит в противоречие с христианской верой: душа не может быть продуктом эволюции и, как учит церковь, создана непосредственно Богом по Его «образу и подобию» (Быт 1: 26). Человек материален, был
взят из «праха земного» и это роднит его со
всеми живыми существами, но он становится человеком и этим изымается из их порядка
только когда Бог «вдунул в лице его дыхание
жизни» (Быт 2: 7).
Чт. е. человек? Это «цыган на краю вселенной», как назвал его нобелевский лауреат по
физике Ж. Моно в знаменитой книге Chance
and Necessity [Monod, 1974]. Этот вопрос звучит и со страниц Библии: «Чт. е. человек, что
Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты
посещаешь его?» (Пс 8: 5). Отвечая на него,
христианская традиция показывает человека
как венец творения, его высшую точку и цель,
единственное творение, которое Бог создал
«для Себя». Человек не только один из объектов природного мира, он, прежде всего, его
субъект: по словам Бердяева, «Человек живет
в природном мире и должен определять свое
отношение к нему. Но тайна человека в том,
что он не только природное существо и необъясним из природы. Человек есть также личность, т. е. духовное существо, несущее в себе
образ божественного» [Бердяев, 1995, с. 301].
В религиозной картине мира мир человека
теоцентричен – человек осознает себя и свое
предназначение в отношении к Богу, своему
Творцу, остальное же творение антропоцентрично – существует для человека и зависит
от него. Человек является центром мира, возвышающимся над всеми вещами и «таящим
разгадку мира» [Бердяев, 1989, с. 294]. Способность к рефлексии дает человеку возможность познания вселенной, а тот, кто постигает космос, сам должен быть космосом, через познание вмещать его в себя. Это позволило русской философии всеединства говорить
о человеке как о «малой вселенной», микрокосмосе.
Образ человека-микрокосмоса – «вселенной в миниатюре», – основанный на идее творения человека из материи «этого мира», яв-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
29
ляется одной из главных идей, составляющих
религиозную картину мира. Размышляя о библейской истории о творении человека, Григорий Нисский называет его «микротеос» – «малый Бог». Однако не следует думать, что эта
идея принадлежит только религиозному средневековью: некоторые современные ученые
находят ей подтверждение в новейших научных открытиях.
Например, размышляя о материи и ее первичных элементах, профессор астрофизики
А. Бенц (Swiss Federal Institute of Technology)
пишет следующее: «Карбон и аксиды в нашем
теле происходят из горящих гелием старых
звезд. Немного перед этим, в момент взрыва суперновой, два силиконовых ядра смешались, чтобы возникло железо в нашей крови.
Кальций наших зубов сформирован из аксида
и силикона в момент появления суперновой.
Флюорид, которым мы каждый день чистим
зубы, появился посредством редкого обмена
нейтрино с неоном, а иодин нашей щитовидной железы произошел в результате захвата
нейтронов перед рождением суперновой. Мы
самым непосредственным образом связаны с
развитием звезд, и мы сами являемся частью
истории космоса» [Schӧnbron, 2007, p. 117].
Весь материальный мир присутствует в человеке и связан с ним таинственными узами,
посредством которых и сам человек связан
с миром, присутствует в нем, в самых великих и микроскопических явлениях материи –
бесконечно малом мире атома и неизмеримо
огромном мире галактик. В человеке, однако,
присутствует и другое измерение: сотворение
его по образу и подобию Бога, свидетельствует о присутствии в нем начала, позволяющего
ему участвовать в таинственной жизни Бога,
понимаемом в Христианстве как святая Троица и таким образом участвовать в замысле Бога относительно остального творения – мира.
Человек сотворен как микрокосмос – динамичный и творческий центр вселенной – и
это определяет его задачу в мире как активное творческое преображение мира изнутри,
где творчество понимается не только как творение культуры, но как гуманизация, «спасение» мира от зла и страдания. В творческих
актах человек наследует своего Творца, сотворившего мир Словом: «В начале было Слово,
и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно
было в начале у Бога. Все через него начало
быть» (Ин 1:1-3). Божественное Слово или Логос (греч. – Λόγος) здесь понимается не номиналистически, но библейски, где даже человеческие слова имеют независимую энергийную
природу. В начале книги Бытия в истории, повествующей о творении мира, повторяющийся рефрен «И сказал Бог: да будет...» означает божественную динамическую творческую
мощь и премудрость (здесь мы не касаемся различных интерпретаций этого слова как
Христа – Бога-Слова или Софии, Премудрости Божией, имея в виду только ветхозаветное
понимание божественного Слова): «Повсюду
в Ветхом Завете мы встречаем идею о могущественном, творческом слове. Даже человеческим словам свойственна определенная активная сила; насколько же более это относится к Богу!» [Barclay, 1975, p. 29].
Как было сказано выше, в религиозной картине мира человек определяет свое место, исходя из отношения к Богу и к творению. Это
отношение динамичное и творческое и здесь
уместно говорить не просто о человеке, но человеке, вступающем в диалог, о homo loquens
– «человеке говорящем».
Одним из ключевых элементов христианского учения является выделение категорий
обращения и общения (греч. – koinonía), как
понятий онтологических, определяющих сам
способ существования каждого бытия. Ничто
существующее не может быть понято само из
себя, в совершенной изоляции, как бытие индивидуальное. Даже Бог – Святая Троица –
пребывает в вечном общении лиц и их соотношении. Божественное бытие исключает нарциссическую сосредоточенность на себе хотя
бы потому, что Бог есть источник всего, что
существует. Именно поэтому, беря начало в
Боге, каждое бытие реализуется в отношении
к «другому» и онтологически имеет природу,
выражающуюся в отношении. Вне категории
общения Бог предстает как великий Одиночка и христианская церковь еще во II в. именно
поэтому отвергла гностицизм, придерживавшийся этой идеи, как ересь [Hryniewicz, 2004.
S. 24].
В мышлении о Боге как о Троице божественных Лиц необходимо осознавать ограниченность и беспомощность человеческих возможностей и возвращаться к языку библейских текстов и древней христианской традиции, который, прежде всего, есть язык доксо-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
30
логии (греч. dóksa – «слава»), выражающий
славу Богу за то, что Он совершил для мира
в деле его творения и, затем, – его спасения.
Необходимо, как говорят современные богословы, заново открыть первоначальный характер этого языка, его мудрость и актуальность.
Доксологические высказывания, выраженные в исповедании веры (например, в молитве «Символ веры», лат. – Credo), не являются
абстрактными дефинициями или описаниями:
их целью было и есть самораскрытие человека для восприятия всеобъемлющей реальности Бога. Доксология обращена прежде всего
к Живому Богу, обращается и обращает к Нему, не исчерпываясь при этом языковой формой молитвы и поклонения: доксологией может быть любая форма мышления, действия,
имеющие характер призывания Бога, а именно – Его святого Имени.
Призывание (эпиклеза) – это «знак доверия к Богу и благодарности Ему» [Hryniewicz,
2009. S. 12]. Вот почему богословы считают,
что сакраментальная эпиклеза является определяющей чертой церкви: церковь неустанно призывает Бога. В катакомбах, где первые
христиане скрывались от преследований, одним из наиболее распространенных изображений была фигура молящейся женщины
«Оранты» с поднятыми к небу руками, символизирующей наиболее свойственное состояние человеческой души. Чем ближе Бог становится человеку, тем более Его укрывает непроницаемая темнота. «Интенсивность этого
присутствия вбирает в себя внимание мысли
и свидетельствует о том, что инициатива исходит только от Бога <...> Бог непреодолимо
притягивает душу, поскольку в этом двустороннем диалоге Он есть сторона любящая»
[Evdokimov, 1986. S. 142].
С этой богословской идеей перекликаются мысли так называемых философов«диалогистов»: М. Бубера, Ф. Розенцвайга,
О. Розенштока-Хюсси и М. Бахтина. Центральная идея философии Бубера – фундаментальная ситуация существования «Я» с другой личностью и со всем, что окружает его, в
том числе и с миром в целом, как «со-бытия».
Бубер противопоставляет отношения «Я-Ты»
и «Я-Оно», где первое – любовный «диалог»,
живое межличностное отношение, характеризующееся взаимностью, равенством, прямоВестник ИГЛУ, 2012
той и постоянным присутствием, а второе –
отношение повседневное, утилитарное.
Изучая ветхозаветные тексты, Бубер пришел к пониманию Бога как вечного «Ты», постигаемого не рациональным путем, но через
конкретное, личное взаимоотношение «Я» с
людьми, животными, природой и произведениями искусства. Он справедливо считал, что
Библия есть фиксация диалога, совершающегося между человеком и Богом. Это не мертвая
книга, а живая речь, в которой вечное «Ты»
прошлого становится настоящим для того,
чей слух эту речь воспринимает. Для создания
отношений «Я-Ты» с Богом, личность должна
быть открыта на такого рода отношения: Бог
приходит в ответ на эту открытость, которая
сама по себе есть призывание. Буберовская
точка зрения близка христианскому пониманию этой темы. Как в работах Бубера, так и в
высказываниях отцов церкви отражена сложная структура отношений «адресат-адресант»
библейских текстов: «Бог не приказывает: Бог
призывает к слышанию и принятию решения»
(Втор 6:3-4).
Рефреном к мысли Бубера звучат слова русского философа-«диалогиста» М.М. Бахтина
из его книги о Достоевском: «Быть – значит
общаться диалогически. Когда диалог кончается, все кончается. Поэтому диалог, в сущности, не может и не должен кончиться. В плане своего религиозно-утопического мировоззрения Достоевский переносит диалог в вечность, мысля ее как вечное со-радование, солюбование, со-гласие... Один голос ничего не
кончает и ничего не разрешает. Два голоса –
минимум жизни, минимум бытия» [Бахтин,
1994, с. 473]. Такая схема диалога встречается в Библии неоднократно и представляет собой не просто литературный прием, но и своего рода матрицу для последующего и вечного
диалога человека и Бога (в терминологии Бахтина – «бесконечный диалог»).
Выше было отмечено, что как микрокосм
человек обращен к природному (материальному) миру, призванный реализовать в творчестве свое богоподобие. Творчество здесь понимается в самом широком смысле: как преодоление падшего состояния мира, а затем –
его преображение. Такое становится возможным благодаря синергии (греч. – συνεργία, от
греч. syn – вместе + ergos – действующий, действие), совместному действию благодати Свя-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
31
того Духа, одной из ипостасей Святой Троицы, и человеческого творчества, которое в результате становится «духоносным»: «Творчество же есть усиление превзойти ограниченную данность и вместить в нее бескрайнюю
заданность – «себя перерасти». Оно есть порыв из себя, за себя, выше себя, и в этом порыве оно или постигает свою собственную глубину, или же поднимается до встречи с духом,
сходящим свыше» [Булгаков, 2003, с. 262].
Синергия человека и Святого Духа имеет
диалогический характер: Бог не насилует и
не принуждает человеческой свободы, требует от него максимальной активности и напряжения духовной жизни, но может быть человеком и отвергнут. Дух же, в свою очередь, тоже сохраняет независимость, остается для человека тайной: «Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит» (Ин 3: 8). В акте творчества человек выступает не в образе слуги или
раба, но друга и соработника Бога. «Творческая жизнь всегда предполагает свободу духа,
Она есть обнаружение этой свободы... Последовательно продуманная идея христианской
свободы предполагает утверждение свободы
всех сфер человеческого творчества, свободы
науки, философии, искусства, общественности, любви» [Бердяев, 2003, с. 160-161]. Необходимо подчеркнуть, что творчество человека
имеет эсхатический характер: направлено на
создание новой жизни, на преображение мира, ведет к «новой земле и новому небу». Создание культуры приобретает в этом контексте более глубокий, эсхатологический смысл
и homo loquens, как творец новой реальности,
должен пониматься не просто как «человек,
говорящий слова», но как тот, кто силой слова
способен преображать мир.
Здесь мы встречаемся с онтологической
теорией языка, называемой также «метафизикой слова», «новым российским реализмом» и
берущей начало в библейском учении о имени, получившей развитие в патристический
период Восточной церкви и оформившейся
как «философия имени» в среде русской философии всеединства.
В религиозной картине мира бытие видится как «универсум субстанциональных отношений, сопряжение сущего и бытийного, который в своем предельном развитии принимает вид единствва трансценденции и экзи-
стенции» [Лескин, 2008, с. 17]. Постижение
смысла бытия трактуется в ней в категориях
сопричастности, поэтому вопрос о слове переводится из области гносеологии в область онтологии, что позволяет видеть в языке не просто «орудие мысли» или «вторичное» бытие
по отношению к человеческому мышлению.
Данный подход отрицает противопоставление бытия и сознания, явления и сущности,
имени и вещи. Взамен этого слово и имя наделяются природой символа, а сущность имени толкуется в категориях софийности, энергийности и синергии. Онтологическая теория
языка позволяет по-новому взглянуть на взаимоотношения гносеологии и онтологии, раскрывает вербальную и символическую природу культуры, показывает человека как уникальную среду рождения и обитания творческого слова.
Подводя итог, можно указать на основные
характеристики концепции слова, свойственной религиозной картине мира и видению
homo loquens в ее контексте, отраженные в работах русских философов П.А. Флоренского,
С.Н. Булгакова и А.Ф. Лосева [Там же].
Общая установка на цельное познание в
традиции метафизики всеединства, единение
философии, богословия и науки в рассмотрении языковых реалий.
Трактовка имени и слова как универсальной основы бытия, учение о «словесности»
бытия; рассмотрение человеческого слова и
имени как только момента и образа в явлении
имени и слова как таковых.
Онтологизм и реализм в понимании природы языка. Человек есть арена и микрокосм,
через которого посредством слова мир раскрывает себя.
Энергийная трактовка природы слова. Отношение имени и именуемого выражается с
помощью категорий сущности и энергии.
Учение об онтологической природе имени и слова можно назвать энергийноономатической, поскольку ее центральной категорией является имя, а главной онтологической установкой – учение об энергиях Божиих. Нельзя рассматривать онтологическую
теорию слова и имени как нечто экзотическое: ее творцы ясно ощущали свою связь с
религиозно-философско-культурной традицией европейского Христианства и Православия, как его органической части. Ясно просма-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
32
тривается и опора на общую лингвофилософскую традицию, раскрытую в учениях Платона, В. Гумбольта, А.А. Потебни.
Ничего нет удивительного в том, что теоантропокосмическая парадигма языка (термин В.И. Постоваловой), рассматривающая
язык в контексте религиозной картины мира
в самом широком ключе – Бог, человек, космос – малоизвестна. Эта теория, равно как и
ее творцы, относилась в России XX в. к теориям, запрещенным государством. Сегодня эта парадигма вызывает большой интерес,
в том числе и в среде лингвистов, что предсказывал выдающийся историк отечественной философии Н.О. Лосский: «Лосев разрешает почти все частные проблемы языка. Но
если бы оказались лингвисты, способные понять его теорию, как и философию языка отца Сергия Булгакова, то они столкнулись бы
с некоторыми совершенно новыми проблемами и были бы в состоянии объяснить новым и
плодотворным способом многие черты в развитии языка» [Лосский, 1991, с. 376-377].
Библиографический список
1. Бахтин, М.М. К переработке книги о Достоевском. Проблемы поэтики Достоевского [Текст] /
М.М. Бахтин // Проблемы творчества Достоевского. – Киев : NEXT, 1994. – 509 с.
2. Бердяев, Н.А. Смысл творчества [Текст] / Н.А. Бердяев. – М. : Правда, 1989. – 608 с.
3. Бердяев, Н.А. Философия свободного духа [Текст] /
Н.А. Бердяев // Диалектика божественного и человеческого. – М. : АСТ, 2003. – 624 с.
4. Бердяев, Н.А. Царство Духа и царство кесаря
[Текст] / Н.А. Бердяев. – М. : Республика, 1995. –
384 с.
5. Булгаков, С.Н. Утешитель [Текст] / С.Н. Булгаков.
– М. : Изд-во Общедоступного Православного унта, 2003. – 464 с.
6. Зализняк, А.А. Языковая картина мира (Русская
языковая картина мира) [Электронный ресурс]
/ А.А. Зализняк. – Режим доступа : http://www.
УДК 82.9
ББК 83.01
7.
8.
9.
10.
11.
12.
13.
14.
15.
16.
17.
18.
monaprial.mn/modules.php?ss=4&id=58 (дата обращения : 27.03.12).
Лескин Д., прот. Метафизика слова и имени в русской религиозно-философской мысли [Текст] /
прот. Д. Лескин. – СПб. : Изд-во Олега Абышко,
2008. – 576 с.
Лосский, Н.О. История русской философии [Текст]
/ Н.О. Лосский. – М. : Высш. шк., 1991. – 559 с.
Постовалова, В.И. Наука о языке в свете идеала
цельного знания [Текст] / В.И. Постовалова // Язык
и наука конца XX века / под ред. Ю.С. Степанова. –
М. : Ин-т языкознания РАН, 1995. – С. 342-420.
Постовалова, В.И. Три пути метасинтеза в культуре XX-XXI вв. : А.Ф. Лосев, прот. А. Геронимус,
Ю.С. Степанов [Текст] / В.И. Постовалова // Под
знаком «МЕТА». Языки и метаязыки в пространстве культуры : материалы конференции (Москва,
14-16 марта 2011 г.) / под ред. Ю.С. Степанова,
В.В. Фещенко, Е.М. Князевой, С.Ю. Бочавер. – М.Калуга : ИП Кошелев А.Б.; Эйдос, 2011. – С. 3-11.
Степаненко, В.А. Слово / Logos / Имя – имена –
концепт – слова : сравнительно-типологический
анализ концепта «Душа. Seele. Soul» (на материале русского, немецкого и английского языков)
[Текст] : монография / В.А. Степаненко. –
Иркутск : ИГЛУ, 2006. – 309 с.
Степанов, Ю.С. Константы : Словарь русской
культуры [Текст] / Ю.С. Степанов. –3-е изд., испр.
и доп. – М. : Академический Проект, 2004. – 992 с.
Barclay, W. The Gospel of John [Text] / W. Barclay //
The Daily Study Bible Series. – Louisville-Kentucky :
Wensminster John Knox Press, 1975. – Vol. 1 (Chap. 1
to 7). – 355 p.
Evdokimov, P. Prawosławie [Text] / P. Evdokimov.–
Warszawa : Instytut Wydawniczy PAX, 1986. – 488 S.
Hryniewicz, W. CREDO – Symbol Naszej Wiary [Text]
/ W. Hryniewicz, K. Karski, H. Paprocki. – Kraków :
Wydawnictwo Znak, 2009. – 336 S.
Hryniewicz, W. Dlaczego głoszę nadzieję? [Text] /
W. Hryniewicz. – Warszawa : Verbinum. Wydawnictwo
Księży Werbistów, 2004. – 256 S.
Monod, J. Chance and Necessity : An Essay on the
Natural Philosophy of Modern Biology – a Philosophy
for a Universe Without Causality [Text] / J. Monod.
– New York : Austryn Wainhouse – Collins, 1974. –
187 р.
Schӧnborn, Ch. Chans or Purpose? Creation, Evolution,
and a Rational Faith [Text] / Ch. cardinal Schӧnborn. –
Ed. by Hubert Philip Weber. – San Francisco : Ignatius
Press, 2007. – 182 p.
Н.П. Антипьев
ТВОРЧЕСКАЯ ДУЭЛЬ ПЕРЕВОДА С ПОДЛИННИКОМ
Чьи произведения мы читаем? Шекспира или переводы Бориса Пастернака, Татьяны
Шепкиной-Куперник или Михаила Лозинского? Творчество поэта – друг или противник
подлиннику? Хорошо или плохо, что мировую литературу в большинстве мы знаем только по
переводам? Что делать читателю, мечтающему читать то, что действительно написал
Шекспир? Художественное произведение и без перевода требует перевода. Искусство –
Вестник ИГЛУ, 2012
© Антипьев Н.П., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
33
иносказание. И оно не всегда по этой причине доступно даже носителям языка. А как перевести
иносказание на другой язык? Как открыть не носителю языка тайну прекрасного? Или это
несбыточная мечта? Зыбкие контуры этой проблемы попробовал очертить автор статьи.
Ключевые слова: Шекспир; Пастернак; Щепкина-Куперник; подлинник; перевод;
эстетический анализ
N.P. Antipiev
A CREATIVE OPPOSITION OF THE ORIGINAL AND ITS TRAMSLTION
What books do we read? Those written by Shakespeare or creative interpretations made by Boris Pasternak, Tatyana Schepkina-Kupernik, or Mikhail Lozinsky? Is their creativity an ally or a rival to the original? Is it good or bad that the world literature, as it is known to us, is mostly a translation of the original? What should readers, dreaming of reading authentic Shakespeare, do? A work
of art even in the original requires special translation. For art is an allegory. And for this reason it
often times is not fathomable even to native readers. How should one translate allegory into another language? How can one reveal the mystery of the fair to a reader speaking another language? Is
it real, or just a wild dream? The author of the given article tried to establish vague contours of this
problem.
Key words: Shakespeare; Pasternak; Schepkina-Kupernik; original; translation; aesthetic
analysis
Мировую литературу мы знаем по разным
переводам. Хорошо это или плохо? Однозначно – плохо. Посредник в любви, что может
быть хуже этого? Выход один – знать языки.
Но знание языков – тоже не выход. Мы худобедно знаем один язык – родной. Но кто может утверждать, что знает литературу? Никто.
Мы не умеем читать художественную литературу. Литература как искусство требует искусства художественной коммуникации.
Попробуйте сразу прочесть книгу, написанную на языке математики. Или попытайтесь
слушать музыку с нотного листа. Не сможете. Это очевидно. Потому нет проблем. А вот
с литературой – трагедия. Мы не хотим согласиться с очевидным – литература тоже своего рода – музыка. Музыка слова. Музыка ритма. Интонации Сюжета. Композиции. Музыка целостного. Ведь это образ неизвестного.
И неизвестного в неизвестном. И наконец, это
музыка иносказания. Иносказание доступно
только натренированному чувству.
Когда Б. Пастернак захотел выразить свое
главное чувство о трагедии Шекспира, он с
волнением сказал: «Любовь – притаившаяся
стихия».
Вы смотрите на портрет, созданный художником. Но почему вы уверены, что видите, то,
что написал художник. Разве вы слышите музыку, которая льется с полотна Левитана. Мы
начинаем понимать это в крайних, чрезвычай-
ных случаях. Только что вы со знанием полной уверенности, что знаете, что к чему, смотрели на «Вечерний звон» Левитана. Но вдруг
вам попался на глаза «Черный квадрат» Малевича. Вот здесь вы растерялись и стали думать над загадкой, которую загадал художник.
А вы услышали в «Вечернем звоне» «Малиновый звон»? И почему вам почудилось, что
вам абсолютно все ясно в этой картине Левитана. Да потому что вы не смотрели, а просто
узнавали то, что вам давным-давно известно
Вас успокоила эта не осознаваемая вами иллюзия, что у вас состоялось чудо общения с
искусством Левитана.
Перед вами всегда при восприятии искусства, любого искусства – «черный квадрат» –
образ едва ли постижимой тайны. Наверное,
вы помните, что Сфинкс при разгадке Эдипа бросился со скалы в пропасть. Но вряд ли
кто задумался над вопросом: почему мудрый
Сфинкс не смог дальше существовать. Да потому что Эдип сделал существование Сфинкса бессмысленным, бесцельным. Отними у искусства тайну – обессмыслится тайна восприятия искусства человеком. Так же, как разгадай человек тайну смерти, как сразу вся жизнь
изменит свой облик. Покажись невидимый
Бог-человек – во что превратится жизнь человека? Человеку для жизни нужна абсолютная
тайна. Тайна жизни и смерти, тайна Бога, искусства и литературы. Абсолютная тайна при-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
34
нуждает без принуждения человечество стремиться к бесконечной жизни.
Каждый воспринимающий художественное произведение стоит перед тайной, едва ли
раз и навсегда разрешимой загадкой. Некоторые легко «снимают» загадку, просто не замечая ее. Произведение – открытая – закрытая
реальность. Многих устраивает – «открытое».
Тогда они просто не входят в произведение,
но остаются в обыденной реальности. Интересно: как решают загадки художественного
произведения переводчики?
Меня давно занимает вопрос: почему ключевую фразу всей трагедии «Гамлет» все переводчики переводят по-разному. «The time
is out of joint». Даже дословный перевод был
бы спасением от разночтений. Она вроде бы
должна переводиться максимально точно. Но
эта строка – иносказание. И здесь почти всегда
начало конфликта Шекспира и читателя, Шекспира и переводчика. Нарушается тончайшая,
неуловимая, эстетическая граница. Сдается
мне, что не все переводчики владеют целостным восприятием художественного произведения и потому эта фраза остается одинокой
в трагедии и до сих пор непонятой. Потому
так всех мучит вопрос: почему Гамлет не выполняет сакральное поручение своего отца и
не мстит Клавдию? С другой стороны, почему после убийства Полония он вдруг начинает действовать? И совсем остается открытым
вопрос: удалось ли Гамлету восстановить распавшуюся связь времен? [Антипьев, 2008].
А фраза эта задает динамику всей трагедии
и превращает Гамлета в трагического героя.
Если переводчик пройдет мимо этой фразы
– образной доминанты, то невозможной окажется подлинная коммуникация автора и переводчика и в конце концов переводчика и его
читателей. Художественный перевод – обязательно художественная, образная, иносказательная интерпретация. И при невозможности определить образную доминанту произведения окажется нарушенной и эта сторона перевода.
Сейчас мне бы хотелось сосредоточиться
на не менее важной загадке другой трагедии
Шекспира «Ромео и Джульетта».
Хочется остановиться на целостном восприятии и анализе одного монолога брата Лоренцо. И на двух его разных переводах. Обычно и постановщики, и режиссеры, и все читаВестник ИГЛУ, 2012
тели выдвигают на первое место междоусобные бои Монтекки и Капулетти. Думаю, что в
центр трагедии нужно выдвинуть любовь Ромео и Джульетты и трагическую вину монаха
брата Лоренцо. Здесь сразу является еще один
вопрос: «Почему погибли Ромео и Джульетта?» Читатели обычно считают, что их погубила вражда Монтекки и Капулети. Достаточно проблематичный ответ. Чтобы ответить на
все эти вопросы, обратимся к нашим классическим переводчикам трагедии «Ромео и Джульетта». К Щепкиной-Куперник и Б. Пастернаку.
Но прежде хочется упомянуть об отношении переводчиков к классическим текстам.
Мы различаем текст и произведение. Текст
– вербальная сторона литературы, художественное произведение – иносказательнообразная.
Меня главным образом занимает в литературе художественное произведение. Лингвисты обращаются к вербальному, к тексту.
Так вот, как переводчики относятся к тексту произведения?
Есть, на мой взгляд, интересный переводчик А.И. Кронеберг. Известен его перевод
«Гамлета», комедий Шекспира «Двенадцатая
ночь, или Что угодно», «Много шума из ничего». Перевел Кронеберг и «Макбета». И к великому своему удивлению я обнаружил, что
переводчик выбросил из трагедии очень важный для всей трагедии фрагмент.
For brave Macbeth –
well he deserves that name Disdaining
Fortune, with his brandish’d steel,
Which smoked with bloody execution,
Like Valor’s minion carved out passage
Till he faced the slave,
Which ne’er shook hands,
nor bade farewell to him,
Till he unseam’d him from
the nave to the chaps,
And fix’d his head upon our battlements.
DUNCAN. O valiant cousin!
Worthy gentleman!
В этом отрывке, как мы убедимся, воспринимая трагедию дальше, каждое слово на учете. Всякое слово здесь наиважнейшее. Тут завязка и последующая развязка будущих судеб
и Макбета, и Дункана. Купюры абсолютно запрещены.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
35
Протагонист трагедии проживает такую
стремительную эволюцию, что она кажется
даже не мотивированной.
Доблестный Макбет чуть ли не мгновенно
превращается в нечеловека, чудовище.
Эта загадочность характера вызвала полемику. Некоторые критики склонны утверждать: благородный герой не является, но (буквально через две-три сцены) превращается в
кровопийцу. Невероятно! Это почти все ценители трагедии признают. И потому находят
этому превращению такую мотивировку: ведьмы и леди Макбет всему виною. Хорош трагический герой, который находится в упряжке трех ведьм и подчиняется им, за что расплачивается чудовищными превращениями и
собственной смертью. Так поступать протагонисту запрещено трагическим родом литературы. Вывод ценителей литературы определяется нарушением иносказательной природы
произведения. Отступлением от природы художественной коммуникации.
Это нарушение хорошо видно в переводе
Кронеберга. Он позволяет себе в данном случае недозволимое. Вот два перевода из трагедии, подлинник которого был процитирован
выше.
…Наш бравый Макбет
(Не попусту слывет он молодцом!)
С презреньем глянул на врага; мгновенно
От свежей крови задымился меч,
И он, как ловкий рудокоп, прорылся
К лицу раба.
Сошлись; и Макбет не почил от битвы,
Покамест черепа не раскроил врагу.
Дункан. Мой храбрый Макбет!
Муж, каких немного!
(перевод А. Кронеберга)
…Храбрец Макбет
(он стоит этих прозвищ!),
Себе дорогу прорубая сталью,
Дымящейся возмездием кровавым,
Изменнику предстал.
Он рук ему не жал, с ним не прощался,
Но туловище рассек,
А голову воткнул на шест над башней.
Дункан. О, доблестный кузен!
Вассал достойный! (перевод Ю. Корнеева)
В первом случае заключительные слова
Солдата в подлиннике даны как действие. Это
важно: потому что перед нами драматический
род литературы. Затем: важнейшее событие
монолога акцентировано поступком Макбета:
«fix’ d his head upon our battlements»,
Подчеркнута двоякая близость Макбета
Дункану: «valiant cousin, worthy gentlman».
Особенно важна здесь родственная близость:
через несколько часов Макбет прольет родную кровь.
В первом переводе ключевой образ смазан,
потому что дан в пересказе, пересказ всегда
чреват свободной интерпретацией, что является нарушением родового признака драмы.
Эта действие, которое удалено из перевода Кронеберга, отзовется в заключении трагедии: «Re-enter Macduff, with Macbeth’s head».
В начале трагедии ключевой эпизод усекновения головы Макбетом у своего врага открывает нечто многообещающее и характеризующее изощренность и гордую кичливость
Макбета над поверженным предателем. И то,
что добрейший Дункан одобряет, тоже весьма выразительно: Дункана убьет та же рука,
и та же уничижающая сила, что недавно казнила уже обезвреженного врага. И тут споры
о добром Макбете заканчиваются. Это подтверждается тем, что на обещание ведьмами
будущей судьбы Макбета и Данко, герои реагируют по-разному. Данко спокойно, с достоинством, Макбет с тщеславной мечтой немедленно получить в свои руки королевство Дункана. Макбет таким входит уже в первое действие. Дальнейшее – просто проявление его
кровавой натуры. И закономерно, что перед
вступлением нового короля на трон, Макдуф
входит на сцену с головой Макбета.
Эти акценты полностью снимаются в переводе Кронеберга, потому что не состоялась
художественная коммуникация между подлинником и переводом.
М. Морозов отметил характерный недостаток перевода «Гамлета» Лозинским: эпичность, не драматизм, не театральность перевода. Театральная пьеса, особенно шекспировская, требует от переводчика искусства перевоплощения. Когда Морозов писал, что достоинство перевода Б. Пастернаком трагедии
«Ромео и Джульетта» заключается в том, что
переводчику удается схватить и передать живые характеры Шекспира, он, думается, как
раз имел в виду действенность, театральность
перевода. Пастернак в переводе идет от трагической мощи внутреннего поступка героя гениального классика. Соглашаясь с этим, мож-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
36
но добавить единственное: перевод драматического произведения требует перевоплощения в действующих лиц. Перевод повести, романа диктует переводчику перевоплощение в
образ автора. Только в этих двух случаях переводчику удается воссоздать самое главное художественного произведения – иносказание.
Сокращение авторского произведения лишает (или мешает) произведение художественности, заставляет использовать пересказ, что ведет к произвольной интерпретации
образной сути художественного творения.
Можно согласиться с исследователями, высоко оценивающими перевод трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта» Б. Пастернаком.
Почти все экранизации и переложения для
сцены трагедии выполняются по переводу
Б. Пастернака. И потому все помнят и любят
эту трагедию за любовь Ромео и Джульетты.
Но в их сознании любовь все-таки уходит на
второй план. А в центр выдвигается вражда
Монтекки и Капулетти. И виноват в этом перевод Б.Л. Пастернака. Сам переводчик утверждал, что он является автором этой трагедии.
Иначе говоря, трагедия Шекспира в переводе
Пастернака – произведение поэта. С этим надо согласиться. Конечно, с некоторыми оговорками.
Во-первых, при любых обстоятельствах перевод – не подлинник. Индивидуальное переживание трагедии переводчиком – не гарант
полного созвучия. Во-вторых, любой перевод
– это интерпретация, пускай, даже эстетическая. И, в-третьих, эстетическое, социальное
видение переводчика-поэта всегда сказывается на переводе. Это скорее на уровне бессознательного. А на сознательном уровне – тиски социальных обстоятельств иногда властно диктуют художнику выбор художественных средств при создании собственного художественного произведения, в том числе и
переводческого. И, в-четвертых, на переводе
сказывается различие языковых средств подлинника и перевода.
Ярким примером чуть ли не всем этим причинам является статья Л.Н. Толстого о Шекспире. Толстой критиковал драматурга не с
точки зрения самого Шекспира, а по принципу: Я бы написал по-другому. Другая эстетика, другая мораль, нравственность, другой
язык.
Вестник ИГЛУ, 2012
Пастернак все это хорошо чувствовал. Потому он и не возражал, что у Шекспира подругому. И потому утверждал, что автором художественно переведенных Пастернаком трагедий является поэт – Б. Пастернак.
Поэтому, читая трагедию в переводе Б. Пастернака, надо помнить об этом. И держать
рядом с собою подлинник Шекспира.
И тогда можно будет обнаружить нечто
весьма ннтересное.
Зададимся очевидным вопросом: о чем
Шекспир написал трагедию? Ответ так же
прост, как вопрос. О любви. Да такой любви,
которая навсегда осталась в вечности. Почему? В это также стоит всмотреться. Многие
писали о любви. Все мы помним Тристана и
Изольду. Помним, но скорее сознанием. А вот
Ромео и Джульетту помним любовью. Нашей
с вами любовью к этому в жизни либо мимолетному, или несбыточному чувству.
Мотив любви у Шекспира начинается с трагедии Ромео. На его чувство нет ответа. Вначале даже непонятно: зачем драматургу понадобились эти муки и страдания Ромео. Думается, Шекспир проверил своего героя отверженностью. Сила этого, прямо скажем, неземного
чувства любви, ярче всего проверяется именно отверженностью. В таком случае, любовь
предстает, как одна из стихий, управляющей
человеком и миром. Для Ромео любовь к Розалине превратилась в крушение жизни. Все
смешалось: день стал ночью, ночь превратилось в день. Все сущности поменялись местами. У нас, как правило, на этот эпизод смотрят, как на некое непонятное для юноши желание, которое есть всего лишь ступень к настоящей любви. Этот эпизод дается как тень.
Но, думается, тем самым иносказание любви
как стихии затушевывется. Шекспир – гениальный человековед.
Как быстро в реальности любовь умирает. Любовь превращается в нелюбовь. И все в
конце концов находят свой земной удел – некий паллиатив умершего чувства. Это не есть
трагедия любви. Любовная лодка разбилась о
быт. Закономерность, которую увидел и сформулировал В. Маяковский, которому хорошо
была известна не по наслышке трагедия любви.
Ромео входит на сцену трагическим героем. Вглядитесь в его слова, образы, интонации, чувства-страсти. Шекспиру понадоби-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
37
лось это событие с Розалиной, чтобы показать, как может любить Ромео. Если он так реагирует на нелюбовь, то как же он будет вести
себя в состоянии настоящей любви. И как он
поступит, когда любви будет поставлена смертельная преграда. Здесь вопрос всегда ставится ребром: или жизнь, или смерть. И тут Ромео и Джульетта равны друг другу.
Не случайно вопросом стоит итог любви
Ромео и Джульетты. Что вызвало гибель этой
любви? Любовь все преодолела. Все запреты
любовь уничтожила: и вековечную вражду:
Ромео – Монтекки, Джульетта – Капулетти.
Это самое сложное, труднопреодолимое. Об
этой труднопреодолимой коллизии говорит
эпизод с Парисом и нешуточной бурей, которую обрушил на Джульетту отец. Очень интересен параллелизм Розалина – Ромео, Парис –
Джульетта, и Джульетта и Ромео. Розалина –
образ, низвергающий любовь вообще. Как это
ни странно, Парис соотносится с этим образом. Он нигде не говорит о своей любви. Его –
чувства нуждаются в посредниках – матери и
отце Джульетты. Эта троица ни разу в трагедии не обмолвилась о любви. Парис сразу называет Джульетту, встретив ее у брата Лоренцо, женой. Ему аккомпанирует сладострастная кормилица Джульетты, уложив своим воображением Париса в постель к Джульетте.
А самое главное, родители Джульетты и Ромео. Ромео и Джульетта отвергли увековеченные установления: они отказались от родительских имен и фамилий, уничтожив тем самым самые тонкие, самые природно-прочные,
кровные связи. И стали любящими друг друга. Это чрезвычайное, трагическое событие.
Оно обычно мельчает в театре и кино. Любящие – Ромео, Джульетта, совершили революцию в чувствах. Для них единственная ценность – любовь, отвергшая вековечные запреты, обычаи, обязательства перед родителями и всем миром. Такая любовь в начале эпохи Возрождения не могла не породить трагедию. Шекспир в этой трагедии сталкивает два
времени: человеческое, бытовое время и бытийное. Все спешат в этой трагедии. Но спешат по-разному. Но так или иначе здесь время
не отвлеченное, а реально чувствуемое, осязаемое. Таковым и должно быть время в театре, действительно, реально переживаемое
время. В зависимости от напряжения, накала чувств (любовь Ромео и Джульетты явле-
на как страсть) дается оценка времени. Когда
Ромео идет на бал к Капулетти, он внезапно
останавливается, предчувствуя трагические
перемены. Это первое и последнее замершее
на мгновение чувство Ромео. Он не хочет перемен. Потому что он весь во времени Розалины. Он верен ей. И он не согласен с Бенволио,
практическая задача которого переключить
внимание Ромео на повседневность. Скептицизм Ромео внезапно умирает, когда он видит
Джульетту. И сразу начинается трагический
отсчет времени. Время включает свой стремительный бег. Это ритм стихии – страсти. Трагический ритм. Чувства, страсть оказываются
равными природной, безотчетной стихии.
Стремительность стихии хочет передать Б. Пастернак. Меньше это удается
Шепкиной-Куперник. Но что любопытно:
Б. Пастернак переключает стремительность в
другое русло. Не на то, что происходит в стихии любви, а то, как развиваются события
между Монтекки и Капулетти. Но они-то как
раз не имеют непосредственного отношения к
любви. Капулетти вообще находятся в неведении относительно любви дочери. Подталкивает и провоцирует трагические события гибели любящих сам отец Джульетты, который
ничего не знает о том, что Ромео и Джульетта стали без его согласия мужем и женой. Потому хочется еще раз напомнить, что трагедия
Шекспира только об исключительной любви, к которой никакого отношения не имеет
вражда Монтекки и Капулети. Во всяком случае причиной трагедии не является. Причем
здесь вражда, если буря между Джульеттой и
отцом вспыхивает из-за Париса? А Парис совсем не причастен к вражде Монтекки и Капулетти. Беда Капулетти и Париса в том, что они
живут в другом (бытовом) времени, где иначе
чувствуют (про чувства Капулетти мы узнаем из реплик матери и отца Джульетты, они,
как небо и земля, отличны от чувство Ромео и
Джульетты), иначе дышат, живут, любят, добиваются расположения мужчин и женщин.
Посмотрим, как переводчики учитывают
бытийную стихию любви протагонистов трагедии).
Приведем отрывок подлинника и два
фрагмента из переводов Б. Пастернака и
Т. Щепкиной-Куперник:
Romeo.
Alaas that love, whose viev is muffled still,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
38
Should without eyes see pathways to his will!
…O me! What fray was here?
Yet tell me not, for I have htard it all.
Here’s much to do with hate, but more with
love.
Why then, O brawling love! O loving hate!
O anything, of nothing first create!
O heavy lightness! Serious vanity!
Misshapen chaos of well-seeming forms!
Feather of lead , bright smoke, cold fire, sick
health!
Steel – waking sleep, that is not what it is
This love feel I, that feel no love in this.
Как видим, этот монолог просто выкрикивает Ромео (Сколько здесь восклицательных знаков!) Он его яростно выдыхает из груди, сердца. Монолог о любви, и он произносится после кровавой схватки Монтекки и Капулетти. И Ромео как будто отмахивается от
этого: не рассказывай мне об этом. И тут же
звучит парадоксальное: вражда страшна, любовь страшнее! Любовь явлена самыми сильными по энергии, парадоксальности, бессознательности, внутренней темноты и неясности словами: browling love, loving hate, heavy
lightness, serious vanity, misshapen chaos, wellSeeming forms cold fire, seek-health. Перечисление намеренно – здесь все составляющие
трагические стихии любви. Эти оксюмороны
задают тон интонацию, цвет, свет, ритм. Соединение несоединимого. Неразрешимость
противоречия! Сам характер действия, тип
коммуникации – оксюморон. Все в трагедии
– оксюморон. Розалина и Ромео, и Джульетта – оксюморон, Парис и Ромео – абсолютная
несовместимость. Наконец, Ромео и Джульетта – тоже оксюморон. Он враг Капулетти, она
– враг Монтекки. И наконец, трагически несовместимы Джульетта и ее родители. Оксюморон – модель построения трагедии и трагическая основа действия.
Однолинейность вражды – она линейна по
своей сути. Всегда движется в одном направлении. Стихия любви – многослойность, многоцветность, полифония.
Теперь посмотрим, как это представлено в переводах Б. Пастернака и ЩепкинойКуперник. Совпадают они с иносказанием
трагедии или нет?
Ромео
… Сколько крови!
Не говори о свалке. Я слыхал.
Вестник ИГЛУ, 2012
И ненависть мучительна и нежность.
И ненависть и нежность тот же пыл
Слепых, из ничего возникших сил,
Пустая тягость, тяжкая забава,
Нестройное собранье стройных форм,
Холодный жар, смертельное здоровье,
Бессонный сон, который глубже сна.
Вот какова, и хуже льда и камня,
Моя любовь.
Если сравнить подлинник: небо и земля. Те же оксюмороны, но исчез страстный
ритм. Ушли все шекспировские отрицанияутверждения. Получилась некая элегия, совершенно несовместимая с яростными контрастами, полярностями Шекспира. Все оксюмороны стали вдруг частностями, не задевающей целостного всей трагедии. Перед нами другой образ автора, который комментирует, называет. Одна строка плавно переходит в
другую. Кантилена, мягкое течение. Взрыва,
напора стихии нет. И нет внутреннего столкновения ненависти и любви. Смазаны строчки, отталкивающие вражду от любви. Хотя в
целом здесь в отличие от последующего действия нет акцента на борьбе враждующих
Монтекки и Капулетти. Только названы слепые, из ничего возникшие силы. Шекспир акцентирует этот характерный момент извечной
вражды.
Второй перевод принадлежит Т. ЩепкинойКуперник.
Увы, любовь желанные пути
Умеет и без глаз себе найти! –
Где нам обедать? Что здесь был за шум?
Не стоит отвечать – я сам все слышал.
Страшна здесь ненависть; любовь страшнее!
О гнев любви! О ненависти нежность!
Из ничего рожденная безбрежность!
О тягость легкости, смысл пустоты!
Бесформенный хаос прекрасных форм,
Свинцовый пух и ледяное пламя,
Недуг целебный, дым, блестящий ярко,
Бессонный сон, как будто и не сон!
Такой любовью дух мой поражен.
В отличие от Б. Пастернака ЩепкинаКуперник согласно подлиннику называет ключевую фразу трагедии: «Страшна здесь ненависть: любовь страшнее».
Эта строка притягивает к себе вплотную
трагические судьбы Джульетты и Ромео.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
39
Шекспир делает акцент не на вражде, но
в первую очередь на страшное, исходящее от
самой любви. Что это значит? Ведь в принципе Любовь побеждает в трагедии. Гибнут ее
носители, но любовь торжествует. Торжествует в бессмертии. Но почему же гибнут ее носители? В пьесе во весь голос звучит проблема трагической вины. У Бориса Пастернака
этот мотив обозначается, но звучит скрытно,
под сурдинку, и даже снижается до бытовой
вины. Мы уже отмечали, что в трагедии восстанавливаются два времени. Особенно это
касается любви. Бытовая любовь слуг, самого
Капулетти, Париса, няньки. Это время течет
при всех обстоятельствах спокойно, здесь минута равна минуте, секунда секунде. Для Ромео и Джульетты время, которое есть ритм и
чувства влюбленных, взрывчато, трагически
напряжено. Время угрожает, предупреждает
героев. Это озвучено перед входом Ромео на
бал. Причем на балу самим Капулетти «снимается» напряжение вражды. Он резко останавливает главного зачинщика схватки Монтекки и Капулетти. Шекспир все время как
бы ставит любовь в автономное положение от
вражды, то затухающей, то вновь вдруг вспыхивающей вновь. Любовь Ромео и Джульетты
– сама по себе основной источник трагического в действии Шекспира. Можно сказать, любовь – главный герой.
Хочется особо подчеркнуть, любовь Ромео
и Джульетты развивается потаенно. Об этой
любви с зарождения до самого финала никто не знает. И самое главное, о ней не знают
враждующие стороны. Шекспир очень часто
в своих трагедиях вносит напряжение, открывая зрителю то, что не знают действующие лица (в «Отелло», например, в «Макбете»).
Знают о любви монах Лоренцо, Ромео и
Джульетта, и нянька Джульетты, зрители.
Но главные двигатели трагического действия – Лоренцо, Ромео и Джульетта.
Сейчас прочитаем одно из важнейших событий, которое восстанавливает проблему
трагической вины, и многое объясняет в трагедии.
Событие важно еще тем, что переводчик
здесь допускает образную ошибку и смещает
акценты в сюжетном противоречии трагедии.
Переводчик, конечно, не задумывается об
ошибке, потому что он сознательно расставляет акценты, сознательно отходит от подлин-
ника, и в результате некоторые важные вопросы остаются без ответа. Трагедия и не обязана давать прямые ответы. Но она как художественное произведение создает для читателя и
зрителя ситуацию, которая наводит реципиента на четко не формулируемые, образные ответы.
The grey-ey’d morn smiles on the frowning
Check’ring the Eastern clouds with streaks of
light;
And flecked darkness like a drunkard reels
night,
From forth day's path and Titan’s fiery
wheels.
Non, ere the sun advance his burning eye
The day to cheer and night’s dank dew to dry,
I must up-fill this osier cage of ours
With baleful weeds and precious-juiced
flowers.
The earth that’s nature’s mother is her tomb.
What is her burying gave, that is her womb;
And from her womb children of divers kind
We sucking on her natural bosom find;
Many for many virtues excellent,
None but for some, and yet all different.
O, mickle is the powerful grace that lies
In plants, herbs, stones, and their true
qualities;
For naught so vile that on the earth doth live
But to the earth some special good doth give;
Nor aught so good but, strain’d from that fair
use,
Revolts from true birth, stumbling on abuse.
Virtue itself turns vice, being misapplied,
And vice sometime’s by action dignified.
Within the infant rind of this small flower
Poison hath residence, and medicine power;
For this, being smelt, with that part cheers
each part;
Being tasted, slays all senses with the heart.
Two such opposed kings encamp them still
In man as well as herbs-grace and rude will;
And where the worser is predominant,
Full soon the canker death eats up that plant.
А теперь посмотрим на два перевода этого
важного монолога.
Входит брат Лоренцо с корзиной.
Брат Лоренцо
Рассвет уж улыбнулся сероокий,
Пятная светом облака востока.
Как пьяница, неверною стопой
С дороги дня, шатаясь, мрак ночной
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
40
Бежит от огненных колес Титана.
Пока не вышло солнце из тумана,
Чтоб жгучий взор веселье дню принес
И осушил ночную влагу рос,
Наполню всю корзину я, набрав
Цветов целебных, ядовитых трав.
Земля, природы мать, – ее ж могила:
Что породила, то и схоронила.
Припав к ее груди, мы целый ряд
Найдем рожденных ею разных чад.
Все – свойства превосходные хранят;
Различно каждый чем-нибудь богат.
Великие в себе благословенья
Таят цветы, и травы, и каменья.
Нет в мире самой гнусной из вещей,
Чтоб не могли найти мы пользы в ней.
Но лучшее возьмем мы вещество,
И, если только отвратим его
От верного его предназначенья, В нем будут лишь обман и обольщенья:
И добродетель стать пороком может,
Когда ее неправильно приложат.
Наоборот, деянием иным
Порок мы в добродетель обратим.
Вот так и в этом маленьком цветочке:
Яд и лекарство – в нежной оболочке;
Его понюхать – и прибудет сил,
Но стоит проглотить, чтоб он убил.
Вот так добро и зло между собой
И в людях, как в цветах, вступают в бой;
И если победить добро не сможет,
То скоро смерть, как червь,
растенье сгложет.
Это перевод Щепкиной-Куперник.
А сейчас перевод Б. Пастернака.
Келья брата Лоренцо.
Входит брат Лоренцо с корзиной.
Брат Лоренцо
Ночь сердится, а день исподтишка
Расписывает краской облака.
Как выпившие, кренделя рисуя,
Остатки тьмы пустились врассыпную.
Пока роса на солнце не сошла
И держится предутренняя мгла,
Наполню я свой кузовок плетеный
Целебным зельем и травою сонной.
Земля – праматерь всех пород, их цель.
Гробница и вновь – их колыбель.
Все, что на ней, весь мир ее зеленый
Сосет ее, припав к родному лону.
Она своим твореньям без числа
Особенные свойства раздала.
Вестник ИГЛУ, 2012
Какие поразительные силы
Земля в каменья и цветы вложила!
На свете нет такого волокна,
Которым не гордилась бы она,
Как не отыщешь и такой основы,
Где не было бы ничего дурного.
Полезно все, что кстати, а не в срок –
Все блага превращаются в порок.
К примеру, этого цветка сосуды:
Одно в них хорошо, другое худо.
В его цветах – целебный аромат,
А в листьях и корнях – сильнейший яд.
Так надвое нам душу раскололи
Дух доброты и злого своеволья
Однако в тех, где побеждает зло,
Зияет смерти черное дупло.
Как видим, в центральном событии важнейшую роль играет брат Лоренцо. Шекспир
– феноменологический диалектик. В природе
всех вещей, по его мнению, быть одновременно носителями добра и зла. И все события в
трагедии рассматриваются с позиций этого закона.
У Шекспира в «Макбете» звучат обобщающие слова по этому поводу: «Добро есть зло,
зло есть добро». И эта парадоксальная максима применяется ко всем трудноразрешимым
проблемам в трагедии. В том числе и к трагической вине. Брат Лоренцо – монах. Но, кроме этого, он еще естествоиспытатель. В эпоху
Возрождения что было скорее типично, чем
случайно. Он смотрит на важные жизненные
явления с точки зрения великой целесообразности природы. Эта целесообразность совпадает с нравственными установлениями. Ведь
природу нельзя судить по человеческим правилам. Она ни аморальна, ни моральна. Она
только целесообразна. Очевидно, на природу
так смотрел и Шекспир. Лоренцо абсолютно
уверен в своей правоте. Это было так характерно для эпохи Возрождения. Он прилагает этот закон к решению возникшей трагической ситуации. И здесь его закон не срабатывает. Чувства больше природы. Они вне всяких законов.
Любовь на просторах вселенной представлена в трагедии как самоцель. Человек у Шекспира как микромир вписан в макромир. Это
придает ему вселенскую масштабность. Из
всех стихий, составляющих человеческую
личность, у Шекспира самая приоритетная в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
41
этой пьесе (и в «Антонии и Клеопатре») любовь.
В подлинном монологе брата Лоренцо человеку в его деяниях, касающихся первооснов макромира и микромира, поставлен предел. Щепкина-Куперник точно переводит этот
момент:
Нет в мире самой гнусной из вещей,
Чтоб не могли найти мы пользы в ней.
Но лучшее возьмем мы вещество,
И, если только отвратим его
От верного предназначенья,
В нем будут лишь обман и обольщенья:
И добродетель стать пороком может,
Когда ее неправильно приложат.
Наоборот, деяниям иным
Порок мы в добродетель обратим.
Человек эпохи Возрождения не только осознал, что он венец творения, но что ему грозит
быть человеком – маккиавелистом, которому
все дозволено, все средства хороши, и цель
оправдывает средства. Ромео, полюбив Джульетту, обращается к брату Лоренцо, чтобы он
тайно обвенчал их с Джульеттой, и брат Лоренцо во имя добра согласен нарушить жизненный обряд, тайно обвенчать любящих,
чтобы примирить вековечную вражду между
Монтекки и Капулетти. Это первый шаг Лоренцо к вседозволенности. Когда Джульетта в отчаянии умоляет брата Лоренцо, дать ей
средство для того, чтобы сохранить любовь и
предотвратить грех – замужества с Парисом,
Лоренцо, осознавая, что он вступает в игру со
стихиями, неподвластными человеку («Должна моя решимость такой же быть отчаянной
[не совсем точное слово переводчика], как то,
Что мы хотели бы предотвратить») предлагает смерть и обряд погребения заменить подобием его. И после этого уже могут прозвучать
слова Ромео под стать решению брата Лоренцо: «Звезды, вызов вам бросаю». Все это, конечно, возвышает любовь Ромео и Джульетты,
но это превышает власть человека над стихиями макромира – мироздания и Вселенной. Не
надо эти действия героев понимать буквально, но мы знаем по русской литературе («Братья Карамазовы»), запретное стремление человека к абсолютной власти и как трагически
оплачивается это решение. Исходя из мысли
о пагубном отвращении человека от предназначенности вещей согласно их природе, и порождает неразрешимую трагическую пробле-
му конфликта природных стихий и «своевольных» намерений и желаний человека. Б. Пастернак в переводе вопреки Шекспиру смягчает трагический накал страстей: «Полезно
все, что кстати, а не в срок – все блага превращаются в порок». Здесь выражено отношение
к любви Ромео и Джульетты. Слово полезно
тут, конечно, не кстати. Бытовая интонация не
передает всех мук, трагических страданий и
трагической вины влюбленных. Под стихиями скрываются все природные и человеческие
(они не совпадают) хитросплетения случайностей и закономерностей. И дальше Пастернак
пишет: «Так надвое нам душу раскололи дух
доброты и злого своеволья. Однако в тех, где
побеждает зло, Зияет смерти черное дупло».
Любовь у Шекспира – не «своеволие». Она
представлена равной стихии. Трагические герои живут не в быту, а в бытии. Потому что
ритм их поведения, страстей и чувств живут в
бытийном времени стихий. А в каком времени
живет переводчик? И потому можно объснять
трагедию Шекспира, пеняя на то, что Ромео и
Джульетта спешили в своей любви, а посыльный Брата Лоренцо не поспел в срок передать
письмо по назначению. Но разве в этом величие гениальной трагедии Шекспира?
Брат Лоренцо осознает, что человеку не
подвластны законы мира и природы. В финале он понял его опередила сила, неподвластная человеческим усилиям и желаниям.
Конечно, это можно назвать человеческим
«своеволием».
Но здесь есть еще один нюанс. Брат Лоренцо предупреждает Ромео: тот кто спешит, тот
падает. Можно ли это отнести к стихии любви.
И можно ли это назвать злым своеволием?
Лоренцо создает своим суждением ловушку для себя, Капулетти, который спешит обвенчать Джульетту с Парисом, Парису, который соглашается с решением отца Джульетты, и для … автора трагедии?
Брат Лоренцо соглашается повенчать Джульетту и Ромео совсем не ради влюбленных,
но для того, чтобы примирить вражду между
Монтекки и Капулетти, иначе говоря, он здесь
поступает как маккиавелист. И самое главное
эту жертву принимает и сам автор. Мы видели, что гибель любви никакого отношения к
вражде не имеет. Если бы не было вражды, то
отец Капулетти разве согласился бы с любовью Джульетты и Ромео? Сейчас он готов из-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
42
гнать дочь, лишив ее средств к существованию, не зная о ее любви и замужестве, а что
бы сталось с ним, если бы он вдруг узнал об
этом? Трудно представить себе во что бы вылился гнев Капулетти против Ромео и Джульетты. И потому финал трагедии не очень отчетлив. По идее Шекспира: вражда страшна,
но любовь страшнее. Скорее всего, надо было
бы за гибель четы влюбленных наказать брата Лоренцо, он восстал против природных и
духовных (он монах!) стихий. В трагедии две
повести, а не одна: повесть о Джульетте* (так
в подлиннике) и Ромео, и повесть о Монтекки
и Капулетти. Они как параллельные, которым
не суждено было сойтись.
Как бы Капулетти решил проблему: Джульетта, Ромео и Парис, если бы вдруг (представим на секунду) Монтекки и Капулетти
при жизни влюбленных примирились? Погибли бы в этом случае герои? Ведь в траУДК 81.00
ББК 81.00
гедии Ромео совершает убийство Париса. И
нельзя утверждать, что Парис гибнет за свою
любовь к Джульетте. А за что тогда? Проблема треугольника остается во все времена почти неразрешимой. И чем сильнее любовь, тем
страшнее и трагичнее исход. Все сейчас сказанное является само собой вытекающим из
пьесы, если внимательно вглядеться в трагическую коллизию художественного создания
Шекспира. И разные переводы отчетливо проявляют это подспудное и в то же время очевидное противоречие трагедии.
Библиографический список
1. Антипьев, Н.П. Полифонизм художественной
личности : слово и образ, архетип и целостность
[Текст] / Н.П. Антипьев // Личность и модусы ее
реализации в языке : кол. монография / гл. ред.
В.А. Виноградов, отв. ред. С.А. Хахалова. – М.Иркутск : ИЯ РАН; ИГЛУ, 2008. – С. 108-158.
Н.С. Бабенко
МЕХАНИЗМЫ АДАПТАЦИИ ЛАТИНСКИХ ТЕКСТОВ
В НЕМЕЦКОЯЗЫЧНОЙ ПИСЬМЕННОСТИ XVI В.
В статье рассматривается вопрос о судьбе латиноязычной традиции в письменности
Германии в эпоху раннего книгопечатания. Показано, какими путями происходило замещение
латыни текстами на немецком языке. Особое внимание уделяется механизмам адаптации
латинских текстов к коммуникативным потребностям раннего Нового времени.
Ключевые слова: латино-немецкое двуязычие; письменная культура Средневековья; раннее
книгопечатание; адаптация текстов; вторичный перевод
N.S. Babenko
Adaptativ Mechanismus of Latin Texts in the German-language
Writing of the XVI Century
The paper discusses the developments of the Latin language tradition in alphabetic writing of Germany during early book-printing. The paper also shows the ways of replacing the texts in Latin by
those in the German language. Special attention is paid to describing adaptation mechanisms of Latin texts to communicative needs of an early Modern age.
Key words: German-Latin Bilinguismus, Writing Culture of the Middle Ages, Early Publishing,
Text Adaptation, Repeated Translation
В дискуссии о том, что должна представлять собой история немецкого языка как научная дисциплина, все большее предпочтение
отдается модели, ориентированной на описание тестов как носителей определенных жанровых (типовых) признаков, в характеристиВестник ИГЛУ, 2012
ку которых входит информация о принадлежности текстов к тем или иным функциональным классам, которые складываются в словесной культуре для осуществления разного
рода коммуникативных намерений в данном
языковом сообществе и в данный историче© Бабенко Н.С., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
43
ский период. Жанр текста при этом понимается как конвенциональный способ коммуникативного действия, которое обладает прототипическими признаками [Бабенко, 2009; Тырыгина, 2009].
Жанры текста («речевые жанры» в терминологии Бахтина) – это «приводные ремни от
истории общества к истории языка. Ни одно новое явление <…> не может войти в систему языка, не совершив долгого и сложного пути жанрово-стилистического испытания
и обработки» [Бахтин, 1986, с. 256]. В лингвистике текста в последние годы сложилось
устойчивое понимание того, что история языка неразрывно связана с преобразованиями на
уровне жанров текста, которые наиболее непосредственно реагируют на изменчивость
внешней среды [Fix, 2011]. Их изучение может дать многое (если не все) для объяснения
процессов преобразования языка как инструмента коммуникации. Тип текста стал в современных концепциях истории немецкого языка
центральным понятием, поскольку в нем заключено представление об универсальной, обусловленной эволюцией способности человека к порождению речи в типовых формах, которые имеют ярко выраженную прагматическую природу и являются основой для дальнейших культурных процессов, преобразований и дифференциаций [Steger, 1998, p. 289].
Жанры текста (Textsorten) как культурные феномены обладают изменчивостью и одновременно привязанностью к традиции; они проявляют себя как исторические образования,
входящие в некоторой традиционный континуум [Wolf, 2000, р. 1].
Изучение жанровых преобразований текста в XVI в. теснейшим образом связано с
рассмотрением процессов вытеснения латыни и переходом письменности на немецкий
язык. Многочисленные исследования данной
проблемы показывают, что сокращение сферы распространения латинской письменности
происходило постепенно, неравномерно на
отдельных территориях, и к середине
XVI в. сложилась ситуация, когда довольно
остро встал вопрос о защите самой традиции
латиноязычной письменности в Германии.
Дискуссия о принципах перевода с латыни на
«народный язык» (Volkssprache), возникшая в
среде гуманистов в эпоху Ренессанса начала
XVI в., стала постепенно осложняться выска-
зываниями, в которых выражались озабоченность и опасения тем обстоятельством, что
классические языки* теряют свое исконное
значение как важный элемент знания, образования и в целом духовной культуры.
Аргументами в пользу продвижения классических языков в образование и их использования в ученом дискурсе (идеалом такого
использования латыни считались сочинения
Эразма Роттердамского, Филиппа Меланхтона и других гуманистов XVI в.) было убеждение, что: 1) знание этих языков и умение
применять эти знания в своих занятиях в высшей степени положительно характеризует людей, которые стремятся добиться общественного признания, демонстрируя в том числе и
уверенное владение классическими языками
на письме и в устной речи и приемами организации по правилам риторики; 2) классические языки обеспечивают разные сферы знания точной и ясной терминологией, единой
для всего ученого мира; отход от этого принципа нарушает коммуникацию, вызывает непонимание в сообществе и ведет к варваризации; 3) классические языки способны формировать у образованной части общества стремление к мудрости и духовности.
Вместе с тем в дискурсе по поводу пользы классических языков появляется ярко выраженный критический мотив против тех, кто
не придерживается аргументов относительно ценности латыни, намеренно пренебрегает сложившейся традицией и распространяет
свой собственный опыт использования языка
и свои представления о науках, что разрушает единство ученого мира, ориентированного
на сочинения античных авторов и имитацию
их языка.
В историко-культурной ситуации XVI в.
особую роль играют изменения в подходах к
переводу с латыни на немецкий язык. Взаимодействие латыни с немецким языком в сфере
перевода имело длительную традицию и происходило в разных форматах. Особой устойчивостью отличались две линии переводческой деятельности, которые в конце XV начале XVI в. имели своих сторонников и об* Латынь, древнегреческий и древнееврейский языки были
для немецких гуманистов не только образцом развития цивилизации, но и инструментом продвижения достижений античной духовной культуры в современном им мире. М. Лютер назвал эти языки ‘ножнами, в которые входит острие духа’ (die
Scheyden, darynn dis messer des geysts stickt) [Luther, 1524, WA
15, 38].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
44
суждались на предмет преимуществ каждого метода: перевод слова за словом (verbum de
verbo) и перевод смысла за смыслом (sensum
de sensu) [Гухман, 1984]. Новые тенденции в
переводческой деятельности стали развиваться под влиянием М. Лютера, который изменил
существовавшую традицию перевода библейского текста: он отказался от использования
текста латинской Вульгаты для своего перевода и обратился к греческому и древнееврейскому первоисточникам. М. Лютер, писавший
до 1515 г. только на латинском языке, изложил
новые принципы перевода, отстаивая в резкой полемике со своими противниками свободу перевода и необходимость учитывать своеобразие немецкого языка*.
Еще одной новой тенденцией в сфере перевода стала тенденция к адаптации немецкого
языка как «народного» (Volkssprache) к универсальной латыни, являвшейся языком знания; именно к латинским текстам восходила
в основной своей массе «народная письменность», под которой следует понимать совокупность вторичных текстов, имевших в качестве исходного текста латиноязычный источник. При этом следует говорить о разных степенях адаптации переводного текста, которая
зависела от разных факторов: от самого переводчика, от функций текста, от целевой аудитории. Тексты специального назначения, ориентированные на практическое использование, адаптировались очень разнообразными
способами. Вплоть до конца XV в. они обслуживали образованную часть общества, владевшую латынью. Однако общая тенденция к
адаптации текстов такова, что в текстах усиливается аппелятивный компонент, переводные тексты получают иную структуру, идет
отбор значимой информации, в случае трактатов сокращается объем теоретической информации, присущей исходным текстам на латыни.
Применение в исследовании старых схем
перевода (verbum de verbo – sensum de sensu)
не отражает адекватно суть процессов в XVI в.,
которые связаны с переводом. Методы обработки латинских текстов средствами немецкого языка были весьма разнообразны и они
представляли собой часть процесса адапта-
ции как культурного трансфера, т. е. приспособления перевода к коммуникативным условиям новой среды. Довольно широко была
представлена концептуальная обработка классических текстов, которая соотносилась с усиливающейся диверсификацией форм жизни в
разных слоях общества и с изменениями роли
знаний в устройстве жизни. В ситуации двуязычия в письменной культуре переводчики
осуществляли не только посредническую деятельность, но по сути участвовали в формировании новых дискурсивных практик, в которые, чаще всего пассивно, вовлекались широкие круги реципиентов с разным интересами и позициями в социуме.
Статус немецкого языка в переводческой
деятельности меняется в связи с изменением статуса латыни в системе признаков учености и роли ученого дискурса, что реализуется в новой, более свободной и самостоятельной дискурсивной практике, осуществляемой на немецком языке с целью распространения прикладного знания как востребованной формы образования для адресатов с разным опытом ориентации в письменной культуре [Heimann-Seelbach, 2000]. Для осуществления этой задачи переводчики использовали разные стратегии привлечения внимания к
содержанию текста и обеспечения его понимания, что было не свойственно тексту оригинала. Например, маркирование аппелятивными сигналами участков текста, где происходит
переход в другой тематический раздел: Merck;
Merck gar eben; персонификация отправителя текста и его получателя: als ich sagen will
(лат. ut patebit); Nu will ich dich lernen; Du
solt wissen; симуляция диалога: Nu mochstu
fragen, was sind dy gedachtnuЯ der pildung das
lernet vns nature, wann nach der nature… (лат.
Item natura docet nos, quales ymagines sumere
debeamus. Nam secundum naturam)** .
Для более полного понимания особенностей взаимоотношения латыни и «народного
языка» в письменности XVI в. показательными представляются случаи перевода, в силу
разных обстоятельств, одного и того же текста с латыни на немецкий язык. Эта практика
была довольно распространена, и одна из ситуаций параллельного существования перево-
* Ср.: В «Послании о переводе» М. Лютер писал: Ich hab mich
des geflossen ym dolmetzschen /das ich rein vnd klar teutsch geben
mochte [Luther, 1965, р. 14, 25].
** Ср.: исследование трех переводов с латыни на немецкий
язык текстов научного содержания – трактатов, посвященных
искусству памяти [Heimann-Seelbach, 2000].
Вестник ИГЛУ, 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
45
дов, выполненных разными авторами, может
быть продемонстрирована на примере текста З. Герберштейна «Путешествие в Россию.
Московия» (1549). Первоначально книга была
издана на латинском языке; вскоре она стала
популярной, не в последнюю очередь, благодаря тому, что это было первое оригинальное,
а не компилятивное описание русских земель,
которые для европейцев XVI в. существовали
под знаком terra incognita. В течение довольно
короткого отрезка времени книга не раз переиздавалась, и через восемь лет после ее первой публикации появился перевод на немецкий язык, выполненный самим автором. Однако сам З. Герберштейн считал свой перевод не вполне удачным, и в 1563 г. латинский
текст был заново переведен на немецкий язык
врачом из Базеля Панталеоном. Именно второй перевод переиздавался в Германии много
раз, а в середине XIX в. появился и в издании
Российской Академии наук.
Рассматриваемая переводческая ситуация
не является уникальной. В истории немецкой
письменности существует много примеров,
доказывающих, что для довольно существенной части образованных людей латынь была в
XVI в. более естественной формой письменной речи, чем немецкий язык. Изысканность
и элегантность речи надежно обеспечивала
именно латынь, которая обладала устойчивыми стилистическими нормами в отличие от
немецкого языка, находившегося еще в сложном процессе формирования функциональностилистического узуса.
Контрастивный анализ двух синхронных
переводов на немецкий язык одного источника, заключающийся в регистрации внешних различий и совпадений в отборе некоторых языковых средств и стилистических приемов (связь между предложениями, распределение паратактических и гипотактических
структур, использование параллельных конструкций), дает представление не только о наборе и комбинации языковых форм в каждом
тексте, но и о внутренних механизмах текстообразования при передаче новой для реципиента, познавательной информации. При полном совпадении содержательной основы обоих текстов, восходящих к одному латиноязычному оригиналу, различия в переводах на немецкий язык указывают на то, что авторы обо-
их переводов придерживались разных стратегий по отношению к реципиентам.
Отчетливые расхождения между переводами проявляются на синтаксическом уровне
прежде всего в составе, частотности и функциях соединительных средств между предложениями как конструктивных элементов текста. З. Герберштейн очень экономен в использовании средств связи между предложениями и ограничивается весьма скромным набором семантически нейтральных и синтаксически полифункциональных единиц типа
und, dann, nun… Напротив, в тексте Панталеона средства связи предложений представлены довольно большим набором единиц, которые выступают в разнообразных комбинациях. Значительные различия отмечаются в частотности атрибутивных и каузативных придаточных предложений. Панталеон употребляет атрибутивные придаточные предложения в два раза чаще, чем З. Герберштейн, который предпочитает их избегать, так же, как и
каузативные структуры, весьма типичные для
перевода Панталеона.
Сравнение текстов показало, что переводы дифференцированы и по характеру употребления относительных местоимений so,
der, welch, вводящих атрибутивные придаточные предложения. З. Герберштейн использует только so и der; der доминирует, а welch
отсутствует. Панталеон использует welch и
so; welch доминирует, а der отсутствует. Тем
cамым, язык З. Герберштейна в большей степени соответствовал нормам, которые сформировались в немецкой письменности несколько позднее [Семенюк, 2010].
Далее, Панталеон использовал более разнообразные тактики присоединения предложений друг к другу, что делало перевод линейным, с плавными переходами от одного
предложения к другому и облегчало читателю понимание логических отношений между
элементами текста. Техника перевода Герберштейна опиралась на паратактические построения, структура которых осложнялась вводными конструкциями, дополнявшими основную
информацию, но в то же время нарушавшими
структурную непрерывность текста. Информация у З. Герберштейна подавалась блоками,
между которыми отсутствовал эксплицитный
логический фон в виде слов-экспликаторов –
союзов, союзных слов, наречных местоимений. Тактика накопления информации, ее на-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
46
низывания существенно отличается от приемов Панталеона, который стремился с помощью языковых средств направлять восприятие информации и достигать ее полного понимания.
Перевод Панталеона представляет собой
развернутый, объемный текст в отличие от
«плотного» текста З. Герберштейна. Типичные для Панталеона синонимические ряды,
координативные конструкции, которые являются синтаксически избыточными, но стилистически более корректными для языковой практики того времени, противостоят мало развернутым, неосложненным синтагмам
перевода З. Герберштейна, который вместе с
тем являет собой не пример языкового упрощения, напротив, стремление к компрессии
при воплощении содержания средствами немецкого языка.
За счет избыточных элементов, структурной полноты, разнообразной техники подчинительного, а не сочинительного построения
цельного предложения в тексте Панталеона
происходит своего рода «разрыхление» информационных блоков, благодаря чему языковая форма перевода, выполненного Панталеоном, оказывается более «дружественной» для восприятия и в большей степени отвечавшей коммуникативно-стилистическим
нормам, складывавшимся в информационнопознавательных типах текста на немецком
языке.
Характерные различия в технике перевода,
в выборе синтаксического и лексического решения представлены в передаче на немецкий
язык латинской фразы:
лат. Gens illa magis seruitute, quam libertate
gaudet [Rerum, 1551];
нем. Das volck ist also naturt / das sy sich
der aigenschaft mehr dan der freyhait beruemen
[Moscouia, 1557];
нем. Dieses Volk hat ein grosseren lust zu
dienstbarkeit dann zu freyheit [Chronica, 1579].
Перевод З. Герберштейна в большей степени копирует латинское строение фразы,
чем перевод Панталеона, в котором глагольное сказуемое передано разговорным оборотом речи (lust haben) с характерным для него управлением (zu). Обращают на себя внимание также расхождения в переводе латинского существительного servitus ‘рабство’ на
немецкий язык: из двух суффиксальных окказионализмов – aigenschaft (перевод З. Герберштейна) и dienstbarkeit (перевод Панталеона)
Вестник ИГЛУ, 2012
– первый является прямым антонимом существительного freyhаit (лат. libertas) ‘свобода’ и
указывает на «нахождение во владении, в несвободе, в зависимости»; второй окказионализм dienstbarkeit является не прямым, а лишь
контекстным антонимом freyheit и выражает менее категоричное представление о «рабстве» в России XVI в.*
Библиографический список
1. Бабенко, Н.С. Textsortenlinguistik vs лингвистическое жанроведение [Текст] / Н.С. Бабенко // Русская германистика. Ежегодник российского союза германистов. – М. : Языки славянской культуры, 2009. – Т. V. Типология текстов Нового времени. – С. 235-244.
2. Бахтин, М.М. Проблема речевых жанров [Текст] /
М.М. Бахтин // Эстетика словесного творчества. –
М. : Искусство, 1986. – С. 237-280.
3. Герберштейн, С. Московия [Текст] / С. Герберштейн. – М. : АСТ, 2007. – 703 с.
4. Гухман, М.М. История немецкого литературного
языка XVI-XVIII вв. [Текст] / М.М. Гухман, Н.Н. Семенюк, Н.С. Бабенко. – М. : Наука, 1984. – 248 с.
5. Семенюк, Н.Н. Развитие сложного предложения в
немецком языке XII-XVII вв. [Текст] / Н.Н. Семенюк. – М. : Эйдос, 2010. – 168 с.
6. Тырыгина, В.А. Жанровая стратификация массмедийного дискурcа [Текст] / В.А. Тырыгина; отв.
ред. Н. С. Бабенко. – М. : URSS, 2009. – 319 с.
7. Fix, U. Was ist kulturspezifisch an Texten?
Argumente für eine kulturwissenschaftlich orientierte
Textsortenforschung [Text] // Русская германистика.
Ежегодник российского союза германистов. – М. :
Языки славянской культуры, 2011. – Т. VIII. Культурные коды в языке, литературе и науке.
8. Heimann-Seelbach, S. Pragmalinguistische Aspekte
deutscher
Fachprosa-Übersetzungen:
Nicolaus
Italicus – Magister Hainricus – Johannes Hartlieb
[Text] / S. Heimann-Seelbach // Sprachgeschichte als
Textsortengeschichte. Festschrift zum 65. Geburtstag
von Gotthard Lerchner. – Frankfurt a.M., Berlin,
2000.
9. Herberstein Sigmund von. Rerum moscouitiarum
Commentarij [Text]. – Basel, 1551.
10. Herberstein Sigmund von. Moscouia der Hauptstat in
Reissen (in der Übersetzung von Herberstein) [Text].
– Wien, 1557.
11. Herberstein Sigmund von. Die Moscouitische
Chronica. (In der Übersetzung von Pantaleon) [Text].
– Frankfurt a.M., 1579.
* В русском переводе этой фразы отдается предпочтение существительному ‘рабство’: ‘Этот народ находит больше удовольствия в рабстве, чем в свободе’ [Герберштейн 2007, с. 172].
Считается, что это утверждение, исходящее из латинского источника, стало общим местом в записках иностранцев о русском государстве. В действительности, немецкие версии перевода не дают основания для такого категоричного суждения о
России.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
47
12. Luther, M. An die Ratherren aller Stдdte deutsches
Lands, daЯ sie christliche Schulen aufrichten und
halten sollen [Text] / M. Luther. – WA 15, 1524.
13. Luther, M. Sendbrief vom Dolmetschen [Text] /
M. Luther. – Tübingen : Hrsg. v. K.Bischoff, 1965.
14. Steger, H. Sprachgeschichte als Geschichte
der Textsorten, Kommunikationsbereiche und
Semantiktypen [Text] / H. Steger //Sprachgeschichte.
Ein Handbuch zur Geschichte der deutschen Sprache
УДК 81’32
ББК 81.1-923
und ihrer Erforschung. – 2.Aufl. Tlbd.1. – Berlin, New
York, 1998.
15. Wolf, R.N. Sprachgeschichte als Textsprtengeschichte?
Überlegungen am Beispiel von Latein und
Atlhochdeutsch in Würzburg um 800 [Text] /
R.N. Wolf // Sprachgeschichte als Textsortengeschichte.
Festschrift zum 65. Geburtstag von Gotthard Lerchner.
– Frankfurt a.M., Berlin, 2000.
С.Ю. Богданова
ВОЗМОЖНОСТИ КОРПУСНОЙ МЕТОДОЛОГИИ
В РЕШЕНИИ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ЗАДАЧ
Корпусная методология предлагает решение вопроса эффективного и быстрого поиска
эмпирического материала для многих разделов лингвистики. В статье обобщается накопленный опыт применения корпусной методологии в лингвистических исследованиях и намечаются перспективы.
Ключевые слова: корпусная лингвистика; корпус текстов; конкорданс; развитие значений; эмпирический материал; лингводидактика; когнитивные технологии в лингвистике
S.Yu. Bogdanova
POSSIBILITIES OF CORPUS METHODOLOGY IN SOLVING LINGUISTIC PROBLEMS
The paper addresses the issue of a comparatively new branch of Linguistics known as Corpus Linguistics. Viewing Linguistics as an empirical science, researchers need large databases as well as effective methods for collecting specific empirical data for their area of investigation. Some problems
which can be solved with the help of Corpus Linguistics methodology are being discussed.
Key words: Corpus Linguistics; corpus; concordance; meaning extension; empirical data; language learning; cognitive technologies
В настоящее время серьезные лингвистические исследования не могут быть осуществлены без солидной эмпирической базы. Решение
вопроса эффективного и быстрого поиска эмпирического материала для многих разделов
лингвистики предлагает корпусная методология. В силу разнообразия видов деятельности,
связанных с корпусной лингвистикой, существует несколько ее определений. Во-первых,
корпусная лингвистика – это область компьютерной лингвистики, поскольку ее инструментарий связан с машинной обработкой материала. Во-вторых, это деятельность, направленная на создание корпусов текстов, под которыми понимаются репрезентативные собрания текстов в машиночитаемом формате с указанием на автора высказывания, место и время его создания, регистра (жанра), в котором
оно употреблено и др. В-третьих, это деятель-
ность по использованию корпусов текстов для
проверки известных лингвистических теорий
и созданию новых на основании анализа обширного языкового материала. В-четвертых,
это методология, которую можно применить
ко многим аспектам языковых исследований.
Корпусную лингвистику иногда называют
пучком методов из разных областей лингвистических исследований [Corpus Linguistics.
An International Handbook, 2008].
Приняв к сведению первое определение
и оставив за рамками данной статьи второе,
остановимся на некоторых важных моментах, вытекающих из третьего и четвертого
определений корпусной лингвистики. К каким именно аспектам языковых исследований
уже сейчас лингвисты наиболее успешно применяют корпусную методологию, и как можно использовать корпусы текстов в научно© Богданова С.Ю., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
48
исследовательской работе? Прежде чем перейти к ответу на эти вопросы, констатируем
следующее: в настоящее время коллективами разработчиков из разных стран, как правило, получающими государственное финансирование, создано большое количество репрезентативных корпусов текстов языков мира,
в том числе, национальных корпусов (Национальный корпус русского языка, Британский
национальный корпус, Мангеймский корпус
немецкого языка, Венгерский национальный
корпус, Корпус современного китайского языка и др.), что существенно облегчает работу
лингвистов по созданию эмпирической базы
данных для своих исследований.
По мнению Л.М. Ковалевой, «каждое новое направление в науке должно справиться,
по меньшей мере, с двумя проблемами: вопервых, оно должно терминологически и понятийно отмежеваться от предшествующих
направлений, в недрах которых оно и возникло. Во-вторых, оно должно предложить новое решение старых проблем, которые имеют
долгую традицию исследования и определенные общепринятые решения» [Ковалева, 2012,
с. 9]. В настоящее время можно говорить о наличии англоязычной терминологической базы корпусной лингвистики, однако ее терминология на русском языке пока находится на
стадии становления. Что касается нового решения старых проблем, то корпусная лингвистика уже сейчас может внести некоторые
коррективы в выдвинутые ранее теории, поскольку обладает большей эмпирической базой. Она позволяет так называемыми объективными методами проверить правомерность
выдвигаемых лингвистами гипотез. Здесь целесообразно упомянуть следующее: «1) достаточно большой (репрезентативный) объем корпуса гарантирует типичность данных
и обеспечивает полноту представления всего
спектра языковых явлений; 2) данные разного
типа находятся в корпусе в своей естественной контекстной форме, что создает возможность их всестороннего и объективного изучения; 3) однажды созданный и подготовленный
массив данных может использоваться многократно, многими исследователями и в различных целях» [Захаров, 2005, с. 3].
Помимо поиска примеров реального употребления языковых единиц в их естественном использовании в разных регистрах (худоВестник ИГЛУ, 2012
жественная проза, новостной репортаж, научная литература, устная речь* и др.), корпусы
текстов можно успешно использовать для изучения динамики изменений лексических единиц и грамматических конструкций в течение
последних десятилетий, для исследования
особенностей грамматики устной речи, для
выявления характеристик определенных типов дискурса и того, до какой степени отдельный текст соответствует моделям дискурса в
данном регистре. Отдельно следует отметить
возможности употребления корпусов в лингводидактике, а также в новом наметившемся
направлении современной лингвистики «когнитивные технологии в лингвистике». Далее
мы кратко остановимся на этих аспектах, хотя, безусловно, возможности применения корпусных технологий ими не ограничиваются.
Говоря о динамике развития значений, приведем пример того, как в течение непродолжительного периода времени модифицируются значения некоторых собственных существительных, в результате чего они переходят в разряд нарицательных, а также транспонируются в другие части речи (в английском
языке – путем продуктивного способа словообразования – конверсии). В настоящее время
уже выделена группа собственных существительных, относящихся, если так можно выразиться, к «группе риска». Риск заключается в
том, что компании, официально зарегистрировавшие определенные торговые марки (Xerox,
Google�����������������������������������������
, ���������������������������������������
Hoover���������������������������������
, �������������������������������
Rollerblade��������������������
, ������������������
Portakabin��������
, ������
Kleenex, Internet и др.), рискуют потерять права на
них в том случае, если их названия перейдут
в разряд нарицательных, что, как правило, будет сопровождаться и изменением их написания: они будут начинаться со строчной буквы,
а не с прописной. Так, в частности, уже произошло с маркой пылесосов Hoover, поскольку
словом hoover теперь в Великобритании может называться любой пылесос, например, If
they drop cigarette ash or crumbs on the carpet
I’m out with the hoover again [BNC.**URL : http://
corpus.byu.edu].
В связи с этими рисками в последние десятилетия юридические службы компаний
* О количественном соотношении регистров в национальных
корпусах текстов [Мордовин, 2009].
** BNC – British National Corpus; COCA – Corpus of
Contemporary American English; COHA – Corpus of Historical
American English. Все эти корпусы доступны по адресу http://
corpus.byu.edu/.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
49
предъявляют иски лексикографам, требуя исключить из словарей статьи о словах, которыми люди пользуются повсеместно. Юристов
вдохновляет пример компании Xerox, которая
сумела отстоять свои права, и этому мы находим подтверждение в корпусах британского
и американского вариантов английского языка (BNC и COCA / COHA, соответственно).
Первые упоминания о ксерокопиях в корпусах американского варианта английского языка относятся к 1959 г., и слово Xerox как название фирмы, выпускающей копировальную
технику, естественно, начинается с прописной буквы: He���������������������������������
��������������������������������
was�����������������������������
����������������������������
childishly������������������
�����������������
delighted��������
�������
by�����
����
Magic Markers, staple machines and clipboards. The
sight of a stack of fresh Xerox copies would make
his day [COHA. URL : http://corpus.byu.edu]. В
1970-1980-���������������������������������
�������������������������������
�������������������������������
гг.����������������������������
���������������������������
�������������������������
�������������������������
американском�������������
������������
варианте����
���
английского языка преобладало написание со
строчной�������������������������������
������������������������������
буквы�������������������������
������������������������
для���������������������
��������������������
обозначения���������
��������
ксерокопии и копировального аппарата, что говорит о
том�����������������������������������������
, что������������������������������������
���������������������������������������
данное�����������������������������
�����������������������������������
слово�����������������������
����������������������������
перешло���������������
����������������������
������������
��������������
разряд������
������������
нари�����
цательных��������������������������������
�������������������������������
существительных����������������
���������������
�������������
�������������
вошло��������
�������
�����
�����
широкое употребление: And there is one name here,
not easy to read in the xerox [Ibid]; It is located in a busy place, with a xerox machine outside
the door and people rushing around those quarters [Ibid]. Однако�����������������������������
�����������������������������������
����������������������������
уже�������������������������
������������������������
���������������������
1990-�����������������
х����������������
���������������
гг.������������
�����������
случаи�����
����
употребления���������������������������������
данного�������������������������
��������������������������������
слова�������������������
������������������������
����������������
������������������
качестве��������
����������������
нарица�������
тельного����������������������������������
существительного�����������������
���������������������������������
являются��������
����������������
единич�������
ными, и для слова Xerox ��������������������
������������������
������������������
значении����������
«��������
ксерокопия��������������������������������������
» ������������������������������������
снова�������������������������������
������������������������������
характерным�������������������
������������������
становится��������
�������
написание с прописной буквы: We’ll need a Xerox of
that purchase contract, too [COCA. URL : http://
corpus.byu.edu]; Ursula will make a Xerox of the
lease for you [Ibid]; It’s a recycling of the Bush
economic agenda. They put a new front page on
it, but otherwise this is a Xerox copy [Ibid].
В то же время, подобных процессов мы не
наблюдаем���������������������������������
��������������������������������
������������������������������
������������������������������
британском��������������������
�������������������
варианте�����������
����������
английского языка, и обратно из разряда нарицательных
существительных слово Xerox в значениях
«копировальный аппарат» и «ксерокопия» не
было возвращено усилиями юристов в имена
собственные: Political organisations have secretaries and stationery, offices and officials, telephones, minutes, records, xerox machines, bulletins, handbooks, pension funds and subscriptions
[BNC. URL : http://corpus.byu.edu]; As he wasn’t
a registered reader it needed Diane’s signature
on a xerox form [Ibid], хотя������������������
����������������������
�����������������
Британский�������
������
национальный корпус включает тексты до 1993 г., и
поэтому��������������������������������������
�������������������������������������
из�����������������������������������
����������������������������������
него������������������������������
�����������������������������
узнать�����������������������
����������������������
��������������������
��������������������
состоянии�����������
����������
дел�������
������
за����
���
последние 19 лет мы не можем.
Здесь важно сделать некоторые существенные замечания. Выбирая корпус для проведения исследования, лингвисты должны внимательно изучить его описание и определить, все
ли задачи могут быть решены с его помощью.
Последний пример показывает нам, что с помощью Британского национального корпуса
нельзя провести сравнение современного состояния американского и британского вариантов английского языка. Кроме того, корпусная
лингвистика не отрицает ценности и необходимости речевых данных, не представленных
в корпусной форме, и признает, что из корпуса
текстов нельзя извлечь все возможные лингвистические выводы, т. е. то, что корпус текстов не является самодостаточным [Рыков.
URL : http://rykov-cl.narod.ru/c.html].
Основанное на корпусе исследование дискурса, предпринятое Дж. Личем, было посвящено распределению и функционированию
обращений в беседе на американском и британском вариантах английского языка [Leech,
1999]. Его объектом стала грамматика обращений, понимаемых как субстантивные свободно присоединяемые элементы, не являющиеся членами предложения, относящиеся к
адресату высказывания, в котором они встречаются. Изучая данные собранного добровольцами корпуса, автор выделяет несколько семантических подкатегорий: ласковое обращение: Honey, can I use that ashtray, please;
обращение к родственникам: Thanks, mom, ok,
talk to you later; фамильяризующее обращение (familiariser): Got a ticket, mate?
В работе исследуются обращения с точки
зрения их места в предложении, а также различные отношения между типом функции
(привлечение внимания, указание на адресата, усиление социального взаимодействия) и
позицией обращения в предложении.
Место в
предложении
Конец
предложения
Начало
предложения
Отдельное
расположение
Процент
Пример
68 %
Come on, Sam.
11,5 %
Doug, do you want
some more ice-cream?
11,25 %
Mom!
Середина
предложения
9, 25 %
What have we lost at
home, Paulie,
this season?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
50
Автору удалось получить новые неожиданные результаты:
Люди используют обращение sir в разговоре с официантами, что, возможно, объясняется сдвигом общества в направлении демократизации.
Обращения чаще всего встречаются в конце предложения, что может быть объяснено
большей важностью их социальной функции
по сравнению с другими, включая функцию
привлечения внимания.
При исследовании дискурса использование
корпусного подхода особенно целесообразно
для выявления характеристик, присущих тому
или иному регистру. В учебнике Corpus�����
����
Linguistics [Biber, 1998] проводится исследование
употребления существительных и местоимений в четырех регистрах (неформальная беседа и публичная речь из корпуса Лондон-Лунд
и новостной репортаж и научная литература из корпуса Ланкастер-Осло-Берген (LOB)
с целью найти ответ на следующие вопросы:
1) какие факторы влияют на выбор между существительными и местоимениями в тексте? 2) какие существительные представляют
«данную» (или «известную») информацию, а
какие представляют «новую» информацию?
3) как известные и новые референты распределяются по тексту?
Анализ даже нескольких тысяч слов текста может быть очень затратным по времени,
поэтому для изучения характеристик референциальных выражений целесообразно использовать корпусный подход. Чтобы проиллюстрировать результаты работы интерактивной программы по анализу текста с целью выявления референтных типов, авторами учебника Corpus Linguistics были обработаны первые 200 слов из 40 текстов, взятых из корпусов Лондон-Лунд и Ланкастер-Осло-Берген.
Тексты были представлены четырьмя жанрами: неформальная беседа (5 текстов), публичная речь (9 текстов), новостной репортаж
(10 текстов) и научная литература (16 текстов). Спроектированная программа, которая
позволила ускорить работу исследователя и
обеспечила более высокую точность данных,
была направлена на выявление и анализ шести характеристик для каждой именной конструкции: 1) регистр, который предварительно указывается в начале каждого текста и не
Вестник ИГЛУ, 2012
вовлекается в последующий анализ; 2) форма именной конструкции (местоимение или
существительное), определяющаяся на основе процедуры аннотирования; 3) статус информации (новая или известная), причем местоимения автоматически рассматриваются как известная информация, а для каждого
существительного осуществляется проверка,
встречается ли оно в предшествующем фрагменте текста; 4) тип референции (анафорическая, экзофорическая, выводимая); 5) тип выражения (синоним или повтор существительного); 6) расстояние между антецедентом и
референтным выражением, вычисляемое как
количество находящихся между ними именных групп. Сначала проводилась морфологическая разметка всех текстов, затем интерактивная программа обрабатывала каждый размеченный текст, останавливаясь на каждом
местоимении и существительном, позволяя
пользователю выбрать правильные коды для
именных конструкций. Если первичный анализ информационных характеристик, автоматически проведенный программой, являлся правильным, пользователь просто принимал код, а если нет, то программа предоставляла список других вероятных вариантов анализа, из которых можно было выбирать путем
простого указания номера, соответствующего
правильному варианту.
Статистические подсчеты характеристик
именных конструкций, проведенные авторами
учебника Corpus Linguistics, раскрывают особенности разных типов референциальных выражений в разных регистрах:
1. Новостной репортаж имеет наибольшее
количество референциальных выражений, а научная литература – наименьшее. Неформальная беседа и публичная речь содержат достаточно большое их количество, несмотря на то,
что устная речь обычно содержит большее количество глаголов по сравнению с письменной
речью.
2. Все четыре регистра совершенно различны с точки зрения соотношения известной и
новой информации. С одной стороны, более
70 % всех референциальных выражений в неформальной беседе представляют известную
информацию. С другой стороны, более 65 %
всех референциальных выражений в научной
литературе представляют новую информацию.
Новостной репортаж показывает наиболее ча-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
51
стую встречаемость новой информации [Biber,
1998].
Одной из областей деятельности лингвистов, где корпусные технологии могут найти достойное применение, безусловно, является лингводидактика. Собственно, во многих
странах этот вопрос уже решен (см., например, о работе Е. Тогнини Бонелли в [Богданова, 2011]). Изучение реального употребления лексических единиц и грамматических
конструкций в разных регистрах – это самое
основное, в чем нуждается любой человек,
осваивающий языковую вариативность. Это
касается не только иностранного языка, но и
родного, и проблемы, стоящие перед учителями русского языка, а также пути их решения
с применением корпусных методов уже неоднократно обсуждались. В частности, русистов
беспокоит тот факт, что многие стилистические рекомендации, предлагаемые современными учебниками, «являются безнадежно устаревшими, ориентированными на тексты XIX или начала XX в. Попытка заставить
школьников или студентов использовать конструкции или формы, которые они не встречают нигде, кроме нормативных словарей и пособий, лишь усугубляет разрыв между предметом и представлением учащихся о том, что
им может пригодиться в жизни» [Добрушина,
2005].
С точки зрения Н.Р. Добрушиной, необходимыми мероприятиями являются, вопервых, разработка обязательных образовательных стандартов, основанная на статистических исследованиях современной речи, и,
во-вторых, создание таких методических пособий, которые были бы основаны на реальных текстах, с которыми приходится иметь дело школьнику и студенту в жизни, а не только
в школе. Автор поясняет на конкретных примерах необходимость учета корпусных данных при составлении учебников нового поколения. Так, в хорошем учебнике по культуре
делового общения в разделе «Языковые нормы в официально-деловом стиле речи» сообщается, что неправильной является конструкция обязательства по договору; рекомендуется использовать выражение договорные обязательства. Если обратиться к данным Национального корпуса русского языка (НКРЯ),
на конструкцию обязательства по договору можно получить сорок примеров; договор-
ные обязательства встречаются три раза. Автор ставит вопрос о том, стоит ли навязывать
носителю русского языка совершенно нежизнеспособную нормативную рекомендацию,
да и может ли такая рекомендация возыметь
какой-то эффект? [Там же].
Наконец, выскажем несколько предположений по поводу когнитивных технологий в лингвистике. Мы согласны с мнением
И.К. Архипова о том, что системные значения
слов формируются на протяжении всей жизни в ходе постоянного «сопоставления условий данного употребления формы слова с индивидуальным жизненным опытом на этот
счет» [Архипов, 2012, с. 115]. Если в норме на
это уходит вся жизнь, то обучение иностранному языку исключительно с помощью корпусов текстов может привести к негативным
результатам, шокируя обучающегося количеством «чужих» контекстов, пока не нашедших отражения в том, что И.К. Архипов называет «сопутствующими соматическими ощущениями» [Там же]. Однако некоторые многозначные лексические единицы целесообразно
вводить именно путем использования корпусных технологий. В частности, это касается нечастотных единиц, представленных в корпусах в том числе и в нетривиальных значениях. Таким образом, возникает необходимость
найти обоснование для технологий освоения
лексики с помощью корпусов. Вполне вероятно, что применение корпусных технологий в
обучении иностранному языку целесообразно
только на продвинутом уровне владения языком, кроме того, можно помочь обучающимся
в освоении новой методики сначала на материале корпусов родного языка, в нашем случае, русского, и лишь затем переходить к материалу корпусов изучаемого языка. Как упоминалось выше, корпусная лингвистика в основном касается языковой вариативности, так как
она предоставляет множество разных контекстов из разных сфер для лексических единиц.
Понимание, «ощущение» смысла слова через разные контексты и разные регистры может помочь человеку быстрее с этим словом
«освоиться», а не просто выучить все его значения, что можно (?) сделать и при помощи
хорошего словаря.
Вопрос о том, можно ли те же самые задачи решить без применения методов корпусной лингвистики, бесспорно, имеет положи-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
52
тельный ответ. Однако затраты времени, требующиеся для сбора и первичной обработки
эмпирического материала, а также возможности доступа к текстам из огромного количества источников (в случае проведения исследования на материале иностранного языка) представляются трудно сопоставимыми,
и здесь корпусная методология демонстрирует явное преимущество. У нас есть некоторые факты для сопоставления временных затрат. Так, в середине ������������������������
XVIII�������������������
в., когда С.������
�����
Джонсон писал толковый словарь английского языка (Dictionary of the English language, 1755), он
выбирал из книг иллюстративные предложения, которые называл цитатами, чтобы показать на примерах, как слова были использованы английскими авторами. Во время чтения
С. Джонсон маркировал предложения, контекст которых делал значение слова особенно
понятным. Его ассистенты затем выписывали
отмеченные предложения на листы бумаги, и
С. Джонсон распределял их для составления
и иллюстрации словарных статей в словаре.
Проект под руководством сэра Дж. Муррея
(Оксфордский словарь английского языка –
OED������������������������������������
) потребовал тысячи читателей и полвека для составления [��������������������
Finegan�������������
, 2004]. Сейчас с помощью корпусов проводятся многоаспектные лексикографические работы по подготовке разнообразных исторических и современных словарей, и время для их составления
и пополнения существенно сократилось.
Подобным образом, можно без применения
корпусов текстов проследить динамику развития значений лексических единиц. Одним
из методов является использование ассоциативного словаря [Долинский, 2012, с. 38-40].
Например, по результатам его использования
можно увидеть, что «в словарном осмыслении, в дефинициях ключевого слова СВОБОДА пропадают все слова, связываемые с непосредственным переживанием состояния,
вызванного этим словом, исчезают все эпитеты (голубое, зеленый), а также пропадают и
такие слова, как свет, небо, птица, полет, с
помощью которых строятся мифологемы. На
поверхностном, логически структурированном поле смыслов доминирующую роль играют слова, ставшие в нашей культуре понятиями: быть, состояние, возможность, необходимость. Понятием становится и само слово СВОБОДА, хотя на глубинном семантиВестник ИГЛУ, 2012
ческом уровне это слово означает особое, индивидуально переживаемое психосоматическое состояние» [Там же. С. 39]. Однако перечень слов-стимулов в ассоциативных словарях включает далеко не все даже частотные
слова русского языка, да и нет гарантии, что
в словах-реакциях встретятся интересующие
исследователя лексические единицы, а это существенно ограничивает рамки исследований, которые могут быть проведены на данном материале. Национальные корпусы включают не менее 100 млн словоупотреблений,
что является залогом возможностей широкомасштабного изучения разноуровневых языковых единиц.
Корпусная лингвистика как методология
изучения языка неуклонно развивается и все
чаще используется в научных исследованиях
российских ученых, поскольку она предоставляет как богатый текстовый материал на большом количестве языков, распределенный по
жанрам и периодам, так и удобный для пользователя интерфейс специальных поисковых
систем.
Библиографический список
1. Архипов, И.К. Лексические прототипы и явление полисемии [Текст] / И.К. Архипов // Прототипические и непрототипические единицы в языке : кол. монография / отв. ред. Л.М. Ковалева; под
ред. С.Ю. Богдановой, Т.И. Семеновой. – Иркутск :
ИГЛУ, 2012. – С. 101-124.
2. Богданова, С.Ю. Использование методов корпусной лингвистики в обучающей и научной деятельности [Текст] / С.Ю. Богданова // Стратегия реализации Национальной образовательной инициативы «Наша новая школа» в сетевом взаимодействии
образовательных систем : материалы науч.-практ.
конф. (Иркутск, 2-6 мая 2011 г.). – Иркутск: ИГЛУ,
2011. – С. 203-213.
3. Добрушина, Н.Р. Как использовать Национальный
корпус русского языка в образовании? [Электронный ресурс] / Н.Р. Добрушина // Национальный
корпус русского языка : 2003–2005. – URL : http://
ruscorpora.ru/sbornik2005/18dobrushina.pdf
(дата
обращения : 27.02.2012).
4. Долинский, В.А. Моделирование вербальных ассоциативных полей в квантитативной лингвистике [Текст] : автореф. дис. … д-ра филол. наук :
10.02.19 / В.А. Долинский. – М., 2012. – 62 с.
5. Захаров, В.П. Корпусная лингвистика [Текст] :
учеб.-метод. пособие / В.П. Захаров. – СПб., 2005.
– 48 с.
6. Захаров, В.П. Корпусная лингвистика [Текст] :
учебник / В.П. Захаров, С.Ю. Богданова. – Иркутск : ИГЛУ, 2011. – 161 с. 7. Ковалева, Л.М. О прототипических и непрототипических единицах модально-предикативного конституента предложения [Текст] / Л.М. Ковалева //
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
53
8.
9.
10.
11.
Прототипические и непрототипические единицы в
языке : кол. монография / отв. ред. Л.М. Ковалева;
под ред. С.Ю. Богдановой, Т.И. Семеновой. – Иркутск : ИГЛУ, 2012. – С. 9-34.
Мордовин, А.Ю. К вопросу о жанровой полноценности современных неспециализированных корпусов текстов [Текст] / А.Ю. Мордовин // Вестник
ИГЛУ. – 2009. – № 2. – С. 48-52.
Рыков, В.В. Курс лекций по корпусной лингвистике [Электронный ресурс] / В.В. Рыков. – Режим
доступа����������������������������������������������
: �������������������������������������������
http���������������������������������������
://������������������������������������
rykov�������������������������������
-������������������������������
cl����������������������������
.���������������������������
narod����������������������
.���������������������
ru�������������������
/������������������
c�����������������
.����������������
html������������
(дата обращения : 25.02.2012).
Biber, D. Corpus Linguistics. Investigating language
structure and use [Text] / D. Biber, S. Conrad,
R. Reppen. – Cambridge : Cambridge University Press,
1998. – 303 p.
Corpus Linguistics. An International Handbook /
Lüdeling A., Kytö M. (eds.). Volumes 1, 2 [Electronic
resource]. – Berlin & New York : Walter de Gruyter,
2008. – URL : http://alknyelvport.nytud.hu/muhelyek/
elte.../HSK-Corpus-Linguistics.../file (������������
дата��������
обраще�������
ния : 25.09.2011).
УДК 81.00
ББК 81.00
12. Finegan, Ed. LANGUAGE : its structure and use
[Text] / Ed. Finegan. – N.Y. : Harcourt Brace College
Publishers, 2004. – 613 p.
13. Leech, G. The Distribution and Function of Vocatives
in American and British English Conversation [Text] /
G. Leech // In Hasselgård and Oksefjell (eds.), 1999.
– P. 107-120.
14. COHA – Corpus of Historical American English
[Electronic resource]. – URL: http://corpus.byu.edu
(дата обращения : 25.02.2012)
15. COCA – Corpus of Contemporary American English
[Electronic resource]. – URL : http://corpus.byu.edu
(дата обращения : 25.02.2012)
16. BNC – British National Corpus [Electronic resource].
– URL : http:// corpus.byu.edu (дата обращения :
31.03.2012)
М.Я. Блох
ФИЛОСОФИЯ РЕГУЛЯЦИИ РЕЧЕВОГО ОБЩЕНИЯ:
ОТ ДИАЛОГА ЛИЧНОСТЕЙ К ДИАЛОГУ КУЛЬТУР
В статье рассматривается система факторов речевого общения. В этом свете
раскрываются общие принципы межличностного контакта и их преломление в развитии
диалога культур.
Ключевые слова: речевое общение; межличностное общение; адресация; коммуникант;
диктема; речевой акт; монолог; диалог; диалог культур; пресуппозиция; постсуппозиция
М.Y. Blokh
The Philosophy of Regulating Speech Communication:
from Dialogue of Persons to Dialogue of Cultures
Considered in the paper is the system of factors of speech communication. In this light the principles of interpersonal contact are determined, as well as their actualization in the development of dialogue of cultures.
Key words: speech communication; interpersonal communication; addressing; communicant;
dicteme; speech act; monologue; dialogue; dialogue of cultures; presupposition
Посвящаю замечательному российскому ученому-лингвисту, автору фундаментальных научных трудов, неутомимому и чуткому воспитателю научной смены
Лии Матвеевне Ковалевой.
Марк Блох
© Блох М.Я., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
54
Речевое общение представляет собой кардинально необходимую, коренную часть жизнедеятельности человека [Тер-Минасова,
2004, с. 11]. Вне такого общения не может существовать не только народ, нация, государство, но и семья как элементарная ячейка народа и всего рода человеческого, и любая
группа людей, взаимодействующих на некоторой содержательной основе; содержательная основа может быть либо заранее осмысленной, последовательно целевой, либо, наоборот, всецело случайной, непредвиденной,
неожиданной.
Ср. совокупное толкование слова «общение» словарем Ожегова и Шведовой: «Общение <…> взаимные сношения, деловая или дружеская связь» [Ожегов, 2005,
с. 440]. Ср. с этим толкование интересующего нас значения английского слова «общение» («communication») словарем Вебстера:
«Communication <…> ��������������������
exchange������������
�����������
of���������
��������
information» «Общение <…> обмен информацией»
[Webster’s, 1977, р. 228]. Понятие речевого
общения конкретизирует общее понятие общения применительно к речевой ситуации и,
следовательно, мо­жет быть строго определено как отсылка и получение высказываний
вместе с возможным кинесическим (жестовомимическим) сопровождением.
Известно, что в лингвопрагматике как научном направлении, изучающем практическое
использование языка, речевое общение представляется в виде последовательности «речевых актов», впервые описанных в этих терминах Дж. Остином [Austin, 1962]. О. Ахманова
в своих лекциях по теоретической грамматике английского языка на филологическом факультете МГУ (80-гг. ХХ в.) заметила, что «речевой акт» по существу содержания обозначает не что иное, как предложение. Действительно, примеры речевых актов, приводимые
Дж. Остином, не выходят за рамки предложения по своему формально-членному объему.
Но положение о речевом акте следует скорректировать в связи с выдвижением понятия
диктемы как элементарной единицы текста и,
соответственно, разработкой диктемной теории текста [Блох, 2000]. Поскольку речевой
акт есть отнесенное к ситуации общения завершенное высказывание с точки зрения выражения коммуникативной цели говорящего, этот акт оказывается ничем иным, как отВестник ИГЛУ, 2012
несенной к ситуации общения диктемой, либо находящейся в ор­ганической изоляции, либо вырванной из контекста; это диктема с ее
че­тырьмя знаковыми функциями – номинацией, предикацией, тематизацией и стилизацией. Указанные функции осуществляются через составляющие диктему предложения. Номинация называет совокупную ситуацию, отражаемую диктемой. Предикация относит названную ситуацию к действительности. Тематизация (топикализация), реализуя диктемную микротему, вводит диктему в разворачивающийся текст-дискурс. Стилизация снабжает диктему стилистическими показателями, направленныыми на такую передачу цели высказывания (замысла говорящего), которая наилучшим образом соответствует факту
общения во всей его конкретности. Обобщающим назначением диктемы является формирование речевой последовательности в контексте ситуации общения, т. е. преобразование и объединение потенциальных спонтанных изглашений в дискурсное, тематически
осмысленное, вы­ражение мыслей и чувств.
Указанное выражение мыслей и чувств в реальном или воображаемом мире принимает
форму монолога или диалога [Блох, 2006].
Вопрос о соотношении монологической и
диалогической речи прохо­дит этап принципиального обсуждения [Блох, 2007]. В современном философском языкознании бытует и всячески муссируется положение о том, что речь
по своей сути все­гда диалогична, поскольку
всегда кому-то предназначена – либо реальному слушающему (единичному или коллективному), либо самому себе, самому говорящему.
Если присмотреться поближе к этому положению, то мы не можем не увидеть, что оно
подменяет понятие обмена репликами в диалоге (в отли­чие от монолога, не требующего
обязательной ответной реплики) понятием
адресо­ванности речи. Действительно, речь
по своему существу обладает вектором направленности, это ее органическое свойство,
никоим образом не отме­няющее разделение
общения на монологическое и диалогическое.
Диалог – это разговор собеседников, монолог
– это речь одного говорящего, единст­венного
говорящего.
В связи со сказанным кому-то, возможно,
захотелось бы заявить, что в таком случае ди-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
55
алог есть обмен монологами, и взамен парадокса о том, что речь всегда диалогична, выдвинуть контр-парадокс о том, что речь всегда монологична, поcкольку в языковом общении всегда говорит один человек, а другой или другие слушают. Таков физиологической закон для человека, у которого, в отличие
от дракона, лишь одна голова с одним ртом –
материаль­ным инструментом речи. Но не стоит обольщать себя парадоксами; лучше вместо
этого внимательней присмотреться к составу
высказываний, как и к их кон­тексту. И отмеченный состав, взятый в контексте речи, неизбежно покажет нам, что само высказывание,
которое в диктемной теории текста-дискурса
называется диктемой (см. выше), отличается
имманентным свойством монологиче­ского
качества или диалогического качества. А
именно, речь, нацеленная на вызов реплики,
тем самым есть составная часть диалога (который, есте­ственно, может состояться, а может и не состояться, если такова вольная воля собеседника – со-коммуниканта), а речь, не
нацеленная на вызов реплики, есть составная
часть монолога.
Итак, монолог – одностороннее диктемное
общение; его вектор общения – прямой, однонаправленный. Диалог – двустороннее диктемное общение; его вектор общения – взаимный, двунаправленный. Значит, собственно
монолог ни­коим образом не может быть диалогом, а собственно диалог никоим образом
не может быть монологом.
В разделении речи на диалогическую и монологическую различаются две стороны: одна экстралингвальная (один говорящий против двух и более говорящих друг с другом),
а другая интралингвальная, собственно системная (разное языковое качество самих высказываний). Чтобы выделить собст­венно
языковое, синтаксическое качество диалогической и монологической связи, я назвал, используя латинско-терминологическую традицию, диалогическую связь связью оккурсемной, т. е. встречной, а монологиче­скую
связь, соответственно, связью кумулятивной,
т. е. присоедини­тельной. В соответствии с
этим, диалогическое объединение предложений (диалогическое единство) получило
наимено­вание «оккурсема», а монологическое объединение предложений (в те вре­мена
я еще не пользовался логикой диктемной те-
ории текста) «кумулема». По-русски: встречное единство, присоединительное единство.
По-английски: encountering unity, cumulative
unity.
Подчеркну – монологическое общение и
диалогическое общение реали­зуются не просто предложениями, а именно диктемами.
Диктема и представляет собой структурную,
строевую реализацию речи; речь как таковая
воплощается в последовательности диктем.
Отсюда следует и уточненная трактовка актуального членения предложе­ния. Актуальное членение существенно реализуется в составе дик­темы и работает на диктему. Из нескольких возможных рем предложений, составляющих диктему, одна рема выдвигается
как главная, диктемо-обра­зующая; она выделяется сильным логическим ударением и, следовательно, выявляет центральную часть информации, передаваемой диктемой.
Что же касается экстралингвальной стороны монолога и диалога, то сле­дует со всей ясностью указать, что коренное различие между
этими типами общения состоит в их принципиально различном идиолектном содержании.
В самом деле, монолог, как и внутренний диалог, формируется одной единственной микроязыковой системой, т. е. одним идиолектом,
поскольку его строит существенно один говорящий, а собственно диалог форми­руется двумя и более (в случае диалога-полилога [Круглова, 2002]) микроязыковыми систе­мами,
или идиолектами, поскольку его создают два
и более говорящих. Ко­ренной, абсолютно существенный характер данного различия самоочевиден. Самоочевидным становится и двойственная природа внутреннего диалога, т. е.
диалога говорящего с самим собой: по типу
синтаксической связи это речь оккурсемная,
встречная, а по идиолектному со­ставу – моноидиолектная, т. е. квази-диалогическая.
Теперь обратимся к уточнению адресации
речи. Адресация речи есть ее предназначение.
Если вектор общения может быть как односторонним (монолог), так и двусторонним (диалог), то адресация речи всегда одностороння
в том смысле, что речь непременно кому-то
предназначена, т. е. формируется для кого-то.
Если речь обязательно формируется для когото, то для эффективного дос­тижения своей содержательной цели она должна быть приспо-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
56
соблена к оптимальному принятию своего посыла со стороны этого «кого-то».
Значит, адресация речи – это такое свойство речи, которое тре­бует ее адаптации с
точки зрения соответствия ее формы ее со­
держанию в восприятии адресата, оказавшегося на данный случай органической составной частью ситуации общения. Адаптация речи – непрерывный процесс, реализующийся
по мере поступа­тельного разворачивания общения. Вместе с адаптацией высказы­ваний
весь процесс общения находится в постоянной динамике поиска оптимальных средств
выражения. Такую динамику мы называем регуляцией общения.
Понятие регуляции следует сопоставить
с понятием управле­ния. Управление предполагает некую внешнюю силу, организую­щую
определенный процесс посредством волевого
акта. Напротив того, регуляция, вообще говоря, не предполагает подобной силы и может
быть добавочно охарактеризована как «самоуправление» или «спонтанное управление». В
этом смысле регуляция общения является его
имманентным свойством и имеет место в любом слу­чае актуального речевого действия,
будь оно спонтанным или ка­ким-либо образом управляемым извне.
Мы рассмотрели речевое общение в его
конкретной форме как общение личностей.
Но личность порождается и живет, развиваясь, в определенной культуре, которая представляет собой в «снятом виде» систему интеллектуальных ценностей. Эти ценности воплощаются в многоступенчатой и многоплановой совокупности представлений, каковы
предствления общественные, групповые, национальные, цивилизационные, конфессиональные, партийные, идеологические и т. д.
Следовательно, вступая в общение, любые
личности втягиваются в то, что теперь называется «диалогом культур», а мы называем
«общением культур», поскольку общение, как
мы видим, может быть как диалогическим,
так и монологическим. Само собою разумеется, что под «диалогом культур» понимается не столько сам процесс общения, сколько
приглашение к тому, чтобы понять друг друга,
услышать друг друга, чтобы отношение друг
к другу целенаправленно уводить от заведомой подозрительности, недоброжелательности и агрессии и приводить к взаимодоверию,
Вестник ИГЛУ, 2012
взаимопринятию и взаимоуважению, а в случае успеха – и к взаимовыгодному сотрудничеству в выделенных областях разнообразной деятельности; при этом под «культурами»
имеются в виду прежде всего национальные
и цивилизационно-конфессинальные культуры. Вот здесь-то и следует нам со всей четкостью осознать, что общение осуществляется
не только в диалогической, но и в монологической форме. И коммуниканты – участники
общения, следовательно, должны быть подразделены на тех, кто участвует в лице говорящего и слушающего как в диалоге, так и в
монологе. Этих коммуникантов условно можно так и назвать – соответственно, монологический коммуникант (говорящий, слушающий) и диалогический коммуникант (говорящий, слушающий).
В формуле «общение культур» под коммуникантами имеются в виду не индивиуумы, а
культуры. Но непосредственное общение осуществляется, тем не менее, индивидуумами.
Значит, явление общения культур имеет репрезентативный характер. Любой индивидуум – субъект общения является глашатаем той
культуры, которую он представляет; вольно
или невольно, по официальному поручению
или без такового, он оказывается посланником одной из культур, вступивших в речевой
контакт.
Итак, речевое общение не только межличностное, но и межкультурное, поскольку оно
и в том, и в другом случае осуществляется в
виде отправления сообщений, может быть как
диалогическим, так и монологическим. Монологическое общение есть общение вне ответных реплик, это общение намеренно безотзывное. Такое общение осуществляется культурой догматической. В политике этот тип
культуры называется диктатурой или деспотией. Диалогическое общение есть общение в
виде вызовно-отзывных реплик. К такому общению с неизбежностью, хотя и в диких муках, приходит современный мир, вступивший
в эпоху глобализации [Блох, 2011, с. 49].
Наблюдения над общением в его разных
конкретных реализа­циях приводит нас к установлению семи главных факторов регуля­ции
речевого общения.
Первый фактор – целевое содержание речи (высказывания). Целевое содержание, в конечном счете, является определяющим факто-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
57
ром регуляции общения. Что говорится и для
чего говорится – это два начала, которые образуют своеобразную рамку коммуника­тивного
смысла высказывания. На формальном, собственно структурном уровне абстракции данный смысл рас­крывается в виде коммуникативных типов предложения: «заяв­ление» –
для принятия к сведению, «побуждение» –
для выполне­ния воли, «вопрос» – для получения ответа. К фактору целевого содержания
речи мы еще вернемся в дальнейшем рассуждении.
Второй фактор – личностный статус говорящего. В личност­ный статус входят все
характеристики говорящего, существенные
для хода общения. Прежде всего это нравственный облик говорящего, определяемый
его менталитетом – оценочной частью рационального сознания. Далее следует темперамент, соответственно которому нравственные
черты говорящего могут предстать как в обостренном, так и в смягченном виде. Важнейшей характеристикой говорящего как личности служат его умственные способности, за
каковыми следуют общественное положение, род занятий, образовательный уровень и
т. д. Эти характеристики в совокупности формируют то, что теперь называется «языковой
личностью». В случае межкультурного общения особую важность приобретает культурная
принадлежность говорящего и, прежде всего,
тот социальный или государственный заказ,
который он выполняет.
Третий фактор – личностный статус слушающего. Этот ста­тус определяется теми же
характеристиками, что и личностный статус говорящего. Но аналогичная личностноязыковая характери­стика реализует разные
регулятивные следствия в разных комму­
никативных позициях – соответственно, в позиции говорящего и в позиции слушающего.
Именно поэтому рассматриваемые личност­
ные статусы формируют разные факторы регуляции общения.
Четвертый фактор – присутствие или наличие посторонних лиц, которые слышат
речь говорящего, но не являются участни­
ками общения. Таким образом, вводится понятие слышащего, «экстра-коммуниканта».
Он может быть и подслушивающий, и невольно слышащий. Говорящий знает о нем – и учитывает его на­личие в своей речи, тем самым,
осуществляя ее регуляцию в данном аспекте.
Понятие «слышащего» следует строго различать с понятием «прослуши­вающего». Прослушивающий есть лицо, осуществляющее
тайное прослушивание чужой речи по чьемуто заданию. С другой сто­роны, если говорящий предполагает наличие «прослушивающего», или просто знает о нем, то «прослушивающий» становится иден­тичен «слышащему», пусть и подслушивающему. И регуляция
речи осу­ществляется обычным порядком.
Пятый фактор – свойства канала связи.
Канал связи есть усло­вия общения. Это непосредственная беседа в определенном месте, это телефонная линия, радиоэфир, телеэфир, шифрование и т. д. В широком смысле к
элементам канала связи может быть отнесен и
«слышащий», однако сам по себе он настолько важен, что его следует выделить в отдельный аспект системы регуляции общения.
Шестой фактор – пресуппозиция. Пресуппозиция обычно опре­деляется как фонд общих знаний говорящего и слушающего, необходимый для понимания речи [Арутюнова, 1973]. Я определяю пресуппозицию как
предположение говорящего о фонде релевантных знаний и, шире, личности слушающего.
В ходе общения говорящий по су­ществу обращается к воображаемому им слушающему,
к «квази-слушающему» – к тому образу слушающего, который он имеет за­ранее или создает в своем сознании по мере развития общения. Об­раз слушающего может отвечать
действительной личности слу­шающего, а может и вовсе не отвечать ей. Отсюда и регуляция об­щения может быть пресуппозиционнооправданной, продуктивной, а может быть и
пресуппозиционно-неоправданной, непродуктивной, сводясь к напрасным речевым усилиям.
Седьмой фактор – предположение слушающего о личности го­ворящего и подлинном смысле его речи. Если соответствующее
предположение говорящего названо пресуппозицией, то указанное предположение слушающего разумно назвать постсуппозицией
[Блох, 2007, с. 166]. Постсуппозиция вносит
свою важную лепту в регуляцию общения,
поскольку слушающий по естественному закону общения сам ста­новится очередным говорящим: вызывная реплика в диалоге чере­
дуется с отзывной. Пресуппозиция и постсуп-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
58
позиция оказываются двумя взаимосвязанными сторонами явления, которое следует на­
звать «коммуникативной суппозицией».
Таковы семь ведущих факторов регуляции
общения и прежде всего регуляции речи в ходе общения.
Поскольку среди факторов регуляции общения первым на­звано целевое содержание высказывания, которое, со всей очевид­
ностью, пронизывает всю систему регуляции
общения, постольку особое внимание в анализе этой системы должно быть обращено
на коммуникативные типы предложения (высказывания), отражаю­щие цель общения на
синтаксико-категориальном уровне. Коммуникативные типы предложения функционируют в ка­честве важнейших средств реализации цели общения. Вся теория лингвопрагматики фактически строится вокруг этих типовых кон­струкций, возводя их в ранг «прагматических типов предложения». Проводя
анализ глубинной структуры этих типоконструкций, мы пришли к выводу, что формирование коммуникативных типов предложения осуществляется ничем иным, как актуальным члене­нием предложения, и прежде всего ремой как главной частью акту­ального членения. Сущность процесса указанного формирования можно выразить простой формулой: коммуникативный тип пред­ложения (высказывания) определяется типом ремы. Следовательно, ремы разделяются на повествовательные, побудительные и вопро­сительные.
А дальнейшее наблюдение над коммуникативными ти­пами высказываний в аспекте актуального членения позволяет со всей четкостью разделить эти типы на кардинальные и
промежу­точные, совмещающие черты кардинальных с соответствующими семантическими дополнениями и модификациями в общем
объеме передаваемой информации. Интереснейшая закономерность фор­мирования и
строя промежуточных коммуникативных типов вы­сказываний состоит в том, что между
каждой парой кардинальных типов конструкций выявляется по паре промежуточных. Для
их удобного обозначения мы используем двойные термины, первой частью термина обозначая форму конструкции, а второй – ее функ­
цию. Таким образом вместе с кардинальными
коммуникативными типами высказываний повествовательным, побудительным и вопросительным, устанавливаются промежуточные повествовательно-вопросительный и
повествовательно-побудительный, вопросительно-повествовательный и вопросительно-побудительный, побудительно-вопросительный и побуди­тельно-повествовательный. Перед нами находится четкая и ком­
муникативно-действенная семантико-синтаксическая схема, кото­рую я называю коммуникативным треугольником. На рисунке по­
казаны девять коммуникативных типов высказываний, закономерно связанных между собой симметрично-парадигматическими отно­
шениями: три кардинальных и шесть промежуточных.
Итак, речь говорящего осознанно или неосознанно в большей или меньшей степени подчиняется объективным законам регуляции речи. Эти законы действуют с одинаковой необходимостью в условиях монологического и диалогического общения и непосредственно определяют характер адресации речи. Ответственность за выбор такого характера тем выше, чем определеннее
и выше статус коммуникантов как представителей соответствующих культур. В числе основных факторов регуляции речи выделяются: целевое содержание речи, личность
говорящего, личность слушающего, посторонние лица («слышащий»), канал общения,
пресуппозиция (сознание говорящего), постсуппозиция (сознание слушающего). Чем более осознанно коммуникативная стратегия и
тактика говорящего отражает указанные законы, чем более последовательно говорящий ориентируется на отмеченные факто-
Повествование
Повествовательный вопрос Повествовательное побуждение
Вопросительное повествование Побудительное повествование
Вопрос Вопросительное побуждение Побудительный вопрос Побуждение
Вестник ИГЛУ, 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
59
гогического государственного университета. Фиры, тем эффективнее достигается его коммулологические науки : сб. статей. – М. : Прометей;
никативная цель. В этом плане особую актуИзд-во МПГУ, 2007. – С. 159-168.
альность приоб­ретает исследование системы 5. Блох, М.Я. Разумный человек как двигатель прокоммуникативных типов предложе­ния, котогресса в эпоху глобализации и международного
терроризма [Текст] / М.Я. Блох // Россия и мир :
рое привело автора к теории коммуникативвчера, сегодня, завтра : Актуальные проблемы поного треуголь­ника, введенного органической
литики, экономики и права. – М. : Изд-во МГИ им.
составной частью в общее учение о регуляЕ.Р. Дашковой, 2011. – С. 42-50.
6. Круглова, С.Л. Полилогическая речь как форма обции речевого общения.
Библиографический список
1. Арутюнова, Н.Д. Понятие пресуппозиции в лингвистике [Текст] / Н.Д. Арутюнова // Изв. АН СССР,
Сер. Литературы и языка. – 1973. – Т. 32. – № 1. –
С. 84-89.
2. Блох, М.Я. Диктема в уровневой структуре языка [Текст] / М.Я. Блох // Вопросы языкознания. –
2000. – № 4. – С. 56- 67.
3. Блох, М.Я. Теоретические основы грамматики
[Текст] / М.Я. Блох – 4-е изд., испр. – М. : Высш.
шк., 2005. – 239 с.
4. Блох, М.Я. Диалог, монолог и фактор слушающего
[Текст] / М.Я. Блох // Научн. тр. Московского педа-
УДК 81-114
ББК 81.0
7.
8.
9.
10.
щения [Текст] / С.Л. Круглова // Язык и общение. –
М.-Смоленск, 2002. – № 1.
Тер-Минасова, С.Г. Язык и межкультурная коммуникация [Текст] / С.Г. Тер-Минасова. – М. : Московский Университет, 2004. – 352 с.
Ожегов, С.И. Толковый словарь русского языка
[Текст] / С.И. Ожегов, Н.Ю. Шведова. – М. : Институт русского языка РАН, 2005. – 939 с.
Austin, J.L. How to Do Things with Words [Text] /
J.L. Austin. – Oxford : Oxford University Press, 1962.
– 167 p.
Webster’s New Collegiate Dictionary [Text]. – Springfield :
G. & C. Merriam Company, 1977. – 1536 р.
Т.Л. Верхотурова
НАБЛЮДАТЕЛЬ В ГРАММАТИКЕ
(семантика неличных форм глагола в контексте модуса восприятия)
Феноменологическое знание – знание наблюдателя, выражаемое, в частности,
причастными оборотами, и структуральное знание – знание говорящего, выражаемое, в
частности, инфинитивом, являются естественными когнитивными феноменами, между
которыми не существует непреодолимого разрыва. В основе структурального знания
лежит феноменологический опыт – онтогенетический и филогенетический. Речь пойдет
о двуплановости смысла инфинитивной структуры. Думается, что такая многозначность
инфинитива, возникающая под влиянием модуса восприятия, отражает промежуточное
явление перехода феноменологического знания в структуральное.
Ключевые слова: неличные формы глагола; феноменологическое знание; структуральное
знание; наблюдатель
T.L. Verkhoturova
OBSERVER IN GRAMMAR
(non-finite forms semantics in the context of perception)
Phenomenological knowledge (the knowledge of the observer) expressed by participial constructions and structural knowledge (the knowledge of the speaker) expressed by the infinitive are natural
cognitive phenomena. Phenomenological knowledge underlies structural knowledge ontogenetically
and phylogenetically. Two senses of the infinitive structure will be discussed. It appears that this polysemy resulting from the mode of perception reveals the intermediary occurrence of phenomenological knowledge changing into structural knowledge.
Key words: non-finite forms; phenomenological knowledge; structural know-ledge; observer
© Верхотурова Т.Л., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
60
Существует мнение, что формальнограмматический план, формальная (синтаксическая, морфосинтаксическая) модель может
иметь свое собственное значение [Ковалева,
1994] и что ее выбор, как минимум, мотивирован определенными когнитивными факторами, т. е. структура синтагмы отражает некую
когнитивную структуру [Lakoff, 1980]. Общекатегориальные значения приписывались синтагмам достаточно давно: на уровне семантического анализа синтаксических форм выделяют событийное и фактообразующее значения [Арутюнова, 1988; Зализняк, 1990; Падучева, 1986 и др.]; считается, например, что
придаточные дополнительные и герундиальные структуры обладают значением факта
[Karttunen, 1971; Kiparsky, 1971], что инфинитив обозначает завершенное действие, а причастие не ограничивает действие рамками завершенности [Curme, 1935]
Более современные исследования когнитивных аспектов неличных форм глагола стали усматривать следующее смысловое категориальное различие между инфинитивом и
причастием: когнитивные особенности инфинитива в основном и главном сводятся к тому,
что он является «простым голым выражением идеи действия», в то время как причастие
«обозначает действие, совершаемое лицом
или предметом и представленное как признак,
проявляющийся во времени, и как его свойство, полученное в результате действия» [Пушина, 2009, с. 164-165].
Некоторые авторы утверждают, что такие
неличные формы английского языка, как инфинитив и герундий являются репрезентантами концепта процесса, что эти морфосинтаксические формы предназначены, прежде всего, для выражения этого концепта: в сочетаемости с различными смысловыми группами
глаголов эти неличные формы (вербалии) сообщают высказыванию разнообразные дополнительные оттенки, которые могут быть свойственны процессу [Тетерина, 2007]. В целом,
когнитивный подход к изучению грамматических морфологических (морфосинтаксических) форм открывает новые аспекты их изучения и описания.
Морфологические механизмы продуцирования языкового когнитивного значения с указанием на перцептивно-когнитивного субъекта – наблюдателя – обладают гораздо большей
Вестник ИГЛУ, 2012
значимостью для языков с хорошо развитой
морфологической системой. Изучение богатого морфемным составом языка индейцев Кора
привело Р. Лангакера к заключению, что ряд
морфем концептуализируют пространственные отношения, не имеющие объективного,
не зависящего от наблюдателя существования
[Langacker, 1991]. Исследователи грамматики
кабардинского языка отмечают морфологическое, префиксальное значение, восходящее к
наблюдателю: наличие или отсутствие определенного глагольного префикса сигнализирует о направлении движения к наблюдателю
или от наблюдателя, соответственно [Шокуева, 2006].
В отечественном языкознании в исследованиях по морфологии, широко привлекающих
категорию наблюдателя (наблюдаемости) значительный вклад сделан в работах А.В. Кравченко (см.: [Кравченко, 1993; 1995]) и его учеников. Такая «привлекательность» этой категории является закономерным следствием принципиальной эпистемологической позиции: для А.В. Кравченко зафиксированное в языке знание существует в имеющем
системно-грамматические последствия противопоставлении двух типов – феноменологического и структурального: «Эта двойственная структура характерна для многих грамматических категорий – таких, например, как
лицо и род, вид и время, залог, наклонение и
др., неотъемлемым компонентом значения которых является указание на тип знания, зафиксированного в элементах класса, образующего категорию, т. е. противопоставление
перцептуального понятийному, или феноменологического – структуральному» [Кравченко, 1996, с. 142]. Изучая и описывая семантику видовых противопоставлений в русском
языке, ряд авторов выделяет частное значение
несовершенного вида, называемое конкретнопроцессным [Бондарко, 1967] и актуальнодлительным [Падучева, 1996]. При толковании такого актуально-длительного значения
прибегают к понятию «момент наблюдения»
и показывают, что все другие значения этого
вида «производны от первичного, актуальнодлительного» (поскольку другие значения являются контекстно зависимыми).
Привлечение когнитивного фактора наблюдателя как такового оказывается недостаточным для интерпретации грамматиче-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
61
ских смыслов, для их дифференциации. Наблюдатель обладает многозначностью, обусловленной его онтологическим статусом: наблюдатель по материалам обыденного языка
может выполнять наблюдения в различных
перцептивных и временных режимах, с присутствием / отсутствием телеологической и
когнитивно-аффективной составляющей этого процесса, иногда кратковременного акта. В
«природную» многозначность делает вклад и
различие методологических ориентаций тех
исследователей, которые широко и интенсивно используют эту категорию или так или иначе упоминают ее: иными словами, в контексте лингвистических исследований существуют различные типы наблюдателя и различные
режимы наблюдения [Верхотурова, 2008].
Особый интерес представляют для исследователей конструкции с перцептивными глаголами, поскольку в них возможно чередование причастных и инфинитивных оборотов. Причем употребление причастия в сложном дополнении, как правило, обычно не вызывает споров: оно маркирует акт восприятия действия наблюдателем, эксплицированном подлежащим конструкции с перцептивным предикатом. Кроме того, «оценочнохарактеризующие» перцептивные предикаты
типа spot, find, overhear и т. п. в своей семантике содержат указание на конкретного наблюдателя, оценивающего и выделяющего некое действие на общем информационном фоне [Попкова, 1999]. Поэтому этот ряд перцептивных предикатов сочетается исключительно с причастным дополнением. Употребление
инфинитива в подобном контексте – контексте языковой категоризации ситуации восприятия – является языковым фактом, который не
так просто объяснить. Автор указанной работы предлагает ряд объяснительных комментариев, касающихся инфинитивного дополнения: это и феноменологический статус инфинитивного оборота в некоторых контекстах
перцептивной конструкции, в которых смысл
восприятия здесь и сейчас отодвигается на
второй план / отсутствует, и нарративный режим высказывания, и переносно-ментальное
значение перцептивного предиката и переход
чувственного восприятия в значение известного факта, возникшего в результате ряда повторяющихся наблюдений [Там же]. Рассмотрение вербоидов – инфинитива и причастия
I (в английском языке) – на уровне морфосинтаксических категорий привело Л.М. Ковалеву [Ковалева, 2004] к их противопоставлению
по признаку «полнота / неполнота восприятия». Причастный оборот, употребляемый в
контексте модуса восприятия (типа I saw him
crossing the road) содержит указание на воспринятое (наблюдаемое) событие в смысле
«одномоментности» наблюдения, неполноты
восприятия (отсутствие восприятия события
от начала до конца). Инфинитивный оборот в
таком контексте (типа
I saw him cross the road), напротив, обозначает полностью воспринятое действие. То же
самое перцептивно значимое противопоставление объясняет избирательность некоторых
глаголов зрительного восприятия в отношении морфологического типа вербоида. По наблюдениям Л.М. Ковалевой, глаголы длительного наблюдения (observe, watch) предпочитают инфинитив, что указывает на наблюдение референта инфинитивного действия от
начала до конца, глаголы «одномоментного»
наблюдения / восприятия – причастие I с его
значением неполноты восприятия / наблюдения. Такую же зависимость от режима восприятия демонстрируют и видо-временные
формы глагола, как показывает анализируемый материал в интерпретации Л.М. Ковалевой: видо-временая форма Indefinite выбирается говорящим для обозначения полностью
воспринятого события, видо-временная форма Continuous – для констатации наличия восприятия как такового, т. е. может быть соотнесена с понятием определенного «момента
наблюдения». Таким образом подтверждается тезис о неоднозначности фигуры наблюдателя и феномена наблюдения: «акты восприятия отличаются друг от друга по степени участия мышления в процессе восприятия: оно
может быть минимально, когда что-то замечено мельком и специально не осмысливается, и максимальным, когда то, что наблюдается, воспринимается или от начала до конца,
или, по крайней мере, достаточный отрезок
времени, чтобы можно было осмыслить и понять, что происходит (наблюдение интенционально)» [Ковалева, 2008, с. 212]. См. также
об этом: «Смена нескольких наблюдателей в
тексте (автор – герой – другой герой – автор и
т. п.) также влияет на употребление ВВФ
(видо-временной формы). В авторской речи
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
62
преобладает Indefinite Tense, потому что автор
преимущественно описывает все события по
порядку. Появление другого наблюдателя – героя повествования – часто ведет к употреблению Continuous Tense, поскольку он воспринимает описываемые события, которые начались до того, как он их заметил» [Ковалева,
2004, с. 30].
Из теоретической концепции морфологической семантики А.В. Кравченко следует, что категория наблюдателя имеет самое
непосредственное отношение к смысловым
различиям между инфинитивом и причастием (инфинитивным и причастным вторичнопредикативными оборотами) [Английский
глагол, 2010]. Эти различия связаны с понятием вида: грамматическое значение причастия и видо-временных форм глагола группы Definite обусловлено перцептивной идентификацией. Наблюдателем описываемых событий, инфинитив и видо-временная группа
Indefinite осуществляют референцию к известному событию, событию-факту, идентифицируемому на основе знания, а не наблюдения:
«Инфинитив представляет событие (деятельность и т. д.) как абстрактный концепт, т. е. его
референт не является чем-то, что существует
в действительности и может наблюдаться как
часть конкретной ситуации с уникальными
пространственно-временными характеристиками <…> Грамматическим значением причастия является референция к событию, которое существует в действительности и может
наблюдаться как конкретная ситуация с уникальными пространственно-временными характеристиками» [Kravchenko, 2002, р. 206]. В
пропозиции, вводимой когнитивными глаголами физического восприятия see, hear, причастие и инфинитив сохраняют это системное
семантическое различие, хотя высказывания
с инфинитивным вторично-предикативным
оборотом обрастают более сложной смысловой структурой, чем высказывания с причастным вторично-предикативным оборотом.
В высказываниях типа I saw them dancing
вводимая пропозиция однозначна: она описывает фрагмент мира исключительно как
результат наблюдения, как нечто в сфере доступного перцептивного опыта «здесь и сейчас» наблюдателя – субъекта матричного,
включающего высказывания. Высказывания
с инфинитивным оборотом типа I saw them
Вестник ИГЛУ, 2012
dance должны получать двойное осмысление.
Во-первых, семантическая специфика глагола see сама по себе не накладывает временного ограничения на хронотоп вводимого события (действия), и оно может концептуализироваться как фрагмент знания, которым обладает субъект восприятия. Во-вторых, осуществляется одновременное указание на перцептивный источник знания – акт визуального восприятия, когда-то (безразлично когда)
имевший место.
Феноменологическое знание, выражаемое
причастными оборотами, и структуральное
знание, выражаемое инфинитивом, являются
естественными когнитивными феноменами,
между которыми не существует непреодолимого разрыва. В основе структурального знания лежит феноменологический опыт – онтогенетический и филогенетический. Думается, что двуплановость смысла инфинитивной
структуры, возникающая под влиянием модуса восприятия, отражает промежуточное явление перехода феноменологического знания
в структуральное.
Библиографический список
1. Английский глагол : новая грамматика для всех :
учеб. пособие [Текст] / А.В. Кравченко [и др.]; под
ред. А.В. Кравченко. – 3-е изд., испр. и доп. – Иркутск : Изд-во БГУЭП, 2010. – 276 с.
2. Арутюнова, Н.Д. Типы языковых значений : Оценка. Событие. Факт [Текст] / Н.Д. Арутюнова. – М.:
[б. и.], 1988. – 341 с.
3. Бондарко, А.В. Русский глагол [Текст] / А.В. Бондарко, Л.Л. Буланин. – Л. : Просвещение, 1967. –
191 с.
4. Верхотурова, Т.Л. Фактор наблюдателя в языке науки [Текст] : монография / Т.Л. Верхотурова. – Иркутск : ИГЛУ, 2008. – 289 с.
5. Зализняк, А.А. О понятии «факт» в лингвистической семантике [Текст] / А.А. Зализняк // Логический анализ языка : Противоречивость и аномальность текста. – М., 1990. – С. 21–32.
6. Ковалева, Л.М. Смысловой тип, модель, конструкция (о семантике синтаксических моделей) [Текст]
/ Л.М. Ковалева // Системный анализ значимых
единиц русского языка : Смысловые типы предложения. – Красноярск, 1994. – С. 26-35.
7. Ковалева, Л.М. Модус восприятия и употребление
видо-временных форм глагола и вербоидов в зависимых и независимых синтаксических единицах
(категоризация воспринимаемого события) [Текст]
/ Л.М. Ковалева // Вопросы когнитивной лингвистики. – Тамбов, 2004. – № 2-3. – С. 27-32.
8. Ковалева, Л.М. Английская грамматика : предложение и слово : монография [Текст] / Л.М. Ковалева. – Иркутск, 2008. – 397 с.
9. Кравченко, А.В. К проблеме наблюдателя как системообразующего фактора в языке [Текст] /
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
63
А.В. Кравченко // Изв. РАН. Сер. лит. и яз. – 1993. –
Т. 52. – № 3. – С. 45-56.
10. Кравченко, А.В. Глагольный вид и картина мира
[Текст] / А.В. Кравченко // Изв. РАН. Сер. лит. и яз.
– 1995. – Т. 54. – № 1. – С. 49-64.
11. Кравченко, А.В. Язык и восприятие : Когнитивные аспекты языковой категоризации [Текст] /
А.В. Кравченко. – Иркутск : Изд-во Иркут. ун-та,
1996б. – 160 с.
12. Падучева, Е.В. О референции языковых выражений с непредметным значением [Текст] / Е.В. Падучева // НТИ. Сер. 2. – 1986. – № 1. – С. 23-31.
13. Пушина, Н.И. Неличные формы глагола в ономасиологическом и когнитивном аспектах [Текст] /
Н.И. Пушина // Вестник Удмуртского университета.
История и филология. – 2009. – Вып. 1. – С. 160.
14. Тетерина, Ж.Ч. Когнитивно-прагматические особенности неличных форм глагола в современном
английском языке [Текст]: дис. … канд. филол. наук : 10.02.04 / Ж.Ч. Тетерина. – М., 2007. – 167 с.
15. Попкова, И.В. Английские перцептивные глаголы со сложным дополнением и структурация знания [Текст] / И.В. Попкова // Когнитивные аспекты
языкового значения 2 : Говорящий и Наблюдатель :
межвузовский сб. науч. тр. – Иркутск : ИГЛУ, 1999.
– С. 167-173.
УДК 81-11
ББК 81.000.4
16. Шокуева, М.К. Вербализация пространства и времени с позиции наблюдателя [Текст] : автореф.
дис. … канд. филол. наук / М.К. Шокуева. – Нальчик, 2006. – 22 с.
17. Curme, G.O. A Grammar ofthe English Language. In
Three Volumes. Vol. 2. Parts of Speech and Accidence
[Text] / G.O. Curme. – Boston : D.C. Heath and Co.,
1935. – Vol. 2. – 370 p.
18. Karttunen, L. Implicative verbs [Text] / L. Karttunen //
Language. – 1971. – V. 47, № 2. – P. 258-340.
19. Kiparsky, P. & C. Fact [Text] / P. & C. Kiparsky //
Semantics: An interdisciplinary reader in philosophy,
linguistics and psychology. – Cambridge, 1971. –
P. 345-369.
20. Kravchenko, A.V. A Cognitive Account of Tense and
Aspect: Resurrecting «Dead» Metaphors [Text] /
A.V. Kravchenko // Anglophonia. – 2002. – № 12. –
С. 199-212.
21. Lakoff, G. Metaphors we live by [Text] / G. Lakoff,
M. Johnson. – Chicago : University of Chicago Press,
1980. – 242 p.
22. Langacker, R.W. Concept, image, and symbol : The
cognitive basis of grammar [Text] / R.W. Langacker. –
Berlin; New York : Mouton de Gruyter, 1991. – 540 p.
Л.Г. Викулова
ИЗДАТЕЛЬСКИЙ ДИСКУРС В СИСТЕМЕ ОБЩЕНИЯ
«АВТОР – ИЗДАТЕЛЬ – ЧИТАТЕЛЬ»
В статье рассматривается одна из форм письменной профессиональной коммуникации
– издательский дискурс, который представлен особыми жанрами, оказывающими влияние
на роль книги, материализованного хранителя основ социального опыта. В системе общения
«автор – издатель – читатель» исследуется роль издательского «аппарата ориентировки»,
направленного на повышение культуры чтения как одной из фундаментальных человеческих
практик.
Ключевые слова: дискурс; издательский дискурс; автор; издатель; читатель; книга в
системе общения
L.G. Vikulova
THE PUBLISHING DISCOURSE IN COMMUNICATION SYSTEM
«AUTHOR – PUBLISHER – READER»
The paper considers publishing discourse as one of the forms of written professional communication, presented with certain genres which have an impact on the role of the book, a materialized keeper of the social experience basics. The «author – publisher – reader» communication system displays
the role of the publisher’s «orientation mechanism», aimed at reading acculturation as one of fundamental human practices.
Key words: discourse; publishing discourse; author; publisher; reader; book in communication
system
© Викулова Л.Г., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
64
В последние десятилетия возросло число работ, описывающих дискурс с различных
позиций, в частности, как форму общественной практики: ученые разрабатывают политический дискурс (О.Н. Паршина, П. Серио,
А.П. Чудинов и др.), научный дискурс (В.А.����
���
Салимовский, В.Е. Чернявская и др.), медицинский дискурс и его виды (Л.С. Бейлинсон,
Г.В. Бурова), деловой дискурс (Т.А. Ширяева),
педагогический дискурс и его виды (А.Р.����
���
Габидуллина, М.Ю.�������������������������
������������������������
Олешков и др.), спортивный дискурс (Е.Г. Малышева). Однако вопрос
о классификационных основаниях выделения
различных типов дискурсов, а также видов
конкретного дискурса в современной лингвистике остается открытым.
Издательская деятельность как дискурсивная практика, представляющая универсальный способ информационного общения,
не столько в технологическом, сколько в социокультурном и коммуникативном аспектах, давно является предметом исследования
в отечественном книговедении и лингвистике. Вопросы о влиянии издательской практики на архитектонику и судьбу издания книги
ставились еще в 20-е гг. ушедшего века в трудах М.Н. Куфаева, рассматривавшего книгу в
качестве научной категории книговедения; в
работах С. Кржижановского (30-е гг. ХХ в.) и
А.А.����������������������������������������
���������������������������������������
Реформатского (60-е гг. ХХ в.), изучавших архитектонику печатного издания. Издательский дискурс стал объектом пристального внимания лингвистов в 90-х гг. XX ��������
�����������
в. – начале XXI в. Активный интерес к этому виду
дискурса стал проявляться, прежде всего, во
Франции (Ж.�������������������������������
������������������������������
Женетт, Ф.��������������������
�������������������
Лан) в связи с изучением так называемых «периферийных текстов» (textes liminaires или в другой терминологии – figures d’ajout), структурно отграничивающих в пространстве книги основной текст
(художественного, научного или учебного издания) и его паратекстовые образования – издательская аннотация на обложке или суперобложке, читательский адрес издания, а также
введение, предисловие (от составителя, издателя или комментатора), примечания, комментарии, библиография и др.
В последние годы издательский дискурс
рассматривается исследователями в связи с
проблематикой книжной культуры, когда одним из наиболее важных факторов, определяющих успех издания, может стать высокая
Вестник ИГЛУ, 2012
степень совместимости издаваемых книг с
конкретными социокультурными ценностями
образованного круга языкового сообщества.
Прежде всего затрагивается вопрос о «соответствии аппарата издания его целевому назначению и читательскому адресу, искусство
оформления <…> Не менее важен комплекс
проблем, связанных с культурой распространения книги в обществе, включающий в себя организацию книжной торговли, сохранение и использование книг в библиотеках, развитие системы библиографической информации, собственно культуру чтения (формирование читательских интересов, приобретение книг, сам процесс чтения и усвоения через него культурного наследия)» ([Васильев,
2004, с. 13] курсив наш – Л.В.).
Издательский дискурс, который характерен
для научных серий или серий, определяемых
как «классика», имеет познавательную целеустановку и включает дискурсивные жанры,
составляющие научно-вспомогательный аппарат издания [Мильчин, 1998, с.������������
�����������
225], прагматическая цель которого представить читателю и дать ему авторитетную оценку специалиста в конкретной предметной области.
Для решения проблемы адекватного прочтения классического произведения, сложного
в информативно-культурном плане, издатели
постоянно обращаются к таким жанрам, как
издательская аннотация, читательский адресат и др. В сфере учебной книги, в частности,
издательский дискурс может быть представлен такими жанрами методического аппарата, как методические указания, методические
рекомендации, предисловие, примечания, методическая записка и др., осуществляющие
управляющую и ориентирующую функции
по освоению учебного материала в конкретной предметной области [Герасимова, 2011].
Речь можно вести о «сопровождении доступа
к знаниям» тех, кто находится в «индивидуальном образовательном поиске» [Книга в системе общения, 2005, с. 48]. Приведем лишь
один пример: издание сборника новелл королевы Наваррской «Гептамерон» (�����������
XVI��������
в.) сопровождается именно таким аппаратом, содержащим пять издательских жанров, – i�����
ntroduction�����������������������������������������
, notes����������������������������������
���������������������������������������
, glossaire�����������������������
��������������������������������
,����������������������
chronologie�����������
et��������
����������
biblio�������
graphie par Simone de Reyff [Navarre, 1964].
К числу малоизученных проблем издательского дискурса относится вопрос о
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
65
коммуникативно-прагматическом потенциале
издательского аппарата издания, или аппарата ориентировки, представленного вышеперечисленными жанрами. В книгоиздательской практике этот вопрос связан с успешностью продвижения книжной продукции на потребительском (читательском) рынке и прагматическим подходом издателей к новой ситуации коммуникации (не элитарной, а массовой), когда необходимо «воссоздать ситуацию
появления произведения и реконструировать
позицию автора, без чего трудно рассчитывать, как справедливо замечает М.В. Рац, на
включение книги в систему общения по месту
издания, ‘здесь и теперь’» [Рац, 2005, с. 303304].
Научно-вспомогательный аппарат издания стал объектом пристального внимания
лингвистов в последние десятилетия. Так,
французские исследователи провели в Бретани конференцию (2005), посвященную диахроническому аспекту предисловий к научным изданиям 1650-1800���������������������
��������������������
гг., где акцент ставился на малоисследованной метадискурсивной деятельности именно издателей и поднимался вопрос о том, существуют ли профессиональные авторы, специализирующиеся на
написании предисловий: ����������������������
Existe����������������
-���������������
t��������������
-�������������
il�����������
����������
des�������
������
pr����
��
faciers de métier? [www.fabula.org].Особый интерес среди рамочных компонентов книги в
отечественной науке, к примеру, проявляется
к заглавиям текстов, о чем, в частности, свидетельствует название научной конференции
«Феномен заглавия», проведенной в РГГУ
(Москва) в 2009 г. Активно публикуются монографические исследования, посвященные
проблемам паратекстовых образований, прежде всего, проспективного характера (эпиграф, введение, предисловие). См., в частности [Викулова, 2001; Лазареску, 2007; Les�����
��������
tex����
tes liminaires, 2010].
Дискурсивные практики встраиваются зачастую в профессиональную деятельность,
при этом цели говорящих / пишущих носят
практический характер и должны рассматриваться в социолингвистическом контексте. Издательский дискурс представляет собой продукт институционально обусловленной коммуникации, детерминированной социальными условиями, чья вербальная доминанта отражается в совокупности текстов, для
которых характерно жанровое и прагмалинг-
вистическое своеобразие. Специфика издательского дискурса раскрывается в рамках такого социального института, как издательство
– одной из важных форм организации и регулирования общественной жизни. Поскольку в
издательском дискурсе доминирует книжное
дело, то на первый план в системе (автор ↔
издатель ↔ читатель) выходит фактор книги
«как носительницы мысли и слова и как специфического явления материальной культуры,
существующего в целях общения людей» [Куфаев, 2004, с. 97].
Актуальным в этом свете представляется
мнение М.Н. Куфаева, высказанное им еще в
1924 г. относительно специфичности участников книжного процесса: «В первой стадии
процесса книги автор ищет общения и находит его в книге. Не в мертвой и немой книге, но в книге, попавшей в руки читателя, которого автор хочет, просветить, взволновать
<…>. Но и читатель как существо человеческое, социальное и общительное также ищет
общения. И здесь-то книга выступает во второй стадии своего процесса <…>. Он ищет
знания, стремится осознать через книгу неосознанное, непонятное, желает приобщить
опыт других к своим действиям <…>. Вообще же автор предлагает свое произведение,
читатель спрашивает его» [Там же. С. 116117]. Следовательно, социодискурсивная роль
адресанта (=автора) играет значимую роль в
направленности коммуникативного пространства издательской деятельности на адресата
(=читателя). Функционирование книги в обществе определяется в значительной степени
способностью и подготовленностью адресата
идти навстречу тексту, взаимодействуя тем самым с автором.
Организация издательской коммуникации,
которая разорвана в пространстве и во времени, значительно усложнена в силу ее специфики как письменной формы общения: опосредованность взаимодействия, удаленность
адресата, наличие временнóго разрыва между
отправлением и получением сообщения. Следовательно, процесс понимания текста книги не подлежит непосредственному контролю
ни со стороны автора, ни со стороны издателя.
Согласимся с мнением М. Раца, что «заставить читателя отнестись к книге диалогически нельзя <…>». Важно, чтобы «текст книги,
да и вся она располагали к диалогу», но «при-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
66
менительно к авторам переводным или умершим» такая «установка вообще не релевантна: их произведения предназначались для совсем других читателей в другой социокультурной ситуации» [Книга в системе общения,
2005, с. 302].
Вместе с тем издатель все же эксплицитно
вычленяет в структуре книги адресат произведения, который традиционно определяется
как «читатель / читательская публика / читательская аудитория». Адресованность в таком
случае предстает как подвижная, переменная
величина, когда книга обращена к читающей
среде, где индивидуальность отходит на второй план: «Книга не знает своего индивидуального читателя, она знает читателя вообще
<…>. Равным образом коллективный творец
материальной книги (типограф, издатель…)
знает лишь ‘предложение’ и ‘спрос’, изучает
типичного потребителя, но не знает потребителя индивидуального; книга предлагается как
товар, рассчитанный для других, но кто будут эти другие, знать ‘не хотят’ производители книги: индивидуальность их не интересует» [Куфаев, 2004, с. 17]. Однако читательский адресат выступает важнейшим структурным элементом в любой книге. Так, в отечественной издательской практике он всегда обозначен в тексте прикнижной аннотации
(в учебной книге, соответственно, в методической записке): Для младшего школьного возраста, Для семейного чтения. А в зарубежной
издательской практике он указывается преимущественно на обложке при обозначении серии издания: Livre jeunesse (Книга для молодежи), Livres adultes (Книги для взрослых).
Между участниками общения (автор – читатель) существует медиаторы – издатели и
книготорговцы, которые формируются как
особая социальная группа по отношению к
речи, для них книжная продукция и печатная речь становятся товаром. В этом ключе
показательно замечание Ю.В.���������������
��������������
Рождественского о том, что эта социальная структура (издательство – Л.В.) ведет «к видоизменению социальных предпочтений (стремление к новизне) и делает речевой труд частью результатов труда, выносимых на рынок как товар
<…> Самым важным в этом процессе является продвижение печатной продукции в сторону класса неграмотных, так как класс неграВестник ИГЛУ, 2012
мотных есть резерв рыночных продаж» [Рождественский, 1999, с. 368]*.
В издательском дискурсе индивидуальный
адресант представлен автором (авторами),
создавшим (и) художественное / учебное издание по своей инициативе или по заказу издательства. А институциональный полиадресант формируется коллегиальным органом – издательством, поскольку целый коллектив готовит к изданию и распространению
книжную продукцию, отвечает за качество ее
исполнения. Именно о коллегиальном характере издательства пишет известный библиофил М.В.����������������������������������
���������������������������������
Раца: «Издатель, редактор, дизайнер, книгопродавец, библиограф, библиотекарь <…> – в конечном счете, все они связаны общим делом – обеспечивают, каждый посвоему, эффективное функционирование книги в системе общения» [Рац, 2005, с. 291-292].
Обратим внимание на уточнение М.В. Раца о
том, что «редактор – первый человек в издательстве, который защищает и олицетворяет в издательском процессе интересы культуры», прежде всего культуры речи [Рац, 2005,
с. 305].
Французские исследователи пишут об издателе как «противоречивой, парадоксальной
фигуре» (������������������������������������������
la����������������������������������������
figure���������������������������������
���������������������������������������
de������������������������������
��������������������������������
l����������������������������
�����������������������������
’é��������������������������
diteur��������������������
est����������������
�������������������
une������������
���������������
figure�����
�����������
par����
adoxale������������������������������������������
fr���������������������������������������
�����������������������������������������
�������������������������������������
quente��������������������������������
et�����������������������������
�������������������������������
à priori��������������������
��������������������������
relativement�������
�������������������
trans������
parente��������������������������������������
de�����������������������������������
�������������������������������������
l���������������������������������
����������������������������������
’��������������������������������
auteur��������������������������
), при этом постоянно подчеркивается его социальная роль медиатора
(�������������������������������������������������
l������������������������������������������������
’�����������������������������������������������
interm�����������������������������������������
���������������������������������������
diaire����������������������������������
de�������������������������������
���������������������������������
la����������������������������
������������������������������
figure���������������������
���������������������������
de������������������
��������������������
l����������������
�����������������
’é��������������
diteur��������
) в коммуникации между автором и читателем посредством предлагаемой книги (en mettant en
communication l’homme de lettres et son lecteur
par le biais du livre proposé) [Louichon, 2004,
р.������������������������������������������
�����������������������������������������
31-32]. Если дело редактора создать условия для наиболее эффективного и удобного
пользования текстом произведения, помещенного в форму книги, заботиться о простоте его
понимания, о том, чтобы текст книги располагал к диалогу, то миссия издателя иная. О возрастающей роли издателя писал в свое время
французский социолог А.������������������
�����������������
Моль: «Раньше издатель был, прежде всего, печатником, сегодня же он хранитель и распространитель куль* Применительно к образованию (в том числе иноязычному), к примеру, эта точка зрения весьма актуальна,
поскольку «класс неграмотных» в данном случае будет
представлен теми, кто хочет активно изучать иностранные языки для того, чтобы успешно пройти социализацию в контексте европейской интеграции и глобализации.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
67
туры, и его роль возрастает вместе с ростом
числа его функций. Мысль, написанная или
напечатанная, представляет собой один из
основных элементов культуры» [Моль, 1973,
с. 213].
Для адекватного понимания основного текста произведения, прежде всего отстоящего во
времени, издатель ведет диалог с адресатом, а
их взаимодействие осуществляется через паратекстовые, информационно-коммуникативные образования (жанры) с целью оптимизации понимания. Коммуникативная удача обеспечивается эффективностью приемов, рассчитанных на возбуждение интереса к сообщаемой информации, поддержанием внимания адресата. Дидактико-педагогическая направленность информации издательских жанров в пространстве книги определяет их характер – точность, гипотетичность, оценочность суждений, а также популярность изложения, умозаключения и логическая последовательность основных тезисов. Авторитетные лингвисты отмечают, что понятие жанра
в лингвистике рассматривается как способ актуализации конкретного текста, когда жанр в
собственно лингвистическом понимании является «инструментом описания текстов по
определенным параметрам для получения более полного представления о типовых формах
коммуникативной деятельности, границах ее
варьирования и вхождения в дискурсивные
пространства» [Семенюк, 2009, с. 714, 718].
Для жанра текста с позиций дискурс-анализа
характерен признак целенаправленности, выражающий «прагматическую ориентацию»,
некую «установку, исходящую от говорящего»
[Кубрякова, 2004, с. 512]. В дискурс-анализе
рассматриваются дискурсивные жанры, основой для выделения которых является прагматическое назначение текста.
В современных изданиях классических
произведений присутствуют в качестве «упаковки содержания» (по М.�����������������
����������������
Рацу) такие жанры издательского дискурса, как предисловие
(от издателя, составителя, комментатора), введение или вступительная статья с заголовком
«От редактора». Приведем в качестве примера
произведение Ф. Рабле «Гаргантюа» (XVI в.),
вышедшее в издательстве «Gallimard» (1969).
Книга сопровождается такими жанрами издательского дискурса, как предисловие, написанное известным писателем М. Бютором (������
Pr����
��
fa-
ce de Michel Butor); введение, принадлежащее
перу известного филолога П. Мишеля (������
Introduction par Pierre Michel); текст от редактора (Notre texte). Как видим, классический
текст со временем «обрастает» дискурсивными жанрами различного характера.
В рамках архитектоники книги А.А.����
���
Реформатский [Реформатский, 1987, с.���������
��������
174] отмечал, что для ряда текстов характерна «увертюрна» функция, которая ярко проявляется в предисловиях, от них во многом зависит
успех прочтения классики современным читателем. Французские лингвисты также отмечают функциональную значимость и необходимость предтекстовых образований, прежде всего предисловия и введения, в связи с
потребностью «информационной поддержки» основного высказывания (��������������
le������������
support����
�����������
in���
formatif de l’énoncé) [DSL, 2004, р. 130], его
назначение – функция поддержки основного
высказывания, в терминологии Ф. Сикюрель
(fonction d’étayage) [Сicurel, 2002, р. 54]. А в
учебных изданиях эта функция возлагается, в
частности, на методическую записку [Герасимова, 2011, с. 63-64], которая входит в дидактический аппарат издания, чья роль состоит в
ориентировании и управлении учебной деятельностью учащихся и учителей при изучении конкретного предмета. Вместе с тем ставится вопрос о том, как наличие таких жанров способствует повышению уровня продаж:
Une����������������������������������������������
bonne����������������������������������������
���������������������������������������������
pr�������������������������������������
���������������������������������������
�����������������������������������
face��������������������������������
r������������������������������
�������������������������������
����������������������������
ussit������������������������
-�����������������������
elle�������������������
à mieux�����������
����������������
faire�����
����������
ven����
dre? [www.fabula.org].
Предисловие к художественному классическому произведению, как правило написанное по заказу издательства, содержит информацию о творческой биографии писателей на
фоне политического, социального, историколитературного и языкового процессов периода
создания произведения, что является, по мнению ученых-филологов, необходимым контекстом для более глубокого понимания произведения, отстоящего во времени. Авторы
издательских предисловий нередко ссылаются на данные биографов, историков и ученыхэкспертов при информировании современного читателя о творчестве того или иного автора исследуемого периода:
Aussi notre édition sera-t-elle essentiellement
critique; l’on y trouvera les divers états du texte,
aussi bien les éditions que les versions manuscrites, que celles-ci restent accessibles ou qu’el-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
68
les ne soient pas connues que par le témoignage
d’érudits comme Barthélemy ou Gilbert. Le lecteur pourra ainsi juger en toute conaissance de
cause [Truchet, 1967, p. II–III].
Анализ материала свидетельствует о том,
что выбор издательством исходного текста
для переиздания классического произведения
на современном этапе является, бесспорно,
важным моментом для книгоиздателя. В издательских предисловиях не только сообщается, какой текст взят в качестве базового, но и
объясняются критерии его отбора, которыми,
в частности, могут служить: последний текст
прижизненного издания произведения либо
рукопись произведения, что свидетельствует
о достоверности текста. При отсутствии таковых предпочтение отдается текстам произведения, изданным современниками писателя, жившими в той же исторической эпохе и
близко знакомыми непосредственно с автором
произведения.
Основной целью издательских предисловий является, в терминологии Л.А.��������
�������
Киселевой [Киселева, 1978, с. 138-139], устранение
«прагматических помех». Прагматическими
помехами при прочтении классических произведений могут являться характер и объем
тезауруса современного читателя; особенности самого лингвистического материала. Таким образом, издательское предисловие способствует корреляции фоновых знаний современного читателя, выступает средством
нейтрализации или компенсации возможных
прагматических помех при прочтении основного текста произведения.
Отмечено, что издательское предисловие,
как правило, принадлежит перу видных специалистов – авторитетных ученых-филологов,
широкая образованность которых позволяет
выполнять роль посредника между автором и
современным «наивным», т. е. неопытным читателем [Викулова, 2001, с. 183].
Компетентность авторов предисловий к современным изданиям классических текстов и
научный статус исследователей литературного наследия подчеркивается указанием на ученую степень или иные статусные должности:
Agrégé de l’Université, docteur ès lettres, аncien
membre conservateur�����������������������������
, adjoint��������������������
���������������������������
aux����������������
�������������������
archives�������
���������������
natio������
nales, например:
De Navarre. L’Heptaméron. Texte établi sur
les manuscrits avec une introduction, des notes
Вестник ИГЛУ, 2012
et un index des noms propres par Michel François. Ancien membre de l’école française de Rome, conservateur adjoint aux archives nationales, docteur ès lettres [Navarre, 1964].
Издатель намеренно выделяет тот аспект,
связанный с презентацией произведения, который представляется ему наиболее важным
для современного читателя. Так, автор издательского предисловия, как правило, фокусирует внимание читателя на аксиологической оценке произведения, обнаруживаемой
в апелляции к ценностям современного адресата. Издатель использует свой опыт «осовременивающий, проясняющий и даже обогащающий смысл произведения» [Борев, 1988,
с. 128].
Такого рода дискуривные образования появляются в изданиях, когда издатель и составитель ставят прагматическую задачу показать читателю этапы становления классического произведения и его оценку со стороны
современников, а также представить творческую биографию писателей на фоне историколитературного и языкового процесса.
Подводя итог рассуждениям относительно издательского дискурса, можно сказать,
что этот сложный феномен особой разновидности профессиональной деятельности имеет свою специфику – аппарат издания, представленный, прежде всего, в многочисленных
жанрах. Все эти издательские жанры объединяет внеположенность по отношению к позиции автора, именно: в них сосредоточено рефлексивное и организационно-деятельностное
начало – «артикулированная позиция» издателя (по М. Рацу), направленная на повышение
культуры чтения как одной из фундаментальных человеческих практик.
Библиографический список
1. Борев, Ю.Б. Эстетика [Текст] / Ю.Б. Борев. – 4-е изд.,
доп. – М. : Политиздат, 1988.– 496 с.
2. Васильев, В.И. Книжная культура в теоретическом,
историческом и практическом аспектах [Текст] /
В.И.�����������������������������������������
����������������������������������������
Васильев, А.Ю.��������������������������
�������������������������
Самарин // Проблемы философии книги. Книга в процессе общения. – М.������
�����
: Наука, 2004. – С. 9-14.
3. Викулова, Л.Г. Паратекст французской литературной сказки : прагмалингвистический аспект
[Текст] : автореф. дис. … д-ра филол. наук : 10.02.05
/ Л.Г. Викулова. – СПб., 2001. – 29 с.
4. Герасимова, С.А. Коммуникативный потенциал методической записки как жанра учебнодидактического дискурса [Текст] : автореф. дис. …
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
69
канд. филол. наук : 10.02.19 / С.А. Герасимова – М.,
2011. – 24 с.
5. Киселева, Л.А. Вопросы теории речевого воздействия [Текст] : монография / Л.А. Киселева. – Л. :
ЛГУ, 1978. – 160 с.
6. Книга в системе общения�������������������������
������������������������
: вокруг «Заметок библиофила» [Текст] : сборник / сост. М.В. Рац. – СПб. :
Ретро, 2005. – 480 с.
7. Кубрякова, Е.С. Язык и знание������������������
�����������������
: На пути получения знаний о языке : Части речи с когнитивной
точки зрения. Роль языка в познании мира [Текст]
/ Е.С.�������������������������������������������
������������������������������������������
Кубрякова. – М.���������������������������
��������������������������
: Языки славянской культуры, 2004. – 560 с.
8. Куфаев, М.Н. Проблемы философии книги. Книга
в процессе общения [Текст] / М.Н. Куфаев. – М. :
Наука, 2004. – 188 с.
9. Лазареску, О.Г. Литературное предисловие������
�����
: вопросы истории и поэтики (на материале русской
литературы XVIII–XIX вв.) [Текст] : монография /
О.Г. Лазареску. – М. : МПГУ, 2007. – 380 с.
10. Мильчин, А.Э. Издательский словарь-справочник
[Текст] / А.Э. Мильчин. – М. : Юристъ, 1998. – 472 с.
11. Моль, А. Социодинамика культуры [Текст] /
А.�����������������������������������������������
����������������������������������������������
Моль; пер. с франц. В.В.����������������������
���������������������
Бирюкова. – М.�������
������
: Прогресс, 1973. – 405 с.
12. Рац, М. Воспоминания и размышления (новые
страницы) [Текст] / М.���������������������������
��������������������������
Рац // Книга в системе общения : вокруг «Заметок библиофила» : сб. / сост.
М.В. Рац. – СПб. : Ретро, 2005. – С. 111-459.
13. Реформатский, А.А. Лингвистика и поэтика [Текст]
/ А.А. Реформатский; сост. В.А. Виноградов. – М. :
Наука, 1987. – 263 с.
14. Рождественский, Ю.В. Общая филология /
Ю.В. Рождественский. – М. : Новое тысячелетие,
1996. – 326 с.
УДК 800; 801
ББК 81
15. Семенюк, Н.Н. Жанр текста как лингвистическая
реальность [Текст] / Н.Н. Семенюк, Н.С. Бабенко
// Горизонты современной лингвистики : Традиции
и новаторство : сб. в честь Е.С. Кубряковой. – М. :
Языки славянских культур, 2009. – С. 713-722.
16. Cicurel, F. Le texte et ses ornementations [Text] / F. Cicurel // Figures d’ajout: phrase, texte, écriture. – Paris :
Presse Sorbonne Nouvelle, 2002. – P. 51-63.
17. DSL – Dictionnaire des Sciences du Langage [Text] /
sous la dir. de F. Neveu. – Paris : Armand Colin, 2004.
– 317 p.
18. Les textes liminaires [Text] / sous la dir. de Patrick Marot. – Toulouse : Presse universitaires de Mirail, 2010.
– 391 p. (Essais de littérature CRIBLES).
19. Louichon, B. Editeurs, correcteurs et autres [Text] /
B. Louichon // Figures paradoxales de l’Auteur (XIXe–XXI-e siècles). – Grenoble�������������������������
������������������������
: UFR de Lettres Classiques et Modernes, 2004. – P. 31-42.
20. Navarre, de M. Heptaméron [Text] / M. de Navarre /
Introduction, notes, glossaire, chronologie et bibliographie par Simone de Reyff. – Paris���������������
��������������
: GF – Flammarion, 1982. – 747 p.
21. Robert, R. Le conte de fées littéraire en France. De
la fin du XVII-e à la fin du XVIII-e siècle [Text] /
R. Robert.�����������������������������������������
����������������������������������������
– Nancy���������������������������������
��������������������������������
: ������������������������������
Presses Universitaires de Nancy, 1982. – 509 p.
22. Truchet, J. Avant-propos [Text] / J. Truchet // La Rochefoucauld. Maximes suivies des Réflexions diverses, du Portrait de La Rochefoucauld par lui-même. –
Paris : Editions Garnier Frères, 1967. – P. I-V.
23. http:// www.fabula.org / аctualités/article0163.php.
– Режим доступа : свободный (дата обращения :
21.02.2012).
С.Г. Воркачев
К ЭВОЛЮЦИИ ЯЗЫКОВОГО МЕНТАЛИТЕТА: «РУССКОЕ СЧАСТЬЕ»
На материале прозаических и поэтических текстов XIX-XX вв. исследуются представления
о счастье в русском языковом сознании, выявляются характеристики «русского счастья»,
формулируется семантический прототип национального счастья, который сопоставляется
с прототипом счастья современной языковой личности.
Ключевые слова: счастье; родина; семантический прототип; менталитет; национальная
специфика; модальная языковая личность
S.G. Vorkachev
TO THE EVOLUTION OF LANGUAGE MENTALITY: RUSSIAN HAPPINESS
Idea of happiness in Russian language and mentality of XIX-XX centuries is studied, features of
«Russian happiness» are revealed, semantic prototype of national happiness is formulated and compared with the one of present language personality
Key words: happiness; homeland; semantic prototype; mentality; modal language personality
© Воркачев С.Г., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
70
Идея счастья занимает если не главное место в языковой картине мира как продукта категоризации и концептуализации действительности вербальными средствами (о языковой картине мира, см.: [Плотникова, 2011])
носителей любого языка, то весьма близкое к
нему, и русский язык, очевидно, не составляет
здесь исключения.
«Кому живется счастливо, / Вольготно на
Руси?» – задавался вопросом поэт почти полтора столетия тому назад. Если «счастливо»
– это «вольготно», то, оказывается, никому. В
полную формулу счастья «Покой, богатство,
честь» (Некрасов) не укладывается ни жизнь
крестьянина, задавленного нищетой и непосильным трудом, ни попа, ни даже помещика,
а что уж там говорить о женщине – «Не дело
– между бабами / Счастливую искать». Счастье на Руси сугубо отрицательно: у бывшего
солдата оно в том, что его не убили «в двадцати сражениях» и не забили до смерти палками в мирное время «за провинности, великие
и малые», у другого мужика – в том, что троих
его товарищей «сломали мишуки», а он жив
остался. По сути, нет в жизни счастья, однако певец народного горя дает рецепт: если все
несчастны, то счастье можно найти в борьбе
за всеобщее, народное счастье, «Чтоб … каждому крестьянину / Жилось вольготно-весело
/ На всей святой Руси!». И неважно, что «народному заступнику» судьба готовит «чахотку
и Сибирь» – его счастье в жизни «не по лжи»
и в поисках счастья, причем не своего собственного, а общественного.
Поиски счастья на Руси, очевидно, не утратили своей актуальности и на сей день, когда
в России по данным социологических опросов чуть ли не каждый второй считает себя несчастливым (см.: [Джидарьян, 2001,
с. 38]), «наиболее несчастные люди живут в
России, Армении и Румынии» [http://www.
km.ru] и жители РФ чувствуют себя почти в
два раза менее удовлетворенными жизнью,
чем лидеры по счастью – датчане. [Взгляд. Режим доступа : www.vz.ru]. Так же не утратило
своей актуальности освобождение из туманного плена «Русской звезды» (Тютчев) – выяснение исторического предназначения России, тем более что «русское счастье», «судьба России», «Родина» – понятия однопорядковые, совокупность которых образует национальную идею по «формуле Ренана»: «Быть
Вестник ИГЛУ, 2012
наследниками общего славного прошлого,
иметь за плечами осуществленные грандиозные начинания, обладать единой волей к
действию в настоящем и желанием свершения еще более славных дел в будущем» (см.:
[Ортега-и-Гассет, 1991, с. 208]).
Идея «национального счастья» в достаточной мере двусмысленна: с одной стороны, это
этнически специфическая форма переживания
успешности-неуспешности личной судьбы
усредненного либо типичного представителя
нации, с другой – переживания этого представителя относительно благополучия и предназначения той социальной общности, с которой
он себя отождествляет, острота которых зависит от степени ощущения причащенности к
ее судьбе. Степень эта, конечно, отличается от
человека к человеку: есть люди, которым, по
словам Ж. Лабрюйера, «перед лицом иных несчастий как-то стыдно быть счастливыми» и
для которых «нет счастья в доме, когда его нет
в стране» [Татаркевич, 1981, с. 122], но есть
другие, для которых «круг счастья» ограничивается в лучшем случае семьей.
На существование двух взаимосвязанных
моментов «удовлетворения жизнью в целом»
– личного и внеличного, соотношение между
которыми может быть различным, указывает
В. Татаркевич [Там же. С. 119]. Ordo felicitatis
(счастье универсальное, национальное, региональное, семейное, индивидуальное), как и
ordo�����������������������������������������
amoris����������������������������������
����������������������������������������
(любовь к Богу, к ближнему, к супругу и пр.), отражает иерархию ценностей в
сознании человека, и, как представляется, будущность этноса напрямую зависит от доли
в нем «пассионариев», думающих «раньше о
Родине, а потом – о себе».
Если ментальность – это способ видения
мира вообще, то менталитет – специфическая ментальность: набор когнитивных, эмотивных и поведенческих стереотипов, отличающий один этнос от другого (см.: [Попова, 2001, с. 65]), «категория, которая отражает внутреннюю организацию и дифференциацию ментальности» [Маслова, 2001, с. 49].
При этом счастье как культурный и лингвокультурный концепт входит в качестве обязательного компонента в структуру любого этнического менталитета (см.: [Там же. С. 6]).
Индивидуально-личностная вариативность
лингвоконцепта находит свое обобщение и
типизацию в концептосфере национальной
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
71
(этнической) языковой личности, для составления прототипа которой можно использовать
экстраполяцию из этнопсихологии моделей
базовой и модальной личностей (см.: [Стефаненко, 2004, с. 60-61]), где под базовой личностью понимается личность усредненная,
сформированная из наиболее распространенных признаков, встречающихся в данной этнокультуре, а под модальной (���������������
modal����������
personal���������
ity) – тип личности, частотно доминирующий
в этой этнокультуре и определяющий менталитет ее носителей (см.: [Касьянова 2003,
с. 28-29]). Таким образом, если базовая, усредненная личность в лингвокультуре по определению одна, то типов личности, из которых
выделяется модальный тип, – несколько, что
дает возможность отследить эволюцию национального характера через динамику доминирования типа личности.
При полевом и текстовом исследовании
счастья – этико-психологической категории,
наиболее тесно связанной со смыслом жизни и сущностью человеческого бытия, возникает проблема искренности avowed�������
�������������
������
happiness���������������������������������������
– «декларируемого счастья». Социологические опросы, например, свидетельствуют о
полном отсутствии несчастливых в американской культуре (см. [Джидарьян, 2001, с. 38]),
что объясняется, конечно, не универсальностью блаженства, достигнутого Соединенными Штатами на этом свете, а тем фактом,
что для стандартного американца признание
себя несчастным практически суицидально,
поскольку ставит на нем клеймо неудачника
(�������������������������������������������
loser��������������������������������������
). С другой стороны, поэтические и публицистические тексты советских авторов
переполнены призывами к заботе о «счастье
Родины» даже в ущерб собственному благополучию, что заставляет вспомнить шутку
М. Жванецкого: «Какой дурак напишет в газету, что ему хорошо? Дурак не напишет, а
умный напишет». В своем школьном сочинении на тему «Лишь тот достоин жизни и свободы…» юный Сережа Воркачев писал: «Человек, не познавший горечи поражений и радости борьбы, не может оценить счастья победы и жизни... Счастье человеку стоит жизни:
чем больше он отдает, тем больше получает»,*
однако, имея перед глазами ретроспективу в
40 лет, я не уверен, что неукоснительно руководствовался этой максимой в своей обыч* Литературная Кубань. – 2004. – № 10.
ной, «непубличной» жизни. Современные же
опросы российских респондентов свидетельствуют о нарастании отождествления счастья
с комфортом, его потребительском понимании, его сведении к «радостному волнению,
которое испытывает человек, глядя на витрины магазина и покупая все, что он может позволить себе купить или за наличные, или в
рассрочку» [Фромм, 2004, с. 437].
Как представляется, можно с достаточной
уверенностью предполагать, что семантический прототип определенного национального счастья отличается от всех прочих прототипов не столько лакунарными признаками, а
главным образом «долей» повторяющихся от
лингвокультуры к лингвокультуре признаков,
что и составляет его специфичность. И если
«человек таков, каково его представление о
счастье» (В.А. Сухомлинский), то и народ таков, каково его представление об успешности
собственной судьбы.
Лингвоконцепт «русское счастье», включающий помимо прочих специфических компонентов отношение к благополучию и судьбе России, будет описан на материале прозаических и поэтических текстов XIX-XX вв., однако следует, видимо, постоянно иметь в виду,
что «книжная» языковая личность, представленная в этих тестах, если и совпадает с обыденной языковой личностью, то с определенной поправкой на давление публичности речи.
Наиболее частотной и выраженной характеристикой «русского счастья» является его
всеобщность как производность от благополучия социума: «Способ быть счастливым в
жизни есть: быть полезным свету и Отечеству» (Карамзин); «Личное счастье невозможно без счастья других» (Чернышевский);
«А разве не в моем собственном счастье содержится счастье всех?» (Пришвин); «От того и несчастливы люди, что стремятся не к общему, а к отдельному счастью» (Л. Толстой);
«Счастье – в законе, чтоб другие были счастливы» (Достоевский); «За личным счастьем
не гонись / И богу уступай – не споря…» (Некрасов); «И мы в ответе перед всей вселенной,
/ Перед народами, перед веками, / Перед всеобщим счастьем, общим горем – / На то был
создан русский человек!» (Луговской); «Нам
положено было заклятье в пути – / Для пяти
континентов все счастье найти» (Луговской);
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
72
«Мой тост и слово и присловье… / За мир,
где хватит счастья вдоволь / Для всех людей,
для всей земли!» (Исаковский); «Нам счастье
всех людей – награда / За путь, проложенный
к нему» (Долматовский); «Во имя человеческого счастья, / Того, что впрок горстями не
берут, / Мы сквозь огонь прошли» (Рыленков); «Я не сумел бы стать счастливым, / коль
счастье лишь в моем дому» (Дементьев);
«Счастливый, / Я не нужен никому, / Счастливым быть / Мне стыдно одному» (Федоров).
Можно назвать это «коллективизмом», можно – «соборностью», однако быть счастливым
среди несчастных у русского человека «совести не хватает» (см.: [Джидарьян, 2001, с. 32,
36]). Может быть ярче всех это чувство (правда, по отношению в несколько иной «общности») выразил В. Маяковский: «Я счастлив,
что я этой силы частица, / что общие даже
слезы из глаз».
Чаще всего русский человек декларирует
свою открытую причащенность к судьбе Родины, с которой он навеки связал «желанья свои
и надежды» (Исаковский), к счастью которой
он «на собственный лад приобщен» (Твардовский): «Не знаю счастья большего, / Чем
жить одной судьбой: / Грустить с тобой, земля моя, / И праздновать с тобой!» (Шаферан);
«Была б она (родина – С.В.) счастливою, / А
мы-то будем счастливы» (Уткин); «Мы счастливы, русские люди, / тем счастьем заглавным большим, / что вечно гордимся и будем /
гордиться народом своим» (Смеляков); «Мне
всю жизнь тобой гордиться, без тебя мне счастья нет!) (Ножкин); «И без меня ты можешь
быть счастливой – / я без тебя, Россия, не могу» (Викулов); «Счастье Родины я ставлю на
первый план! – заявляет А.И. Деникин (цит.
по: [Джидарьян, 2001, с. 49]), отнюдь не член
КПСС, а «выше счастья Родины / Нет в мире
ничего» для М. Матусовского.
Следует заметить, что на фоне британской
лингвокультуры этот признак является лакунарным: ни в одном контексте во всем объеме
нашей выборки слово happiness («счастье»)
не появлялось рядом со словами this country,
homeland�������������������������������������
, �����������������������������������
motherland�������������������������
(«родина») (см.: [Воркачев, 2003, с. 113-146]). Объясняется это, очевидно, в том числе и тем, что открытое словесное выражение любви к родине «не в духе англичан», и вербальное отсутствие патри-
отизма у них компенсируется ксенофобией
(см.: [Тер-Минасова, 2000, с. 176-187]).
Почти столь же частотной чертой «русского счастья», как и «всеобщность», является его обусловленность страданием и несчастьем, причем «страдальческий вектор» здесь
направлен от несчастья к счастью, от минуса
к плюсу, а не наоборот, как у Данте (ср.: Nes����
sun����������������������������������������������
maggior��������������������������������������
���������������������������������������������
dolore�������������������������������
�������������������������������������
/ Che�������������������������
����������������������������
ricordarsi��������������
������������������������
del����������
�������������
tempo����
���������
fe���
lice����������������������������������������������
/ �������������������������������������������
Nella��������������������������������������
�������������������������������������
miseria������������������������������
– ���������������������������
Inferno��������������������
5: 122 – «Нет большего страдания, чем вспоминать о счастливых
временах в несчастье»). О несчастье как источнике счастья говорит русская паремиология: «Бояться несчастья – счастья не видать»;
«Не было бы счастья, да несчастье помогло»;
«Кто нужды не ведал, и счастья не знает» и
пр. От Баратынского и Достоевского русского человека вполне успешно убеждают в том,
что подлинность и «качественность» его счастья зависит от предварительного страдания:
«Поверь, мой друг, страданье нужно нам;
/ Не испытав его, нельзя понять и счастья»
(Баратынский); «Человек не родится для счастья. Человек заслуживает свое счастье и
всегда страданием» (Достоевский); «Если
хотите, человек должен быть глубоко несчастен, ибо тогда он будет счастлив» (Достоевский); «Хочешь быть счастливым? Выучись
сперва страдать» (Тургенев); «Несчастные имеют более верное и точное представление о счастье» (Вампилов); «Обидно, что
счастье не бывает в чистом виде. Оно обязательно сопряжено со страданием»;* «Кстати,
у Достоевского в «Бесах» есть такая мысль –
человеку для счастья нужно столько же счастья, сколько и несчастья» (Трифонов). Одним словом, «русское счастье» это – «преодоленное страдание» (Трифонов); «Иногда я думаю, что как настоящий русский не мог получить счастье безвозмездно. Должен был его
выстрадать»;** «Так сложилось в нашей культуре и истории, что счастье у нас – вне закона. Это сидит у нас где-то в подсознании: если все складывается хорошо, обязательно жди
какого-то несчастья».***
Однако страдание, ведущее к счастью, в
представлении русского человека – это не
страдание вообще, а страдание, обладающее
этической значимостью: подвижническое и
* АиФ. – 2002. – № 39.
** АиФ. – 2003. – № 23.
*** АиФ. – 2006. – № 28.
Вестник ИГЛУ, 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
73
героическое (ср.: «подвижнический – самоотверженный, пренебрегающий личными интересами ради чего-нибудь, трудный» – [Ушаков, 2000, с. 369]). «Русское счастье» заслуживается человеком, который получает его в
награду за труд и подвиг: «Блажен, кто жизнь
в борьбе кровавой, / В заботах тяжких истощил» (Плещеев); «Ты понял, что праздность –
проклятье / И счастья без подвига нет» (Пастернак); «Идет счастливая пехота, / С седых
громад не сводит глаз. / В Берлин открыли мы
ворота, / Был ключ от них давно у нас» (Долматовский). В каждой шутке есть доля шутки,
и ирония не делает менее верным утверждение Игоря Губермана: «Только в мерзкой трясине по шею, / на непрочности зыбкого дна, /
в буднях бедствий, тревог и лишений / чувство
счастья дается сполна». Будучи подвижническим, счастье русских людей, которые «не
созданы для легких путей» (Долматовский),
непременно трудное: «Счастье дается совсем
даром тому, кто ставит какую-нибудь цель и
достигает ее после большого труда» (Пришвин); «Трудное счастье – награда для нас,
/ К подвигам наша дорога» (Морозов); «Нам
выпал счастливый, но трудный билет – / Мы
дети двадцатого века» (Энтин); «Лишь трудное время – счастливое время, Лишь трудная жизнь – счастливая жизнь» (Долматовский); «Я понял, что его жизнь необыкновенно трудна, почти идеальная в этом смысле, и
он счастливый человек» (Трифонов).
Самоотверженное и трудное, ставящее общественный интерес выше личного, «русское счастье» тем самым выступает как стоическое – награда за добродетель. Однако добродетель, ведущая русского человека к счастью, весьма специфична и отнюдь не сводится к воздержанию от нарушения этических запретов: «Не убивай. Не прелюбодействуй. Не
кради… Не желай дома ближнего твоего, не
желай жены ближнего твоего и пр.» (Исх. 20:
12-17). Добродетель русского счастья активна
и восходит, скорее, к восьмому евангельскому
«блаженству»: «Блаженны гонимые (изгнанные) за правду, ибо их есть Царство Небесное» (Мф. 5: 10). «Где правда, там и счастье»
– говорит русская пословица; «Счастье и радость жизни не в деньгах и не в любви, а в
правде. Если захочешь животного счастья, то
жизнь все равно не даст тебе опьянеть и быть
счастливым, а то и дело будет огорошивать те-
бя ударами» – утверждает А.П. Чехов. «Русское счастье» – это счастье исполненного долга: «Пойду на плаху с ощущеньем счастья, /
Исполнен долг…» (Долматовский).
«Трудное», самоотверженное, агонистичное («бойцовское»), предваряемое страданием, «русское счастье» с неизбежностью амбивалентно: вместе с радостью и восторгом содержит в себе муку и горечь: «И чем-то горьким отзывался / Избыток счастия и сил»
(Фет); «В страданьи блаженства стою пред
тобою» (Фет); «И мукой блаженства исполнены звуки» (Фет); «И к сердцу уже подступает песня, / Как слезы счастья» (Рыленков);
«Слышишь, плачет иволга от счастья» (Рыленков); «Я хочу стремиться к боли, / В этом
счастие мое» (Бальмонт); «Загрущу, / Затоскую, / Если стану счастливым» (Федоров);
«Все теперь отлично понимали, что это был
влюбленный и счастливый человек, счастливый до тоски; его улыбка, глаза и каждое движение выражали томительное счастье» (Чехов). Действительно, «Господа, даже в человеческом счастье есть что-то грустное!» (Чехов).
«Русское счастье» – беспокойное счастье,
счастье людей пассионарного, «затратного»
типа, для которых «жизнь скучна, когда боренья нет» (Лермонтов), в «фелицитарной логике» которых место несчастья занимает скука и которым в ситуации полного материального благополучия, как Несчастливцеву, герою пьесы А. Островского, «удавиться хочется»: «В звоне каждого дня / Как я счастлив,
что нет мне покоя» (Ваншенкин); «Расставанья и встречи – две главные части / Из которых когда-нибудь сложится счастье» (Долматовский); «Что мне нужно для счастья? Тревога нужна – во-вторых, / Да такая, чтоб вовсе
минут не осталось пустых» (Долматовский);
«Никогда не бывает Счастье / конечной станцией!» (Рождественский); «Наше счастье
в борьбе и в пути, / В том, чтоб Родине ярче
цвести» (Ошанин); «Потоки солнца плещут,
на полу, / И по дивану слоники гуляют, / Размеренное обещая счастье. / Мне в жизни ненавистно это счастье» (Луговской); «Только в
борьбе можно счастье найти» (ГребенниковДобронравов); «…за мною / Огромный опыт
бедственного счастья, / Разлук, тревог. Покоя нет на свете» (Луговской). Русский человек – принципиально «антиэпикуреец», он –
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
74
«беспокойно счастлив»: мечтает «всю жизнь
прожить молодым, / Чтоб не хотелось покоя»
(Морозов»); ему «по душе непокой» (Долматовский) и он «не ждет тишины» (Долматовский). Для него «нет счастья в комфорте» (Достоевский) и, перефразировав популярную
песню (Don’t worry, be happy), можно сказать,
что он живет по принципу Worry, and you will
be happy – «Беспокойся, и будешь счастлив».
На понимании русским человеком счастья
не могла не отразиться «парадоксальность и
антонимичность русской истории» [Бердяев,
2004, с. 273], определившие такую его национальную черту, как максимализм – все или
ничего: «Жить не украдкой, жить не ползком,
/ Подобно горной лететь лавине. / Мне нужно
счастье все, целиком, / Мы не сойдемся на половине» (Матусовский); «Я не хочу половины
счастья, / ни половины горя не хочу» (Евтушенко). И не случайно, видимо, на могильной
плите старого русского (эмигрантского) кладбища в Ментоне – центре русской эмиграции
и русской диаспоры во Франции в конце XIX
– начале XX в., где имела дачу помещица Раневская, героиня чеховской пьесы, – написаны строки: «Пусть это будет памятью / Нашей
великой любви, / Нашего счастья безконечного / И нашего бездонного страдания». Если
любовь, то великая, если счастье, то бесконечное, если страдание, то бездонное…
«Русское счастье» ориентировано на идеальное, на запредельное, оно в значительной
мере «не от мира сего» и служит «секулярным
аналогом» [Шмелев, 2002, с. 179] небесного
блаженства.
Парадоксальность «русского счастья» состоит в том, что о нем пекутся как раз несчастные люди – расхожий афоризм «Человек создан для счастья, как птица для полета» пишет
ногою на мольберте безрукий калека, менее
всего «созданный для полета», и добавляет затем «на словах», что «человек создан для счастья, только счастье не всегда создано для него» (Короленко).
«Русское счастье» – счастье «компенсаторного типа», подобно небесному блаженству, оно не имеет настоящего – футурально
(«сердце будущим живет, настоящее уныло»
(Пушкин) либо претеритно, будет либо уже
было: «А счастье где? Не здесь, в среде убогой, / А вон оно – как дым. / За ним! За ним!»
(Фет); «Для веселия планета наша мало обоВестник ИГЛУ, 2012
рудована. / Надо сделать счастье для грядущих дней» (Маяковский); «Видеть солнце порой предрассветной – / Только так можно счастье найти» (Долматовский); «Пора за будущность заранее не пугаться, / Пора о счастии учиться вспоминать» (Фет); «О счастье
мы всегда лишь вспоминаем» (Бунин); «Настоящее счастье всегда впереди» (Луговской).
Единственно верный способ его достижения
– неустанные попытки его обрести: «Счастье
не в счастье, а лишь в его достижении» (Достоевский); «Иногда мне начинает казаться,
что счастье – только в погоне за счастьем… И
еще – в воспоминаниях» (А. Толстой); «Ступенями к томительному счастью / Не меньше
я, чем счастьем, дорожу» (Фет); «Не постичь
ни душе, ни уму, / что мечта хороша вдалеке, /
ибо счастье – дорога к нему, / а настигнешь –
и пусто в руке» (Губерман); «Путь не меньшее
счастье, чем цель» (Абрамов). Мечтательность и терпение, лежащие в основе исторического оптимизма русского народа, позволяли ему долгое время компенсировать недостаток счастья в настоящем надеждой на лучшее
будущее: «Товарищ, верь: взойдет она, / Звезда пленительного счастья» (Пушкин). Эта надежда давала ему ключ к царствию небесному
и более полувека смиряла с ролью «навоза для
будущих поколений».
«Что счастье? Чад безумной речи? / Одна минута на пути, / Где с поцелуем жадной
встречи / Слилось неслышное прости?» (Анненский). «Русское счастье» – трудное и эфемерное: «Миг – это единица измерения счастья» (Жемчужников). Об этом, наверное, никто не сказал лучше Николая Заболоцкого:
…счастье наше – лишь зарница,
Лишь отдаленный слабый свет.
Оно так редко нам мелькает,
Такого требует труда!
Оно так быстро потухает
И исчезает навсегда!
Как ни лелей его в ладонях
И как к груди ни прижимай, –
Дитя зари, на светлых конях
Оно умчится в дальний край!
И, наконец, «русское счастье» ригористично – это, скорее, счастье исполненного долга,
в то время как «счастье в личной жизни» в иерархии ценностей русского человека занимает
весьма скромные позиции (см.: [Джидарьян,
2001, с. 29]), к нему он относится скептически
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
75
и недоверчиво. Понятие счастья представляется «пустым и бессодержательным» Н.А. Бердяеву [Бердяев, 2002, с. 313], М.Е. СалтыковЩедрин замечает, что «человек так уж устроен, что и на счастье-то как будто неохотно и
недоверчиво смотрит, так что и счастье ему
надо навязывать».
Теперь можно попытаться сформулировать
семантический прототип «русского счастья»,
которое forc��������������������������������
������������������������������������
������������������������������
ment���������������������������
является avowed�����������
�����������������
– декларируемым, в представлении «книжной» модальной языковой личности.
Счастье – это душевное состояние, обусловленное в первую очередь благополучием
страны, в которой он живет. Оно заслуживается самоотверженным трудом во имя всеобщего блага, борьбой за высокие цели и предваряется страданиями, вызванными правдоискательством и попытками восстановить справедливость. Такое счастье дается людям, отвергающим покой и благополучие, обрести
его можно только в процессе его достижения.
Сопоставление этого прототипа с прототипом сегодняшней «обыденной» языковой личности, полученным в результате опроса информантов (см.: [Воркачев, 2004, с. 102-114,
201, 209]), показывает разительное несовпадение семантических признаков, наполняющих эти прототипы – счастье «книжное», публичное и счастье личное, «простое человеческое» оказываются как бы «вещами несовместными».
Прежде всего, в ответах респондентов полностью отсутствует упоминание о «счастье
Родины» и какие-либо намеки на пассионарность – готовность чем-нибудь для нее жертвовать. Из двух сотен человек, которым был
задан вопрос «Что такое, по вашему мнению,
счастье?», только один разделяет стоическую
концепцию, только четверо озабочены счастьем других и только пятеро отметили эфемерность счастья.
Объяснить это можно двумя способами: либо «книжная» и «обыденная» языковые личности в этнической культуре изначально не
имели и не имеют ничего общего, либо за последние четверть века менталитет нации кардинально изменился и речь идет о смене модального типа личности.
В частности, что касается «счастья Родины», то здесь можно предполагать, что либо
русскому человеку надоела безответная лю-
бовь одной стороны и беззастенчивая эксплуатация патриотизма другой стороной, либо наконец-то любовь к Родине отделилась у
него от любви к начальству, и «национальная
гордость великороссов» теперь вербализуется
какими-то окольными путями, минуя прямые
номинации, как британский патриотизм.
Библиографический список
1. Бердяев, Н.А. Русская идея [Текст] / Н.А. Бердяев.
– М. : АСТ, 2002. – 624 с.
2. Бердяев, Н.А. Судьба России [Текст] / Н.А. Бердяев. – М. : ЭКСМО, 2004. – 736 с.
3. Взгляд [Электроныый ресурс]. – Режим доступа :
www. vz. ru (дата обращения : 29.07.2006).
4. Воркачев, С.Г. Сопоставительная этносемантика телеономных концептов «любовь» и «счастье»
(русско-английские параллели) [Текст] / С.Г. Воркачев. – Волгоград : Перемена, 2003. – 164 с.
5. Воркачев, С.Г. Счастье как лингвокультурный концепт [Текст] / С.Г. Воркачев. – М. : Гнозис, 2004. –
236 с.
6. Джидарьян, И.А. Представление о счастье в российском менталитете [Текст] / И.А. Джидарьян. –
СПб. : Алетейя, 2001. – 242 с.
7. Касьянова, К. (Чеснокова В.Ф.) О русском национальном характере [Текст] / К. Касьянова. – М. :
Академический проект, 2003. – 560 с.
8. Маслова, В.А. Лингвокультурология [Текст] /
В.А. Маслова. – М. : Академия, 2001. – 208 с.
9. Ортега-и-Гассет Х. «Дегуманизация искусства»
и другие работы. Эссе о литературе и искусстве
[Текст] / Х. Ортега-и-Гассет. – М. : Радуга, 1991.–
639 с.
10. Плотникова, С.Н. Холистичность языковой картины мира [Текст] / С. Н. Плотникова // Вестник
ИГЛУ. – 2011. – № 2(14). – С. 70-77.
11. Попова, З.Д. Очерки по когнитивной лингвистике
[Текст] / З.Д. Попова, И.А. Стернин. – Воронеж :
Истоки, 2001. – 191 с.
12. Стефаненко, Е.Г. Этнопсихология [Текст] /
Е.Г. Стефаненко. – М. : Аспект-Пресс, 2004. – 368 с.
13. Татаркевич, В. О счастье и совершенстве человека [Текст] / В. Татаркевич. – М. : Прогресс, 1981.
– 366 с.
14. Тер-Минасова, С.Г. Язык и межкультурная коммуникация [Текст] / С.Г. Тер-Минасова. – М. : СЛОВО / SLOVO, 2000. – 624 c.
15. Ушаков, Д.Н. Толковый словарь русского языка
[Текст] : в 4 т. / Д. Н. Ушаков. – М. : Астрель-Аст,
2000. – Т. 3. – 720 с.
16. Фромм, Э. Душа человека [Текст] / Э. Фромм. –
М. : Транзиткнига, 2004. – 572 с.
17. Шмелев, А.Д. Русская языковая модель мира : Материалы к словарю [Текст] / А.Д. Шмелев. – М. :
Языки славянской культуры, 2002. – 224 с.
18. http: // www. km. ru (дата обращения : 04.10.2003).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
76
УДК 81.00
ББК 81.00
Л.А. Глинкина
Грамматическая вариантность
как объект исторической русистики
Вариативность в диахронии рассматривается как проявление эволюции в языке,
инструментом для осмысления этой эволюции является установление степени и пределов
колебаний единиц разного уровня и установление хронологического пика вариативности.
Ключевые слова: грамматическая вариативность; вариант; диахроническая эволюция
L.A. Glinkina
Grammatical variabilitu in historical context
of the russian language
Diachronical variability is viewed as an evolutionary process. The latter has been conceptualized
by estabishing degrees & limits of fluctuations of units that belong to various language strata, as well
as by defining the chronological climax of the diachronical variability.
Key words: drammatical variability; variant; evolution; diachronic
I. К концу XX в. изменяемость различных
объектов органического и неорганического
мира, соотношение тождеств и различий обрели статус общенаучной проблемы. И понятие варьирования (вариантности, вариабельности, вариативности) стало значимым звеном в кругу общенаучных понятий: система
– элемент – структура – вероятность – модель – инвариант – функция. Языковая и речевая вариативность с разных позиций оказались объектом и предметом научного анализа
различных дисциплин: собственно языкознания, философии, логики, психолингвистики,
психологии и др.
При этом она получила неоднозначную
интерпретацию в автономных системах ряда
дисциплин в соответствии с различными целями, задачами и методами их изучения. Так,
в л о г и ке – это часть проблемы соотношения
понятия и слова, тождества, симметрии и противоречия, в фило софии – особый аспект
взаимосвязи общего и единичного, в психол о г и и и смежной с ней психолингвисти ке – часть проблемы знаковой природы слова,
речевой деятельности с учетом субъективных
и объективных факторов порождения смысла,
речи и текста, в лингвистике – это проблема тождества и отдельности языковых единиц
и вместе с тем – проблема асимметрического
дуализма языкового знака.
Оценка ГрВ* как объекта русского и с ториче ского языкознания определяется общенаучным, общеязыковым статусом варьирования языковых единиц.
В общем языкознании вариативность признается сегодня важнейшим многомерным
свойством языковой системы, заслуживающим выделения в самостоятельный объект
всестороннего изучения с позиций внешней
и внутренней лингвистики, синхронии и диахронии. Контуры общей теории вариантности как универсального свойства языковых
систем наметились лишь в последней четверти века.
Этому немало способствовал ряд факторов:
– Русистика исподволь была подготовлена
всем ходом своего развития к глубокому научному осмыслению проблемы вариантности в системности и строгом единстве значения и формы. От А.А. Потебни, Ф.Ф. Фортунатова, А.А. Шахматова, К.А. Бодуэна де Куртене до трудов о грамматических категориях
в известных работах Л.В. Щербы, В.В. Виноградова, Н.Ю. Шведовой, В.М. Жирмунского,
В.Н. Ярцевой, Т.В. Булыгиной, А.В. Бондарко
* ГрВ – грамматическая вариантность (варьирование) Вестник ИГЛУ, 2012
© Глинкина Л.А., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
77
и др. интенсивно разрабатывалась грамматическая теория, непротиворечивая лингвистическая терминология и систематизация обширного материала источниковедческой базы в сфере современного литературного языка, диалектов.
– Появились обзоры, обобщающие труды
по вариантности и смежным научным объектам (В.М. Солнцев, К.С. Горбачевич, В.Н. Ярцева, А.А. Зализняк, О.И. Блинова, Р.П. Рогожникова, Л.К. Граудина, З.М. Богословская).
– Параллельно за рубежом в рамках Пражской лингвистической школы шел поиск критериев различения словоформы, варианта и
самостоятельной лексемы (Н.С. Трубецкой,
Р.О. Якобсон, В. Скаличка, А. Мартине, В. Матезиус, В. Барнет и др.).
В итоге обозначился круг следующих фундаментальных положений или констант, а также заслуживающих внимания (доверия или
проверки) теоретических постулатов:
• Варьирование языковых единиц в устной
и письменной речи – фундаментальное системное свойство любого живого развивающегося языка.
• Причиной ГрВ является действие непреложного закона асимметрического дуализма
языкового знака, открытого С.О. Карцевским,
В. Матезиусом и В. Скаличкой.
• Отношения вариативности возникают
только среди с емантиче ски и функцион а л ь н о од н ородных единиц языка, в
чем и состоит их отличие от смежного и менее строгого явления синонимии.
• Типология вариантов (речь о «внутренней» вариантности) должна иметь системнос т ру кту р н у ю о снову в поуровневом
анализе парадигматики и синтагматики единиц языка.
• Гр.В – и нтегративный объект, который
пересекается с теорией грамматических оппозиций и их нейтрализации.
• Узуальные и кодифицированные нормы
на разных этапах развития языка интерпретируются как выбор вариантов гомогенного
происхождения, с учетом межъязыкового гетерогенного варьирования, в частности, старославянизмов и русизмов.
Узловые вопросы вариативности онтологически связаны в отечественном и зарубежном языкознании с такими глобальными проблемами, как отдельность и тождество сло-
ва, соотношение в нем лексического и грамматического, взаимодействие словообразования, словоизменения и формообразования,
поуровневый анализ парадигматики и синтагматики языковых единиц, формирование нормы, специфика речевой деятельности и сферы коммуникации, механизм языковой эволюции. Такая многомерность предмета вариативности придает новому направлению в лингвистике интегративный характер.
II. Проблема проявления вариантности в
диахронии является новой для языкознания
XX в. Неслучайно среди трех десятков разновидностей вариантов в «Словаре лингвистических терминов» О.С. Ахмановой нет понятия о диахроническом варьировании, как до
сравнительно недавнего времени не было понятия диахрониче ского тожде ства языковой единицы: вслед за Ф. де Соссюром варьирование как равнозначное функционирование соотносилось только с синхронией. Вариантность различных языковых единиц, несомненно, проявляется прежде всего с и н хронно. Однако при этом далеко не всегда
можно определить причинно-следственные
связи в пределах той или иной разновидности варьирования. Варианты выступают как
множество трудно поддающихся упорядочению языковых единиц, а их классификация,
будучи чисто описательной, не имеет объяснительной силы. Практика обращения к вариантности в диахроническом плане показала
правомерность и необходимость исторического изучения проблемы. Варианты возникают в
процессе исторического развития языка и являются сигналами динамики в системе языка.
Исторический подход к проблеме тождества
и различий в языке, а значит, и вариантности соотносителен с философским решением
проблемы. Тождество и различия – это лишь
момент движения, поэтому их нельзя абсолютизировать, превращать в нечто неизменное. Исследование вариантности в диахронии
предполагает не только констатацию возможностей языка на определенном хронологическом срезе (это тоже необходимо как точка отсчета), но и позволяет выявить путем сравнения нескольких синхронных срезов историческое движение, процесс развития, продуктивные и непродуктивные звенья системы, причинные связи и взаимодействия разных сторон языка, а в итоге – движущие силы языко-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
78
вой эволюции. При этом возникают специфические задачи: установить историческое тождество слова, выявить состав и совокупность
вариантных рядов, вскрыть причинность в
возникновении или разрушении каждого вариантного ряда.
Вариантность в диахронии стала предметом изучения лишь в последние три десятилетия. На старославянском и церковнославянском материале она описана К.Н. Ходовой,
Е.М. Верещагиным; морфонологической вариантности в древних славянских отглагольных именах был посвящен доклад Ж.Ж. Варбот на VII Международном съезде славистов
[Варбот, 1973]. Тождество древнерусского
слова на разных уровнях рассматривалось в
работах Ю.С. Азарх [Азарх ,1984], Э.Г. Шимчук, О.А. Черепановой, Л.А. Глинкиной. Истории отдельных сторон русского слова, изменениям в словоизменении и формообразовании
в системе посвящены обстоятельные исследования в области исторической грамматики
В.В. Иванова, В.М. Маркова, Г.А. Хабургаева, И.Б. Кузьминой, М.В. Шульги, В.Б. Силиной, М.Л. Ремневой, В.Б. Крысько, С.И. Иорданиди и др.
Представляется, что и чисто исторический
(синхронно-диахронный) анализ вариантов в
памятниках определенного времени и диахронический подход к вариантности с его причинной направленностью одинаково допустимы,
правомерны и желательны в отношении языка
древнерусской, старорусской и более поздней
письменности. Установление степени и пределов колебаний единиц разного уровня, определение хронологического «пика» вариантности – это инструмент для осмысления
вариантности в диахронии как проявления
эволюции в языке. Применительно к истории
русского языка из отношения вариантности к
проблеме «диахрония-синхрония» неизбежно
вытекает, что для выяснения хотя бы приближенно полного представления обо всех параллельных вариативных средствах языковой системы на определенном синхронном срезе необходима регистрация и анализ максимального количества вариантов в письменных памятниках данного периода. Лингвостатистический метод особенно продуктивен в анализе
морфологической вариантности, как это убедительно показано в коллективных работах
по именному склонению в славянских языках
Вестник ИГЛУ, 2012
XI–XIV и XV–XVII вв., выполненных коллективом ленинградских ученых (1974, 1977 гг.).
Картина не может быть столь же объективной при анализе вариантности в одном тексте
древней письменности, хотя в научном плане
и этот аспект исследования представляет значительный интерес, будучи «единичным» по
отношению к «общему», «интериндивидуальному» – к письменному языку определенной
поры. В целом же диахроническая морфология русского языка, которая строится на эволюции отдельных оппозиций, – дело отдаленного будущего.
Идеальная структура сбора материала по
памятникам письменности, по-видимому,
должна была бы соединить все отмеченные
направления и поиски. Относительно любого синхронного среза эта схема должна содержать, на наш взгляд, варианты разного характера: проявляющиеся внутри одного и того же
текста, варианты в разных редакциях и списках одного текста с учетом хронологии, варианты в памятниках одного и того же жанра и времени. Вместе с тем наибольшую полноту картины варьирования лексем в связи с
определенными грамматическими категориями, например, рода и числа существительного, обеспечивают словарные материалы древнерусских словарей: XI – XIV вв. (9 томов), XI
– XVII�����������������������������������������
���������������������������������������������
вв. (27 вып.), XVIII��������������������
�������������������������
в. (19 вып.), «Словарь обиходного русского языка Московской
Руси XVI–XVII вв.» (2 вып.)
III. В синхронном плане вариантность
рассматривается прежде всего в аспекте соотношения системы и нормы. Это касается
как лексикографической практики при составлении нормативных словарей современного
языка, так и теоретических исследований. Поскольку норма является динамической категорией культуры речи, она не может быть исторически неизменной. Поэтому проблема нормативной системы, а значит, и нормативных
вариантов актуальна по существу для всей
письменной истории русского языка, хотя и
значительно осложнена применительно к прошлым этапам письменности. Русистика пока
располагает только единичными конкретными исследованиями исторической изменчивости языковой нормы [Горбачевич, 1978, Немченко, 1998]. В нормативно-статистическом и
структурно-системном планах рассматриваются варианты в монографии Л.К. Граудиной
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
79
[Граудина, 1980] и в частотно-стилистическом
словаре «Грамматическая правильность русской речи» [1976].
Опыт определения норм книжно-славянского языка с учетом вариантов представлен
в монографиях М.П. Ремневой, М.М. Живова, Б.А. Успенского. Параллельно были установлены многие нормы грамматики делового языка, ставшие общенациональными [Тарабасова, 1986]. В целом же ретроспективное
учение о норме еще не создано. Историческая
грамматика русского языка пока ещене в состоянии ответить на ряд вопросов о соотношении нормы и вариантности в разные эпохи, в частности, о выборе нормативного варианта, об отражении в нем закономерных
свойств эволюционирующего языка, о различии нормы по стилям, о времени утверждения в социально-языковой практике того или
иного варианта, об основных тенденциях сосуществования нормативных и ненормативных, закрепленных и незакрепленных в литературном языке вариантов, о том, как происходит отбор нормы в истории русского языка.
Для исторических исследований оказывается
актуальным, таким образом, выявление вну т р и с и с т е м н ы х и э кст ра ли н г в и стиче ск и х ф а кторов п орожден и я вариа нт н о с т и я з ы ка на разных его уровнях и в
границах частеречной организации.
Особенно существенно изучение варьирования в связи с историей параллельного употребления старославянской и древнерусской
морфемики в древних и поздних памятниках
письменности разного жанра, так как это поможет документально сделать выводы о взаимодействии русизмов и старославянизмов в
определенный период и о ведущих тенденциях в этом процессе. Хронология соотношения
этих норм, протекавшая в борьбе конкурентных вариантов разного происхождения, пока
еще точно не установлена.
IV��������������������������������������
. Проблема исторического изучения языковой вариантности важна и для определения путей формирования лексической и грамматической омонимии и синонимии, так как
процессы лексикализации и грамматикализации вариантов – это одна из тенденций в их
развитии. По существу, с грамматическим варьированием в языке соприкасается формирование системных свойств русской лексики и
динамическое равновесие словоизменения и
словообразования.
В статье перечислены далеко не все проблемы, связанные с вариантностью в историческом плане, но из сказанного с очевидностью вытекает многоаспектность, актуальность и перспективность темы исследования.
Библиографический список
1. Азарх, Ю.С. Словообразование, формообразование
существительных в истории русского языка [Текст]
/ Ю.С. Азарх. – М. : Наука, 1984. – 247 с.
2. Блинова, О.И. Проблемы диалектной лексикологии
[Текст] : дис. … д-ра филол. наук / О.И. Блинова. –
Томск, 1974. – 469 с.
3. Богословская, З.М. Диалектная вариантология
[Текст] / З.М. Богословская. – Томск : Изд-во ТГПУ,
2005. – 251 с.
4. Варбот, Ж.Ж. О возможностях диахронической
вариантности в славянских отглагольных именах
[Текст] / Ж.Ж. Варбот // Славянское языкознание
VII�������������������������������������������
Международ. съезд славистов. (Варшава, август 1973 г.) – М., 1973. – С. 91-117.
5. Глинкина, Л.А. Грамматическая вариантность в
истории русского языка [Текст] : автореф. дис. …
д-ра филол. наук : 10.02.01 / Л.А. Глинкина. – Екатеринбург, 1998. – 110 с.
6. Горбачевич, К.С. Вариантность слова и языковая
норма [Текст] / К.С. Горбачевич. – М. : Наука, 1978.
– 238 с.
7. Граудина, Л.К. Грамматическая правильность русской речи. Опыт частотно-стилистического словаря вариантов [Текст] / Л.К. Граудина, В.А. Ицкович, Л.П. Катлинская. – М. : Наука, 1976. – 456 с.
8. Граудина, Л.К. Вопросы нормализации русского
языка. Грамматические варианты [Текст] / Л.К. Граудина. – М. : Наука, 1980. – 288 с.
9. Иорданиди, С.И. Морфологическое выражение категории рода в истории русского языка [Текст] /
С.И. Иорданиди, М.В. Шульга // Общеславянский
лингвистический атлас : Материалы и исследования. 1981. – М., 1984. – С. 187-228.
10. Крысин, Б.П. Социолингвистическое исследование
вариантов современного русского языка [Текст] :
автореф. дис. … д-ра филол. наук / Б.П. Крысин. –
М., 1980 – 30 с.
11. Немченко, В.Н. Грамматические варианты слова в
современном русском языке и литературная норма
[Текст] : учеб. пособие / В.Н. Немченко. – Н. Новгород : Изд-во Нижегородского ун-та, 1998. – 892 с.
12. Рогожникова, Р.П. Варианты слов в русском языке [Текст] / Р.П. Рогожникова. – М. : Просвещение,
1966. – 160 с.
13. Солнцев, В.М. Язык как системно-структурное образование [Текст] / В.М. Солнцев. – 2-е изд., доп. –
М. : Наука, 1977. – 340 с.
14. Тарабасова, Н.И. Явление вариативности в языке
московской деловой письменности XVII в. [Текст]
/ Н.И. Тарабасова. – М. : Наука, 1986. – 161 с.
15. Шульга, М.В. Развитие морфологической системы
имени [Текст] : автореф. дис. … д-ра филол. наук :
10.02.01/ М.В. Шульга. – М., 1988.
16. Ярцева, В.Н. Проблемы языкового варьирования :
исторический аспект [Текст] / В.Н. Ярцева // Языки мира. Проблемы языковой вариативности. – М. :
Наука, 1979. – С. 7-26.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
80
УДК 81-114.2
ББК 81.2
Л.С. Гуревич
ЯЗЫКОВАЯ КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИЯ ПОЗДРАВЛЕНИЯ
В РУССКОЯЗЫЧНОЙ И АНГЛОЯЗЫЧНОЙ ЛИНГВОКУЛЬТУРАХ
Проблема концептуализации явлений реальной действительности является одной из
ключевых проблем современной лингвистики. В статье рассматривается соотношение
концептов поздравления в английской и русской лингвокультурах. Исследование, проведенное
на основе анализа материалов Британского национального корпуса, обнаруживает
существование концептуальной асимметрии и ее отражение в языковых формулах английского
и русского языков.
Ключевые слова: концепт поздравления; метакоммуникативное высказывание; культурные
универсалии; лингвокультурный сценарий; эпидейктическая речь; культурный контекст;
институциональное действие
L.S. Gurevich
LINGUISTIC CONCEPTUALIZATION OF CONGRATULATION IN RUSSIAN
AND ENGLISH LINGVOCULTURES
The conceptualization of reality problem is one of the key problems in modern linguistics. This article discusses the relationship of congratulation concepts in English and Russian lingua cultures. A
study on the basis of the British National Corpus analysis reveals the existence of a conceptual asymmetry and its reflection in language formulas in English and Russian languages.
Key words: congratulation concept; metacommunicative utterance; cultural universals; lingua
cultural scenario; epideictic speech; cultural context; institutional action
«Изучение межуровневых связей всегда
было в центре внимания отечественного языкознания… В синтаксисе 1970-х гг. утвердилась мысль о том, что предложение характеризуется не только синтаксической структурой,
т. е. некоторым набором релевантных синтаксических позиций, но и лексическим заполнением этих позиций… В практике лингвистического анализа эта идея нашла свое воплощение в вербоцентрической концепции предложения, признающей глагольный предикат
его семантическим и синтаксическим центром» [Ковалева, 1987, с. 5]. Этой концепции
придерживается большинство отечественных
и зарубежных лингвистов, среди которых одним из крупнейших исследователей глагольной семантики является Лия Матвеевна Ковалева. Эту статью в настоящем сборнике научных трудов, посвященном юбилею нашего
глубокоуважаемого и горячо любимого Учителя и Наставника, мне бы хотелось адресовать, вместе со словами глубочайшей признательности и поздравления юбиляру, анализу
Вестник ИГЛУ, 2012
предикатов поздравления в русскоязычной и
англоязычной лингвокультурах.
Поздравление (а также комплимент и похвалу) относят к жанру эпидейктической речи, главная цель которой – вызвать положительные эмоции у Адресата. Отличительной особенностью данных предикатов является жесткая структурированность, направленная на создание позитивных коммуникативных эффектов. Текстовые структуры поздравлений, именуемые иначе топосами, характеризуются четкой ориентацией на достижение определенных коммуникативных целей. Например, топос обращения и выражения чувств нацелен на привлечение внимания
и завоевание признания у участников коммуникации, топос похвалы ориентирован на
оценку и публичную демонстрацию лучших
качеств Адресата, топос пожелания – на демонстрацию собственного видения перспектив Адресата.
Поздравление выстраивается по классическим принципам риторики, композицию ко© Гуревич Л.С., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
81
торого составляют: а) обращение к Адресату;
б) основная комплиментарная часть (хвалебная); 3) индивидуализированные пожелания
[Анисимова, 2002, с. 285-286]. Обязательным
компонентом структуры поздравления считается топос указания на формальный повод
празднования, выполняющий функцию солидаризации Адресанта, Адресата и Наблюдателей.
Несмотря на строгую структурированность
и, в связи с этим, наличие формальных фраз,
речевых клише и т. д. в поздравлении, его содержание выбирается говорящим с опорой на
общепринятую в социуме систему ценностей,
на личностную систему ценностей и на представления говорящего о системе ценностей
Адресата. Говорящий также пытается предугадать скрытые (или очевидные) желания,
устремления и мечты Адресата, чтобы включить их в свои пожелания, сделать приятное
Адресату [Вдовина, 2007, с. 10].
С позиции Наблюдателя действие поздравления идентифицируется на основе формальных элементов поздравления, хотя и отмечается в когнитивной структуре как обязательный компонент смысла – положительный перлокутивный эффект у Адресата речевого действия.
Нарушение формальной структуры поздравления, опущение его структурных компонентов могут расцениваться Наблюдателем как недопустимое, противоречащее строго конвенционализированной форме данного
речевого жанра. Примером такой интерпретации может послужить комментарий к поздравительной речи Хиллари Клинтон Бараку
Обаме:
1. Despite the fact that MSNBC had earlier aired Hillary Clinton saying, «I want to congratulate Senator [Barack] Obama tonight and
I want to also thank the people of South Carolina for welcoming us into their homes, and
their communities», MSNBC’s Joe Scarborough
claimed that when Clinton «congratulated Senator Obama, she did it by a paper statement». Further, before Clinton’s speech, Bloomberg News
columnist Margaret Carlson claimed that the
«Clintons don’t play by the normal rules», adding: «Where is the grace that we all expect out of
losers in campaigns, which is you congratulate in
words, not in just a statement, your opponent?»
Как можно видеть из комментария журналистки, несоблюдение этикетных норм данного вида коммуникативного взаимодействия,
позволило слушающим оценить поздравительную речь как несоответствующую речевому жанру, что, в свою очередь, стимулировало отрицательное отношение к Адресанту.
Несмотря на то, что, по утверждению В.И. Карасика, ритуальный дискурс, к которому можно отнести поздравления, «не требует верификации, не характеризуется интендированием,
т. е. осознанной направленностью на понимание, и в этом смысле не оценивается в категориях искренности и неискренности» [Плотникова, 2000, с. 201; Карасик, 2004, с. 334], оценка этикетной речи является неотъемлемой частью поздравления, как, впрочем, и любого
другого иституционального действия. Безусловно, оценка с точки зрения искренности /
неискренности предвыборных обещаний кандидата в депутаты (президенты и т. п.) несомненно более значима по сравнению с оценкой поздравительной речи, но было бы ошибочно утверждать, что поздравительная речь
не подвергается оценке, она присутствует в
коммуникации и влияет на общий перлокутивный эффект речи говорящего. Как любое
институциональное действие, поздравление
является, по определению Н.И. Толстого, одним из культурных контекстов, включающих
элементы, принадлежащие разным кодам: акциональному, реальному (предметному), вербальному, персональному, локативному, темпоральному и др. [Толстой, 1995, с. 167], и
оценке подвергается не столько собственно
вербальная составляющая (наличие или отсутствие определенных клишированных словесных форм), сколько сохранение или нарушение кодовых характеристик речи. Возвращаясь к приведенному ранее примеру, можно
отметить, что поздравительная речь Хиллари
Клинтон вызвала негодование публики (и журналистки в частности) в связи с несоблюдением некоторых кодов действия (акционального,
вербального, персонального и др.), позволившим аудитории усомниться в искренности поздравления и почувствовать, вместо ожидаемого удовлетворения (совместной радости и
гордости за виновника торжества), разочарование и неудовольствие, т. е., по сути, получить обратный по своему воздействию перлокутивный эффект.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
82
Ритуальность (этикетированность) поздравительного действия на языковом уровне проявляется также в том, что полнопредикативный глагол congratulate (о глаголах неполной
предикации см.: [Гуревич, 2002]) обнаруживает в предложении семантическую зависимость от косвенного дополнения, репрезентирующего причину поздравления, и, несмотря
на то, что синтаксическая структура предложения с глаголом congratulate может считаться полной и без косвенного дополнения, такого рода структура встречается в речи чрезвычайно редко. В англоязычном поздравлении
практически всегда указывается его причина:
2. General Vij is congratulated by his wife on
assuming charge at the Army Headquarters in
South Block.
3. We can congratulate our business manager, on the good control that’s been exercised over
the past time.
4. We can congratulate the Fire Service on the
way they dealt with that plane crash, etc.
Следует отметить, что поздравительные
жанры английской и русской лингвокультур
демонстрируют отчетливо выраженные концептуальные различия, подтверждая наличие
лингвокультурной и языковой асимметрии в
моделях концептуализации и категоризации
окружающей нас действительности.
Анализ метакоммуникативных высказываний с глаголом congratulate (более 500 примеров из Британского Национального Корпуса)
позволяет утверждать, что семантика данного
глагола значительно объемнее семантики русского глагола поздравлять, и включает в себя
не только поздравление по случаю какой-либо
даты, праздника, но и выражение удовлетворения по поводу любого позитивного с точки зрения говорящего события, будь то завершенная тяжелая работа, опубликованный интересный доклад, зрелищный гол на 33-й минуте матча или даже использование политкорректной, лишенной гендерной окраски лексики в проповеди.
Эпидейктическая речь в русскоязычной
лингвокультуре отчетливо делится на два жанровых вида: оценка события (похвальное слово или порицание) и реакция на событие (напутствие, поздравление, вступительное или
ответное слово) [Анисимова, 2002], в связи с
чем, единицы номинации, репрезентирующие
эти жанры в языке, не совпадают и не пересеВестник ИГЛУ, 2012
каются, чего нельзя сказать об английском глаголе congratulate, номинирующем оба указанных жанра одновременно. В связи с этим, создается впечатление, что англоязычный социум демонстрирует большую, по сравнению с
русскоязычным социумом, открытость в эмоциональных проявлениях и свободу в позитивных оценочных суждениях по отношению
к тем обстоятельствам, которые можно было
бы отнести к сугубо личным, не требующим
комментария извне. Например:
5. I congratulate them for the things that they
are good at.
Поздравление такого рода сложно представить в русскоязычной лингвокультуре, еще
сложнее допустить поздравление с предпринятыми воинственными действиями Адресата, даже если они предполагают защиту чеголибо позитивного, как в следующем примере:
6. I wish to congratulate Mrs Stoneman who
defied doctors on the treatment they prescribed
for her son Daniel.
Как здесь можно наблюдать, действие, номинируемое английским глаголом congratulate, граничит по смыслу с простым одобрением чьего-либо действия, что выходит за рамки концептуальной структуры русского глагола поздравлять. Глагол congratulate соотносится в большей степени с русскими глаголами одобрять, поддерживать и репрезентирует действия поздравления и одобрения нерасчлененно, что указывает на асимметрию
в концептуальных структурах русского и английского глаголов поздравления. Поскольку одной из причин языковой асимметрии является отличие в концептуализации внеязыковой действительности – различные языки
по-разному членят окружающий нас мир – не
удивительно, что концептуальные структуры
поздравления англоязычной и русскоязычной
лингвокультур базируются на разных детерминантах коллективного когнитивного пространства [Гуревич, 2009].
По утверждению Т.В. Анисимовой и
Е.Г. Гимпельсона, в русскоязычном поздравлении можно выделить три основные составляющие поздравительной речи, которые
мы можем назвать детерминантами концепта поздравления: а) обращение к Адресату;
б) основная комплиментарная часть (хвалебная); 3) индивидуализированные пожелания
[Анисимова, 2002, с. 285-286].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
83
В русской поздравительной речи прямое
обращение к Адресату (Дорогой наш юбиляр!)
превалирует над косвенным, опосредованным
обращением (Позвольте мне поздравить нашего дорогого юбиляра…), чего нельзя сказать об англоязычном поздравлении. Автоматическая выборка примеров с глаголом congratulate из Британского Национального Корпуса дает соотношение прямого и косвенного обращения к адресату, как один к десяти,
причем прямое обращение преимущественно
фигурирует в письменной речи (т. е. в письмах, непосредственно адресованных самому
поздравляемому), где по определению нет публики, к которой можно обратиться с поздравлением виновника торжества. Такое наблюдение наводит на мысль о том, что прямое обращение к поздравляемому (���������������������
I��������������������
’�������������������
d������������������
like�������������
�����������������
to����������
������������
congratu���������
late you…) не является типичным для англоязычного социума и не входит в число детерминантов англоязычного поздравления, и в
этом заключается первое, обнаруженное в ходе анализа отличие в концептуальных структурах английского и русского поздравлений.
Обратимся ко второй, комплиментарной
части поздравления. Анализ эпидейктической
русской речи показывает, что поздравительное слово часто сопровождается доказательным рассуждением, обоснованием тезиса поздравления, чего нельзя сказать об англоязычном поздравлении. Основной коммуникативной целью в русскоязычном поздравлении является стремление говорящего доставить удовольствие адресату, и предметом речи достаточно часто становятся положительные качества поздравляемого, его достоинства и достижения, а также его позитивные дела и поступки, результаты его деятельности и т. д.
[Анисимова, 2002, с. 286]. Комплиментарная
часть англоязычного поздравления чаще всего включает в себя позитивную оценку собственно события, которое стало его непосредственной причиной. Например:
7. I’d certainly like to congratulate him on the
way he’s presented proposals for next year.
8. I am sure that members would want to
congratulate on their considerable success in the
regional finals of this prestigious competition.
9. And I’ll congratulate the leader of the
council on a wonderful conjuring act with this
amendment.
В чем кроется причина таких различий
в ритуалах поздравления, сказать достаточно сложно, и для решения данного вопроса требуется серьезное и обстоятельное исследование, как на языковом, так и на социопсихолингвистическом уровне. Чисто языковой анализ показывает, что акцент в русскоязычном поздравлении смещен в сторону персоналии адресата (т. е. русское поздравление
в большей степени антропоцентрично), в то
время как англоязычное поздравление является событийно ориентированным.
Следует также отметить, что индивидуализированные пожелания являются одним из
основных детерминантов концепта поздравления, скорее всего, в русскоязычной, нежели чем в английской лингвокультуре. Возможно, одной из причин, по которой в англоязычном социуме не принято давать личностную
оценку персоналии другого человека, пытаться предугадать и публично озвучить его сокровенные желания и устремления в виде индивидуализированных пожеланий, является принцип политкорректности коммуникации, не позволяющий внедряться в область
личностного пространства адресата. Тем более, достаточно сложно вписать прототипическую ситуацию поздравления русскоязычной
лингвокультуры в англоязычную прототипическую ситуацию. Лингвокультурный сценарий русскоязычного поздравления предполагает такую последовательную цепь коммуникативных действий, как «поздравление – пожелание», в то время как в английской лингвокультуре за поздравлением следует детальное описание самого события, послужившего
поводом для поздравления, а собственно пожелание, если таковое присутствует в поздравительной речи (что очень редко наблюдается), носит характер предположения (прогнозирования), по какому сценарию будут развиваться события далее:
10. I can tell him precisely what will be there.
It will be low level of inflation, lower than we
have known at any time in recent years… (по����
здравление Премьер Министру с назначением
на должность).
11. ������������������������������������������
We����������������������������������������
’���������������������������������������
d��������������������������������������
�������������������������������������
like���������������������������������
��������������������������������
to������������������������������
�����������������������������
look�������������������������
������������������������
at����������������������
���������������������
the������������������
�����������������
national���������
��������
implication����������������������������������������
���������������������������������������
of�������������������������������������
������������������������������������
this��������������������������������
… (поздравление по случаю открытия колледжа).
Или же Адресант пытается угадать эмоциональное состояние виновника поздравления
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
84
и разделить его с ним (психология сопричастности, удваивающая силу позитивного перлокутивного эффекта):
12. I’ve been meaning to get in touch, not least
to congratulate you on your new post. I’m sure
you’re relishing it!
13. I’m sure that he was as pleased as I
was…
Безусловно, в англоязычном поздравлении
мы можем встретить лингвокультурный сценарий похожий по структуре и содержанию на
русскоязычный:
14. We would like to congratulate all the new
members and wish them and the producers good
luck for a successful work, но, исходя из анализа языкового материала, мы можем отметить,
что этот сценарий не является типичным для
англоязычной лингвокультуры, поскольку подобные языковые формулы встречаются достаточно редко.
Подводя итог данному исследованию, можно с уверенностью утверждать, что асимметрия концептуальных структур в различных
лингвокультурах является не просто частым,
но и типичным явлением. В этой связи может возникнуть вопрос о культурных универсалиях, которые якобы являются типичными
для всех лингвокультур за редким исключением лингвокультур экзотических народов или
племен. Но при всей своей «универсальности» культурные универсалии имеют смысл
лишь в том случае, если рассматривать концептуализацию «базовых эмоций» (причем
исключительно на уровне описаний ощущений и эмоционального опыта), и то с определенной оговоркой, что «способ интерпретации людьми своих собственных эмоций зависит, по крайней мере, до некоторой степени,
от лексической сетки координат, которую даУДК 81.00 Д18
ББК Ш 141.01.2973
ет им родной язык» [Вежбицкая, 2001, с. 18].
Что касается концептуализации социальноинституциональных явлений, то они, как и
многие другие этикетированные типы дискурсов, имеют тенденцию к строгой ритуализации коммуникативного действия, отражая
особенности собственной национальной картины мира.
Библиографический список
1. Анисимова, Т.В., Современная деловая риторика
[Текст] / Т.В. Анисимова, Е.Г. Гимпельсон. – М. :
МПСИ, Воронеж : МОДЭК, 2002. – 432 с.
2. Вежбицкая, А. Сопоставление культур через посредство лексики и прагматики [Текст] / А. Вежбицкая; пер. с англ. А.Д. Шмелева. – М. : Языки
славянской культуры, 2001. – 272 с.
3. Вдовина, Е.В. Поздравление и пожелание в речевом этикете : концептуальный и коммуникативный анализ [Электронный ресурс] / Е.В. Вдовина. – 2007. – Режим доступа : http://discollection.
ru/article/01082010_vdovina_ekaterina_vasil_
evna_80474/2 (дата обращения : 10.10.2010).
4. Гуревич, Л.С. Методика семантического анализа
сложноструктурированных глаголов (на материале глаголов управления в современном английском
языке) [Текст] / Л.С. Гуревич. – Чита : Изд-во ЧитГТУ, 2002. – 287 с.
5. Гуревич, Л.С. Когнитивное пространство метакоммуникации [Текст] / Л.С. Гуревич. – Иркутск :
ИГЛУ, 2009. – 372 с.
6. Карасик, В.И. Языковой круг : личность, концепты, дискурс [Текст] / В.И. Карасик. – М. : Гнозис,
2004. – 390 с.
7. Ковалева,
Л.М.
Проблемы
структурносемантического анализа простой глагольной конструкции в современном английском языке [Текст]
/ Л.М. Ковалева. – Иркутск : ИГЛУ, 1987. – 224 с.
8. Плотникова, С.Н. Неискренний дискурс (в когнитивном и структурно-функциональном аспектах)
[Текст] / С.Н. Плотникова. – Иркутск : ИГЛУ, 2000.
– 224 с.
9. Толстой, Н.И. Язык и народная культура. Очерки по
славянской мифологии и этнолингвистике [Текст] /
Н.И. Толстой. – М. : Индрик, 1995. – 512 с.
В.П. Даниленко
ОНОМАСИОЛОГИЗМ В КОНЦЕПЦИИ В. ГУМБОЛЬДТА
В. Гумбольдт понимал язык не только как деятельность, но и как систему. Вот почему
его нельзя абсолютно противопоставлять Ф. де Соссюру, который настаивал на системной
природе языка. В. Гумбольдт, вместе с тем, делал упор на понимание языка как деятельности.
Это позволило ему разработать такую ономасиологическую модель языка, которая актуальна
до сих пор.
Ключевые слова: В. Гумбольдт и Ф. де Соссюр Язык как система и деятельность
Вестник ИГЛУ, 2012
© Даниленко В.П., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
85
V.P. Danilenko
ONOMASIOLOGISM IN CONCEPTION BY W.HUMBOLDT
W. Humboldt interpreted the language not only as an activity, but also as a system. That is why one
cannot oppose him to F. de Saussure who has emphasized the systematic nature of language. But W.
Humboldt accentuated understanding language as an activity. It has allowed him to elaborate such
an onomasiological model of language relevant to the modern linguistic theories.
Key words: W. Humboldt and F. de Saussure Language as system and activity
В отличие от Фердинанда де Соссюра
(1857–1913), который в своей синхронической лингвистике будет стремиться к абстрагированию от деятельностной природы языка, Вильгельм фон Гумбольдт (1767–1835) видел в этой природе его сущность. Он писал:
«По своей действительной сущности язык
есть нечто постоянное и вместе с тем в каждый момент преходящее. Даже его фиксация
посредством письма представляет собой далеко не совершенное мумиеобразное состояние, которое предполагает его воссоздание в
живой речи. Язык есть не продукт деятельности (Ergon), а деятельность (Energeia)» [Гумбольдт, 1984, с. 70].
Последняя фраза в этой цитате стала крылатой. Многие почитатели Г. Гумбольдта видели в ней квинтэссенцию всей гумбольдтовской концепции языка. В ней черпали вдохновение Г. Штайнталь и А. А. Потебня, О. Есперсен и В. Матезиус и многие другие. А между
тем под языком здесь В. Гумбольдт имел в виду не что иное, как речевую деятельность, а не
языковую систему.
Язык многоаспектен. Вот почему мы можем
найти у В. Гумбольдта множество его определений. К только что приведенному можно добавить и такие:
«Язык есть орган, образующий мысль»;
«Язык есть мир, лежащий между миром
внешних явлений и внутренним миром человека»;
«Язык не есть мертвый механизм, но живое
творение, исходящее из самого себя»;
«Языком (в широчайшем смысле слова) называется чувственное обозначение единств, с
которыми связаны определенные фрагменты
мышления для противопоставления их как частей другим частям большого целого, как объектов субъектам» и т. д. [Там же. С. 393].
В разных контекстах В. Гумбольдт подчеркивал различные аспекты языка. Отсюда –
его разные определения. В контексте же настоящей статьи для нас имеют главное значение два гумбольдтовских понимания языка –
деятельностно-речевое (Язык есть деятельность) и системно-знаковое (Язык есть система знаков). Из первого из них вытекает возможность проследить, в каком соотношении в
учении В. Гумбольдта находятся семасиологизм и ономасиологизм, а из второго – в каком соотношении в нем представлены язык и
речь.
Каким образом определял язык Ф. де Соссюр? Он давал ему системно-знаковое определение. «Но что такое язык? – спрашивал
он своих слушателей и отвечал, – по нашему мнению, понятие языка не совпадает с понятием речевой деятельности вообще; язык –
только определенная часть – правда, важнейшая часть – речевой деятельности. Он является социальным продуктом, совокупностью необходимых условностей (знаков – В.Д.), принятых коллективом, чтобы обеспечить реализацию, функционирование способности к речевой деятельности, существующей у каждого носителя языка» [Соссюр, 1977, с. 47].
В другом месте читаем: «Язык – это клад,
практикой речи отлагаемый во всех, кто принадлежит к одному общественному коллективу, это грамматическая система, виртуально
существующая у каждого в мозгу... Разделяя
язык и речь, мы тем самым отделяем: 1) социальное от индивидуального; 2) существенное
от побочного и более или менее случайного»
[Там же. С. 52]. А дальше следуют слова, которые находятся в прямой противоположности по отношению к деятельностно-речевому
определению языка у В. Гумбольдта: «Язык
не деятельность говорящего. Язык – это готовый продукт, пассивно регистрируемый говорящим».
Для желающих столкнуть лбами двух гениальных лингвистов (а такие имеются) мы
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
86
нашли здесь весьма «благоприятную» почву. На самом же деле, противоречие между
В. Гумбольдтом и Ф.Соссюром здесь мнимое.
Последний всюду стремился к единственному
определению языка – системно-знаковому, а у
первого имеется как деятельностно-речевое,
так и системно-знаковое его определение.
Неправильно видеть противоречие между
деятельностно-речевым определением языка
у В. Гумбольдта и системно-знаковым у Ф. де
Соссюра. Если мы сравним их концепции на
одном и том же уровне – на уровне системнознаковой интерпретации языка – то между их
авторами мы увидим сходство, а не противоположность: в понимании языка как особой
системы знаков В. Гумбольдт – предшественник Ф. де Соссюра.
Настаивая на системной природе языка,
В. Гумбольдт писал: «В языке нет ничего единичного, каждый отдельный его элемент проявляет себя лишь как часть целого» [Гумбольдт, 1984, с. 313].
Употреблял немецкий ученый и термин
«языковая система». Он, в частности, писал:
«У каждого народа создается необходимое количество членораздельных звуков, отношения между которыми строятся в соответствии
с потребностями данной языковой системы»
[Там же. С. 86].
Для сомневающихся в том, что в понимании языка как системы между В. Гумбольдтом и Ф. де Соссюром больше сходства, чем
различий, приведу еще одну цитату В. Гумбольдта: «В языке накапливается запас слов и
складывается система правил, благодаря чему
за тысячелетия он превращается в самостоятельную силу» [Там же. С. 82].
Общность взглядов В. Гумбольдта и Ф. де
Соссюра на системную природу языка вовсе
не отменяет действительных расхождений
между ними. Если Ф. де Соссюр стремился к резкому отграничению языка от речи, то
В. Гумбольдт – благодаря деятельностной интерпретации языка – видел их в тесной связи друг с другом. Вот почему немецкий ученый никак бы не согласился со швейцарским
в том, что науку о языке следует поделить на
«лингвистику языка» и «лингвистику речи»,
поскольку их предметы, по его мнению, отстоят друг от друга чересчур далеко. Вот как
об этом писал Ф. де Соссюр: «Итак, изучение
речевой деятельности распадается на две чаВестник ИГЛУ, 20121
сти; одна из них, основная, имеет своим предметом язык, т. е. нечто социальное по существу и независимое от индивида; это наука чисто психическая; другая, второстепенная, имеет предметом индивидуальную сторону речевой деятельности, т. е. речь; она психофизична» [Соссюр, 1977, с. 57].
Альтернативистский стиль мышления побуждал Ф. де Соссюра резко противопоставлять внутреннюю лингвистику и внешнюю,
синхроническую лингвистику и диахроническую, лингвистику языка и лингвистику речи.
Подобный альтернативизм был чужд В. Гумбольдту. Его стиль мышления был близок к
диалектическому. Вот почему, в частности, он
всегда рассматривал язык и речь в их взаимном переходе, а не только в противопоставлении друг другу. В таком подходе к интерпретации соотношения между языком и речью и
состоит здесь диалектика. В речевой деятельности слушающего речь переходит в язык, а
в речевой деятельности говорящего, напротив, язык переходит в речь. Вот почему разница между языком и речью является относительной.
Имея в виду деятельность говорящего,
В. Гумбольдт писал: «Если язык представить в
виде особого и объективировавшегося самого
по себе мира, который человек создает из впечатлений, получаемых от внешней действительности, то слова образуют в этом мире отдельные предметы, отличающиеся индивидуальным характером также и в отношении формы. Речь течет непрерывным потоком, и говорящий, прежде чем задуматься над языком,
имеет дело только с совокупностью подлежащих выражению мыслей» [Гумбольдт, 1984,
с. 90].
Мы видим здесь описание деятельности,
которую совершает говорящий. В центре его
речевой деятельности находится предложение. Как синтаксоцентрист (фразоцентрист,
предложениецентрист), В. Гумбольдт писал:
«говорящий всегда исходит из целого предложения» [Там же. С. 145].
Говорящий, вместе с тем, начинает свою
деятельность «с совокупности подлежащих
выражению мыслей», которые сначала переводятся в языковые формы, а затем – в речевые. Первые он находит в языке, а другие являются результатом их перевода из языкового
состояния в речевое.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
87
Словами «задумывается над языком»
В. Гумбольдт в анализируемой цитате фиксирует тот момент фразообразовательной (предложениеобразовательной) деятельности говорящего, когда он ищет языковые формы для
своих мыслей в системе языка, которая находится в его голове «в виде особого и объективировавшегося самого по себе мира». Этот
момент в своих работах я обозначаю как переход внеязыкового содержания в языковую
форму и принимаю за основу структурного
аспекта ономасиологического подхода в языкознании.
Процесс перевода языковых форм в речевые, благодаря которому «речь течет непрерывным потоком», я обобщенно обозначаю
как переход языковой системы в речь. Он составляет основу функционального аспекта
ономасиологического подхода.
Таким образом, в только что проанализированной цитате мы нашли у В. Гумбольдта
указание на оба аспекта ономасиологического подхода – структурный (внеязыковое содержание → языковая форма) и функциональный (языковая система → речь). Они у него
еще не выписаны с полной ясностью, но, как
говорили древние римляне, sapienti sat.
Еще менее детализованными у В. Гумбольдта оказались структурный и функциональный аспекты семасиологического подхода.
Первый из них связан с переходом «речь →
языковая система», а другой – с переходом
«языковая форма → внеязыковое содержание». Последний из них интерпретировался
В. Гумбольдтом как понимание [Там же.
С. 77]. При этом он не признавал полного взаимопонимания между слушающим и говорящим в силу неадекватности их мировоззрений.
Больше внимания В. Гумбольдт уделил описанию перехода «речь → языковая система».
Этот переход и будет лежать в основе соссюрианства. Он описывался немецким ученым в
двух планах – онтогенетическом и коммуникативном. В первом случае мы имеем дело с
процессом формирования языковой системы
(языковой способности) у ребенка, а во втором – с обращением к ней со стороны слушающего в процессе речевой коммуникации.
Обобщенной формулой онтогенетической
интерпретации перехода речи в язык у В. Гумбольдта являются такие его слова: «Язык об-
разуется речью» [Там же. С. 163]. Более пространно он описывал этот переход следующим образом: «Усвоение языка детьми – это
ознакомление со словами, не простая закладка их в памяти и не подражательное лепечущее их повторение, а рост языковой способности с годами и упражнением» [Там же.
С. 78].
В коммуникативном плане переход речи
в язык В. Гумбольдт описывал так: «В силу
членораздельности слово не просто вызывает в слушателе соответствующее значение...
но непосредственно перед слушателем в своей форме как часть бесконечного целого, языка» [Там же. С. 78]. Вместо слова здесь можно поставить и любую другую единицу речи,
которую слушающий получает от говорящего.
Любая речевая единица ассоциируется в нашем сознании с соответственным фрагментом
языковой системы, находящейся в нашем распоряжении.
В. Гумбольдт писал: «язык обязательно
должен принадлежать по меньшей мере двоим» [Гумбольдт, 1984, с. 83]. Легко догадаться, о ком здесь идет речь. О слушающем и говорящем. Они – главные персонажи лингвистической науки. Ни один серьезный лингвист не может игнорировать как факт их существования, так и разницу между видами их
речевой деятельности. Деятельность слушающего протекает в направлении «речь → языковая система / языковая форма → внеязыковое содержание», а деятельность говорящего
– в обратном направлении: «внеязыковое содержание → языковая форма / языковая система → речь».
История нашей науки показывает, что у
отдельных ее представителей на приоритетное положение выдвигается то один, то другой. Если излюбленным героем исследования
у того или иного языковеда становится слушающий, он становится на семасиологическую
точку зрения. Если же в этом положении для
него оказывается говорящий, он начинает занимать ономасиологическую точку зрения. В
результате в истории языкознания и сформировалось два направления – семасиологическое и ономасиологическое.
Основателями первого из указанных направлений в Европе стали александрийцы
Дионисий Фракийский, Аполлоний Дискол
и другие античные филологи, а основателя-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
88
ми другого – модисты Петр Гелийский, Томас
Эрфуртский и другие средневековые грамматисты. Первую революцию в семасиологическом направлении совершили в первой половине XIX в. основатели компаративистики – Ф. Бопп, Я. Гримм и Р. Раск, а вторую –
Ф. де Соссюр. В свою очередь первую революцию в ономасиологическом направлении
совершили во второй половине XVII в. авторы грамматики Пор-Рояля – А. Арно и К. Лансло. Автором же второй революции в ономасиологическом направлении в европейском
языкознании стал Вильгельм фон Гумбольдт.
Универсалистскому ономасиологизму авторов грамматики Пор-Рояля он придал идиоэтническую форму.
В предпочтении говорящего перед слушающим В. Гумбольдт заходил иногда слишком
далеко. Особенно ярко это выразилось в решении им вопроса о соотношении основных
функций языка. Он выделял не только коммуникативную, но также когнитивную и прагматическую функции языка. На приоритетное
же положение он выдвинул функцию когнитивную (познавательную).
Вот как В. Гумбольдт интерпретировал познавательную функцию языка: «Человеку удается лучше и надежнее овладевать своими
мыслями, облечь их в новые формы, сделать
незаметные те оковы, которые налагает на быстроту и единство чистой мысли в своем движении вперед беспрестанно разделяющий и
вновь объединяющий язык» [Там же. С. 376].
Из познавательной функции языка немецкий ученый выводил две другие: «То, что язык
делает необходимым в процессе образования
мысли, беспрестанно повторяется во всей духовной жизни человека – общение посредством языка обеспечивает человеку уверенность в своих силах и побуждает к действию»
[Там же. С. 77].
Причем же здесь издержки с ономасиологизмом у В. Гумбольдта, о которых я только что сказал? А при том, что познавательная
функция языка объяснялась им главным образом с точки зрения говорящего. Гипертрофия этой точки зрения вела ученого и к гипертрофии познавательной роли языка в мышлении. Особенно ярко это заявляет о себе в таких словах В. Гумбольдта: «Даже не касаясь
потребностей общения людей друг с другом,
можно утверждать, что язык есть обязательВестник ИГЛУ, 2012
ная предпосылка мышления и в условиях полной изоляции человека» [Там же].
Абсурдность приведенного положения подтверждается маугли – людьми, еще в младенчестве оказавшимися в изоляции от людей. Не
обладая человеческим языком, они все-таки в
состоянии мыслить. Кроме того, если мы будем считать язык предпосылкой мышления у
человека, то перечеркнем тем самым всю интеллектуальную эволюцию наших животных
предков. А между тем такая эволюция и подняла их до такого уровня в развитии их мышления, что они оказались способны создать
человеческий язык. Ставить язык перед мышлением здесь означает поместить телегу перед лошадью.
Если Ф. де Соссюр обладал разделяющим, анализирующим, дифференцирующим,
альтернативистским стилем мышления, то
В. Гумбольдт – объединяющим, синтезирующим, интегрирующим. В каждом из этих стилей есть свои достоинства и свои недостатки.
Так, отрицательная сторона научного мышления В. Гумбольдта сказалась на отсутствии в
его работах отчетливой границы между структурным аспектом ономасиологического подхода к изучению языка и его функциональным
аспектом. Его ономасиологизм был чересчур
интегрированным, чересчур синтетическим.
Это подтверждается его учением о так называемом акте самостоятельного полагания или
синтетическом акте.
Что имел в виду В. Гумбольдт под «синтетическим актом»? Это понятие у него объединяет два других – акт словообразования
и акт фразообразования (предложениеобразования). В его родовой широте нет никакого греха. Напротив, в учении о синтетическом
акте В. Гумбольдт предвосхитил гипотезу
словообразовательно-фразообразовательного
изоморфизма, намеченную Яном Розвадовским и Милошем Докулилом. Суть этой гипотезы заключается в предположении о том, что
основные периоды в деятельности говорящего, направленной на построение нового слова и нового предложения, совпадают, являются изоморфными. Слово синтезирует морфемы, а предложение – слова.
Чрезмерная интегрированность понятия
«синтетический акт» выразилась у В. Гумбольдта не в том, что оно объединяет словообразовательный и фразообразовательный ак-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
89
ты, а в том, что в этом понятии отсутствует отчетливая граница между структурным и функциональным аспектами ономасиологического
подхода к изучению языка.
В. Гумбольдт писал: «такой акт можно назвать, вообще говоря, актом самостоятельного
полагания через соединение (синтез). В языке он встречается на каждом шагу. Всего ярче
и очевиднее он проявляется при построении
предложения, затем при образовании производных слов с помощью флексий или аффиксов
и, наконец, при любом сочетании понятия со
звуком» [Гумбольдт, 1984, с. 198]. Мы видим
здесь смешение дисциплинарной структуры
грамматики с ее методологической структурой: первые два примера синтетического акта
составляют основу дисциплинарной структуры грамматики, а последний – основу структурного аспекта ономасиологической грамматики как одной из частей ее методологической
структуры.
В чрезмерно интегрированном виде у
В. Гумбольдта представлена и дисциплинарная структура внутренней лингвистики. У него смешано два подхода к ее установлению –
горизонтальный и вертикальный. В первом
случае речь идет о делении всей науки о языке на фонетику и науку о значениях (семантику), а во втором – на фонетику, словообразование и грамматику, включающую морфологию и синтаксис.
Наибольшее внимание в области грамматики В. Гумбольдт уделял фразообразовательному «синтетическому акту» – тем операциям, которые говорящий совершает в процессе построения нового предложения. Вслед
за авторами грамматики Пор-Рояля и, в особенности, за автором первой универсальной
грамматики, созданной в Германии, Йоханном Майнером, центральную роль в этом процессе В. Гумбольдт отводил глагольному предикату. Он видел в нем организующий центр
создаваемого предложения, взятого в момент
установления в нем стемматических (или иерархических) отношений. Он указывал: «Все
остальные слова в предложении подобны
мертвому материалу, ждущему своего соединения, и лишь глагол является связующим
звеном, содержащим в себе и распространяющим жизнь. В одном и том же синтетическом акте он посредством полагания бытия
скрепляет воедино предикат с субъектом, при
этом так, что бытие с каким-либо энергичным
предикатом, переходящее в действие, прилагается к самому субъекту» [Гумбольдт, 1984,
с. 199]. Подчеркивая уникальность глагола, заключающуюся в его предикативной функции,
ученый писал: «Глагол отличается от других
частей речи тем, что ему одному придан акт
синтетического полагания в качестве грамматической (т. е. предикативной – В.Д.) функции» [Там же].
Много внимания в своих исследованиях
В. Гумбольдт уделял не только стеммообразовательной фазе в построении предложения, в
процессе которой устанавливаются иерархические отношения между членами создаваемого предложения, определяемые, по В. Гумбольдту, центральной ролью глагольного предиката, но также и линеарной фазе в его построении, когда в нем устанавливается тот
или иной порядок слов.
В. Гумбольдт отмечал, что наиболее строгими правила словопорядка оказались в китайском языке, что объясняется неразвитостью в этом языке аффиксальной (флексийной) морфологии. Он писал: «Наиболее существенно здесь правильно установить понятие управления, а его строй китайского языка придерживается строго, за теми немногими
исключениями, которые встречаются в любом
языке и влекут за собою большие или меньшие отклонения от обычных правил порядка
слов» [Там же. С. 266].
Поскольку строгий словопорядок В. Гумбольдт квалифицировал как ведущую строевую черту изолирующих языков, немногие отклонения от него в китайском языке он расценивал под знаком минус. С его точки зрения,
в этом случае китайский теряет чистоту своего изолирующего принципа. На самом деле,
благодаря таким отклонениям китайский язык
все-таки получает возможность с помощью
изменения порядка слов выражать актуальное членение предложения (ср. Кэжэнь лайла «Гости приехали» с Лайла кэжень «Приехали гости»).
Итак, первая треть XIX в. в истории европейского языкознания выдвинула грандиозную личность – Вильгельма фон Гумбольдта.
Его лингвистическая концепция лежит у истоков современного языкознания. После авторов
грамматики Пор-Рояля он совершил новую
революцию в истории ономасиологического
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
90
направления в истории европейского языкознания. Ее суть состояла не только в том, что ее
автор сумел придать универсалистскому ономасиологизму А. Арно и К. Лансло идиоэтническую форму, но и в том, что он углубил представления о языке как динамической системе,
которая постоянно порождает себя через деятельность ее носителей – слушающих и говорящих, оказывая воздействие на их культурное развитие. В. Гумбольдт писал: «Поистине в языке следует видеть не какой-то материал, который можно обозреть в его совокупности или передать часть за частью, а вечно порождающий себя организм, в котором законы
порождения определены, но объем и в известной мере также способ порождения остаются
произвольными» [Гумбольт, 1984, с. 77].
УДК 81’ 42
ББК 81.001.6
Работы В. Гумбольдта остаются неисчерпаемым источником лингвистической мудрости.
Их методологическую доминанту составляет
ономасиологизм – позиция, при которой за ведущую принимается точка зрения говорящего
на исследуемые языковые явления. Исходя из
этой точки зрения, немецкий ученый привнес
в науку о языке деятельностно-речевой динамизм, позволяющий упорядочивать языковые
явления не по субъективной прихоти исследователя, а в соответствии с их объективной
представленностью в актах построения новых слов и предложений.
Библиографический список
1. Гумбольдт, В. Избранные труды по языкознанию
[Текст] / В. Гумбольдт. – М. : Прогресс, 1984. – 400 с.
2. Соссюр, Ф де. Труды по языкознанию [Текст] /
Ф. де Соссюр. – М. : Прогресс, 1977. – 696 с.
Н.Н. Казыдуб
АКСИОЛОГИЧЕСКАЯ СТРЕЛА ВРЕМЕНИ:
ЦЕННОСТНЫЕ СМЫСЛЫ В ИСТОРИЧЕСКИ ИЗМЕНЯЮЩЕМСЯ ДИСКУРСЕ
Статья посвящена рассмотрению ценностных смыслов в исторической перспективе,
которая формируется значимыми сущностями и их преобразованиями. Выявлена дискурсивная
мотивация концептуальных, семантических и прагматических трансформаций, установлено
их когнитивное содержание и обозначены векторы идеологического и лингвистического
выбора человека говорящего.
Ключевые слова: аксиология; ценностный смысл; дискурс; исторический фактор;
трансформация; идеологический выбор; прагматический контекст
N.N. Kazydub
AXIOLOGICAL ARROW OF TIME:
VALUE CONCEPTS IN THE HISTORICALLY CHANGING DISCOURSE
The article considers value concepts in the historical perspective, which is constituted by meaningful entities and their transformations. The discourse motivation of conceptual, semantic and pragmatic transformations is revealed, their cognitive content is defined and vectors of ideological and
linguistic choices of homo loquens are outlined.
Key words: axiology; value concept; discourse; historical factor; transformation; ideological
choice; pragmatic context
В современной лингвистической науке распространяется понимание слова как события,
переживаемого языковой личностью в аксиологическом модусе. В связи с этим укрупняется аксиологическая проблематика, включающая ценностное обоснование дискурсивного взаимодействия и ценностный выбор чеВестник ИГЛУ, 2012
ловека говорящего при набрасывании и порождении смысловых значимо-стей бытийного контекста. «Набросок смысла бытия вообще – рассуждает М. Хайдеггер – может осуществиться в горизонте времени» [Хайдеггер, 2003, с. 268]. В преломлении к аксиологической тематике это положение конкретизи© Казыдуб Н.Н., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
91
руется C. Коули: «Смыслопорождение возникает в действиях по реализации значимостей на аксиологической шкале времени [Коули, 2009, с. 222]. Тем самым в методологическое описание аксиологического содержания
когниции и коммуникации вводится исторический фактор, а именно: созвучие ценностных систем ритму истории, формирующемуся, согласно М.К. Мамардашвили, сцеплениями и кристаллизациями смыслового содержания (непрерывное действие) и его преобразованиями (свободное действие) [Мамардашвили, 1996, с. 27]. Осмысление исторического развития как свободного решения человека, познающего, осваивающего и преобразовывающего окружающую среду, содержится
также в [Сен, 2004]. Однако высказывается и
другая точка зрения: «Хотя мы чувствуем, что
мы управляем ситуацией, наши переживания
зависят от неосознанных процессов, или когнитивного рассеивания [Коули, 2009, с. 202].
Вне зависимости от полемики относительно
модуса смысловых, в том числе аксиологических, преобразований сохраняется методологическая доминанта − значимость исторической рефлексии для конструирования и интерпретации индивидуальных и коллективных аксиосфер.
История, как пишет И.В. Пешков, есть «не
только цельная диахрония, история ─ прежде
всего цельная синхрония: синхрония большого времени, которую можно рассматривать как
важную стадию изучения общающегося человека» [Пешков, 1998, с. 12]. Показательной
в этом отношении является реконст-рукция
эволюционной линии концепта LOVE в британской культуре [The Oxford Book of English
Love Stories, 2003]. Именно в этом контексте
феномен ценности приобретает социальноэвристическую нагрузку как со-бытие мысли
и дейст-вия. Измерение «здесь-и-сейчас» с необходимостью содержит регрессивные и прогрессивные включения ценностных смыслов,
что согласуется с методологическим тезисом
о континууме бытия и сознания [Мамардашвили, 1996, с. 27].
Конгруэнтным данному тезису является положение о том, что оценочное измерение картины мира и дискурса определяется жизненным миром человека и социума, осуществляющими непрерывный поиск своей идентичности в направлении от пережитого (актуаль-
ного) к ожидаемому (потенциальному) [Лингвистика и аксиология, 2011, с. 7-8].
С учетом взаимообусловленности регрессивного и прогрессивного, актуального и потенциального, парадигмального и экспериментального в горизонте ценностных ориентаций
и ценностных предпочтений есть основание
ввести в методологическую речь образ аксиологической стрелы времени, посредством которой раскрывается историческая диалектика
аксиологического переживания окружающего
мира. Образ аксиологической стрелы времени поддерживается методологическими тезисами о 1) темпоральности бытия: «…модусы
и дериваты бытия в их модификациях и ветвлениях действительно становятся понятны
из рассмотрения времени» [Хайдеггер, 2003,
с. 35]; 2) о существовании пространственновременной протяженности бытия и действия
знания [Мамардашвили, 1996, с. 36] и 3) необходимости размыкания и даже разрушения
этой протяженности в ходе и в целях обеспечения поступательного движения человеческой мысли [Там же].
Принимая во внимание деятельностную
природу смыслообразования и смыслосохранения, правомерно считать единицей методологического описания событие – «вечно живое, небезразличное к тому, что будет, тянущее за собой прошлое и предопределяющее
будущее» [Там же. С. 74].
Событийная интерпретация аксиологической (ценностной) картины мира встраивает ценностные смыслы в мировую единую
линию развития ценностного содержания
окружающей среды, синтезируемого посредством ориентирующего дискурса. В терминах
М.К. Мамардашвили, «мировые линии есть
линии, объединяющие времено-подобные
точки (через которые пробивается трансцендирующее напряжение)» [Там же. С. 158].
Помещая аксиологическую проблематику
в событийную рамку, вводим в круг рассмотрения порождающие системы, среды и операторы, обеспечивающие преобразующую деятельность человеческого сознания.
Среди порождающих систем критическую
значимость имеют живые системы (организмы). Их уникальность определяется рядом
факторов, а именно:
Организмы автопоэтичны; они организованы по типу динамического целого, под-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
92
держание которого обеспечиваются всеми другими процессами.
Организмы развиваются центробежно,
что способствует интеграции их составляющих в единое целое.
Организмы эволюционируют длительное
время в условиях естественного отбора в
соответствии с критериями жизнеспособности и успешного воспроизводства.
Организмы обладают врожденными и
приобретенными ценностными системами, регулирующими поведение организма и его адаптацию [Златев, 2006, с. 346348].
Важной является мысль о том, что организмы самостоятельно порождают системы регуляции деятельности на основе принципа мягкой сборки в режиме структурного и функционального сопряжения мозга, окружающей
среды и тела [Коули, 2009, с. 193]. Особо следует отметить роль языка в конструировании
событий в условиях исторически изменяющегося контекста. Вербальные средства, замечает С. Коули, «накладывают ограничения
на наши действия в ходе того, как, действуя
в иных временных шкалах, мы координируем
эти действия, оценивая социальные события
и управляя ими» [Там же]. Симметричным является положение о наделении дискурса статусом системного оператора, обеспечивающего взаимный контроль мышления и реального
мира [Beaugrande, 1994, p. 5].
Порождающей средой следует признать
кризис. Кризис создает условия для размыкания аксиологической цепи, обозначая при
этом векторы поиска альтернативных аксиологических решений.
Сегодня кризисные ситуации создаются
глобальными проблемами, осмысление которых строится на следующих презумпциях:
глобальные проблемы затрагивают все
бытие, ставшее проблематичным;
глобальные проблемы образуют систему,
требующую системного решения;
системное решение требует объединенных усилий всего человечества, впервые
выступающего как осознанно действующий планетарный субъект [Панарин,
2002, с. 21].
Обозначается ряд кризисов, а именно:
кризис идеи прогресса;
кризис принципа реальности;
Вестник ИГЛУ, 2012
кризис преобразующей воли;
кризис инвестиционного духа [Там же].
Кризис рассматривается как порождающая среда, так как он не только эксплицирует нарушение равновесия между аксиологической системой и объективной реальностью,
но и формирует «социальный заказ» в связи
с изменившимися запросами прагматического контекста. Кризисные ситуации запускают
поиск альтернативных аксиологических векторов социального развития.
Процедурное обеспечение такого поиска можно содержательно охарактеризовать с
применением инструментария, разработанного И.В. Пешковым [Пешков, 1998]. Ключевым
является понятие изобретения, которое определяется как поиск ответственного поступка, мотивированного порождающей средой –
кризисом ритуала. Кризис ритуала существует в трех ипостасях: кризис нарушения ритуала, кризис существования и кризис обновления. В зависимости от характера кризиса
формируются различные порождающие среды: судебная, игровая и совещательная. Эти
среды согласуют содержание кризиса с новой формой, в которой разрешается этот кризис. Поступательная игра смысла реализуется
в трех фазах:
1) этическая позиция ответственно выбирает ту точку зрения, к которой будет приложено человеческое отношение и которая будет совершенствовать человеческие взаимоотношения (изменение ритуала в результате
его кризиса);
2) ответственная позиция освобождает от рутинного взгляда на предмет, дает возможность предмету проявить свою заданную
сущность, раскрыть наиболее полно его потенции;
3) новая позиция формулирует наиболее
актуальную для другого сторону изобретения
[Там же. С. 95].
Установлено, что кризисные (порождающие) ситуации профилируют диалоговую тенденцию в социальном и речевом взаимодействии. Таким образом, изобретением становится диалог культур, в ходе которого восполняются дефициты аксиологической интерпретации эпохальных смыслов. Диалог культур
– самый востребованный тип современного
дискурса, ибо он отвечает вызовам новой реальности человеческой цивилизации.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
93
В условиях развивающегося диалога культур особую значимость приобретает проблема сохранения и согласования культурных и
социальных идентичностей. Критическое значение феномена идентичности – разные ипостаси идентичности представлены в [Crystal,
2003] – для современного дискурса определяется тем, что она формирует уникальные модели мировидения и миропонимания, асимметрия которых преодолевается напряженной работой ценностно-нормативного характера. С учетом разности когнитивного освоения и эмоционального переживания окружающего мира прогнозируются очаги напряженности, или интолерантности, которые могут стать серьезным, а иногда и непреодолимым барьером для успешного межкультурного и межэтнического взаимодействия. Очаги
интолерантности создают риски, как-то: недоверие, непонимание, иллюзорные представления и ошибочные интерпретации. Устранение
таких рисков требует когнитивных усилий
языковой личности, в основу которой полагается базовая категория – качество отношения
человека к Другому. «Как человек общается –
вот главная проблема», справедливо замечает
И.В. Пешков [Пешков, 1998, с. 9].
Именно эта категория вводит в поле зрения
языковой личности толерантность в качестве
ресурса, обеспечивающего возможность симметричного переживания обсуждаемых смыслов и – как следствие – достижение дискурсивного консенсуса. Есть основание утверждать, что толерантность в разных своих ипостасях (как идеология, как стратегия и как аксиологема) становится контуром, регулирующим порождение дискурса, содержащего инструменты разрешения идеологических противоречий и межкультурных несоответствий.
Представляется, что характеристиками такого
дискурса являются:
аутентичность, т. е. естественность когнитивного решения, языкового выбора и
дискурсивного оформления;
бесконфликтность в смысле предпочтения конструктивных сценариев обсуждения проблемной ситуации;
искренность;
ответственность (социальная и коммуникативная);
сопереживание.
Для того чтобы эти характеристики были реализованы в дискурсе, требуется мягкая
сборка когнитивных и языковых ресурсов человека общающегося, в совокупности своей
обеспечивающих сбалансированное сочетание таких личностных параметров, как воля,
интеллект и эмоции.
Установлено, что асимметрия дискурсивного взаимодействия порождается, прежде
всего, несовпадением ценностей, объективируемых аксиологемами – языковыми репрезентантами ценностных смыслов [Казыдуб,
2009]. По мнению ряда исследователей, в дискурсивном взаимодействии самое значительное количество очагов интолерантности создается вследствие несовпадения таких ценностей, как: равенство, уважение, вежливость,
честность, пунктуальность.
Согласование этих ценностей вполне может осуществляться в рамках дискурса вежливости, который насыщен этикетными формулами, образующими прагматический контекст бесконфликтного общения. Вежливость
– это такт. Вежливость – это мягкая дискурсивная упаковка. Наконец, вежливость – это
оператор, гармонизирующий дискурсивное
взаимодействие посредством исключения
конфликтем и включения гармонем, порождающих благоприятную дискурсивную среду.
Эти параметры вписывают вежливость в идеологию бесконфликтного дискурса по линии
сопряжения этических конвенциональных
смыслов, значительно снижающих, а то и вовсе исключающих риск развития конфликтного сценария. Однако вежливости свойственны дефициты, основным из которых становится ее ритуальность, что не позволяет считать дискурс вежливости, в терминах Дж. Пауэлла [Пауэлла, 1969], аутентичной коммуникацией.
Этот факт становится мотивом, обосновывающим поиск иного дискурса, обладающего более высокой разрешающей способностью в плане допущения иной ментальности.
Такому условию удовлетворяет дискурс доверия. Основное его преимущество заключается в том, что основан не на ритуале, а на ответственном поступке, который предполагает
креативную деятельность языковой личности
и ее готовность к аутентичному, доверительному диалогу с собеседником. Характеристиками дискурса доверия являются:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
94
вера;
справедливость;
солидарность;
взаимные обязательства, которые становятся залогом долгосрочных, взаимообогащающих взаимодействий.
Дискурс доверия сохраняет социальную
энергетику и эмоциональную насыщенность
как условие развития социальных практик и
социальных контактов. Именно дискурс доверия способен обеспечить формирование толерантного социума не на основе культурного и социального разоружения, а с сохранением культурных и социальных идентичностей.
Историческая перспектива «вежливостьдоверие» влечет за собой концептуальный,
семантический и прагматический сдвиги: от
концепта ОБЩЕСТВЕННОЕ ЛИЦО к концепту ОТКРЫТОЕ СОЗНАНИЕ, от семантики мены к семантике дара, от прагматики ритуала к прагматике ответственного поступка.
Рассмотрим эти сдвиги подробнее.
Концепт ОБЩЕСТВЕННОЕ ЛИЦО профилирует презентационную составляющую
языковой личности. Стратегическая задача –
сохранить «лицо» (свое и собеседника) − решается посредством функционально специализированных тактических приемов, как-то:
исключение «неудобных» тем;
церемониальный язык;
преобладание клишированных фраз;
косвенные речевые акты.
Системным оператором является конгруэнтность, предполагающая умение демонстрировать уверенность, искренность, компетентность, отсутствие волнения и сомнения.
Концепт ОТКРЫТОЕ СОЗНАНИЕ основывается на когнитивной и эмоциональной
конвергенции и включает раскрытие самых
разных параметров языковой личности, которая:
• думает,
• чувствует,
• рассуждает,
• оценивает,
• любит,
• верит,
• ненавидит,
• испытывает чувство страха,
• надеется и т. д. [Powell, 1969, p. 8].
ОТКРЫТОЕ СОЗНАНИЕ включает в дискурс экспрессивы – речевые акты, раскрывающие для собеседника «сокровенные» смысВестник ИГЛУ, 2012
лы и все многообразие человеческих переживаний и эмоций.
Семантический сдвиг обусловлен существованием идеологической дилеммы, которая ставит языковую личность перед стратегическим выбором: строить свою социальную
и дискурсивную деятельность на отношениях
мены или отношениях дарения. А.С. Панарин
формулирует этот аксиологический выбор
следующим образом: могут ли наши отношения целиком основываться на контракте [Панарин, 2002, с. 79]? С опорой на его концепцию обозначим основные линии расхождения
значений мены и дара:
Значение
мены
дара
тиражируемость
уникальность
опыта
опыта
формальность
неформальность
дискурсивных
дискурсивных
практик
практик
отказ от моральных
принятие моральи социальных
ных и социальных
обязательств
обязательств
поверхностные и
долгосрочные и немгновенные связи
расторжимые связи
между людьми
между людьми
рассеивание социаль- приращение социного капитала
ального капитала
аффицирование
эквивалентность
чувства признаобмена
тельности
дефицит доверия
взаимное доверие
Сопоставление мены и дара как конкурирующих значений выявляет дефициты мены
в плане формирования экологической среды
обитания человека, с одной стороны, и идеологический потенциал дара как аксиологического вектора развития современного дискурса, с другой стороны. Справедливо утверждение А.С. Панарина: «И все же перед лицом
глобальных проблем нам приходится признать, что восприятие окружающего мира как
высшего дара, как благодати, обязывающей
нас к ответному отношению, более всего приближает к экологическому императиву современности» [Панарин, 2002, с. 81]. Если согласиться с точкой зрения С. Коули о том, что человеческая семантика базируется на коннотациях [Коули, 2009, с. 222], то можно утверж-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
95
дать, что значение дара тонко нюансировано в
плане его эмоционально-оценочного переживания именно коннотациями ключевой номинации. Лексема дар коннотирует такие смыслы, как: вдохновение, инициативное обеспечение, человеческое участие, личная вовлеченность. Являя себя в горизонте дарения, эти
смыслы переключают дискурсивную риторику в режим конструктивного, согласованного обсуждения кризисных контекстов и ситуаций.
Третий сдвиг состоит в смене ритуального
поведения ответственным поступком. Ритуал
определяется как последовательность символически значимых действий; и такая последовательность закреплена традицией [Карасик,
2004, с. 333]. Функционал ритуала включает
следующие составляющие:
констатировать нечто;
интегрировать участников социального
взаимодействия в единую группу;
мобилизовать их на выполнение определенных действий или выработку определенного отношения к чему-либо;
закрепить коммуникативное действие в
особой заданной форме, имеющей сверхценный характер [Там же].
Ответственный поступок согласуется с тезисом о свободном действии преобразующей
воли. Свобода, по утверждению А.С. Панарина, «воплощает высший тип социальности, в
котором всякое внешнее понуждение и помыкание снимается внутренним напряжением
требовательного к себе в силу высокой самооценки и достоинства самодеятельного духа
[Панарин, 2002, с. 21]. Ответственный поступок мотивируется интенциональностью языковой личности как когнитивного и социального субъекта, ведущего творческий диалог с
окружающим миром.
Методологическим инструментом моделирования концептуального, семантического и прагматического аспектов аксиологических преобразований может стать диалектический алгоритм, разработанный А. Греймасом [Греймас, 2004], сущность которого заключается в сочетании позитивной и негативной интерпретации исследуемых аксиологем посредством исследовательских процедур
распространения и уплотнения.
Изучение исторических преобразований
ценностных смыслов в терминах концепту-
ального, семантического и прагматического
сдвигов раскрывает взаимообусловленность
и сопряженность различных параметров дискурсивной среды, порождаемой интенциональностью человека говорящего.
Библиографический список
1. Греймас, А-Ж. Структурная семантика : Поиск метода [Текст] / А−Ж Греймас; пер. с фр. Л. Зиминой.
– М. : Академический Проект, 2004. – 386 с.
2. Златев, Й. Значение=жизнь (+культура) : Набросок
единой биокультурной теории значения [Текст] /
Й. Златев; авториз. пер. с англ. Т.Л. Верхотуровой и
А.В. Кравченко // Studia Linguistica Cognitiva.− М. :
Гнозис, 2006. – Вып. 1. Язык и познание : Методологические проблемы и перспективы. – С. 308361.
3. Казыдуб, Н.Н. Аксиологические системы в языке
и речи [Текст] / Н.Н. Казыдуб // Вестник ИГЛУ.−
2009. − № 2 (6). – С. 132-137.
4. Коули, С. Дж. Понятие распределенного языка и его
значение для волеизъявления [Текст] / С. Дж. Коули; пер. с англ. А.В. Кравченко // Studia linguistica
cognitiva. − Иркутск : Изд-во БГУЭП, 2009. Вып. 2.
Наука о языке в изменяющейся парадигме знания.
– С. 192-227.
5. Карасик, В.И. Языковой круг : личность, концепты, дискурс [Текст] / В.И. Карасик.− М. : Гнозис,
2004. – 390 с.
6. Лингвистика и аксиология : этносемиометрия ценностных смыслов [Текст] : кол. монография; отв.
редактор Л.Г. Викулова. − М. : ТЕЗАУРУС, 2011.
– 352 с.
7. Мамардашвили, М.К. Стрела познания (набросок
естественно-исторической гносеологии [Текст] /
М.К. Мамардашвили. – М.������������������������
�����������������������
: Языки русской культуры, 1996. – 303 с.
8. Панарин, А.С. Православная цивилизация в современном мире [Текст] / А.С.����������������������
���������������������
Панарин. – М.��������
�������
: Алгоритм, 2002. – 496 с.
9. Пешков, И.В. Введение в риторику поступка [Текст]
/ И.В. Пешков. – М. : Лабиринт, 1998. − 288 c.
10. Сен, А. Развитие как свобода [Текст] / А. Сен. – М. :
Новое издательство, 2004. – 427 с.
11. Хайдеггер, М. Бытие и время [Текст] / М. Хайдеггер; пер. с нем. В.В. Бибихина. – Харьков : Фолио,
2003. – 503 с.
12. Beaugrande, R. de Cognition, Communication, Translation, Instruction. The Geopolitics of Discourse [Text]
/ R. de Beaugrande. Language Discourse and Translation in the West and Middle East; ed. by R. de Beaugrande, A. Shunnanq and M.H. Helief. – Amsterdam;
Philadelphia : John Benjamins Publishing Company,
1994. – P. 1-22.
13. Crystal, D. The Cambridge Encyclopedia of Language
[Text] / D. Crystal. – Cambridge : Cambridge University Press, 1997. – 487 p.
14. Powell, J. Why Am I Afraid to Tell You Who I Am.
Insights into Personal Growth. – Allen, Texas : Tabor
Publishing, 1969. – 125 p.
15. The Oxford Book of English Love Stories [Text] / ed.
by J. Sutherland. − New York : Oxford University
Press, 2003. − 452 p.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
96
УДК 811.112.3
ББК
В.И. Карпов
ЭМФАТИЗАЦИЯ И ФОЛЬКЛОРНЫЙ ТЕКСТ:
О СПОСОБАХ ВЫДЕЛЕНИЯ ТЕМЫ В НЕМЕЦКИХ ЛЕЧЕБНЫХ ЗАГОВОРАХ
Синтаксические конструкции с препозитивным тематическим сегментом характерны
для многих индоевропейских языков, в том числе и для немецкого языка. Наиболее частотны
они в поэтических фольклорных текстах, в которых эмфатизация является одним из
распространенных способов выделения темы. Особенно ярко это проявляется в немецких
лечебных заговорах, о чем говорится в представленной статье.
Ключевые слова: синтаксис; фольклор; диалект; нижненемецкий; эмфаза
V.I. Karpov
Emphasization and Folklore Texts:
Means of Topicalization in the German Medical Charms
Syntactical constructions with prepositional isolated topic segment are common for many IndoEuropean languages including the German one. They occur most frequently in poetical folklore texts
that have emphasization as the most common topicalization means. The German medical charms depict it best, which is the subject of the present paper.
Key words: syntax; folklore; dialect; Low German; emphasis
Понятие «фольклорный синтаксис» прочно вошло в тезаурус современной лингвистики. Оно используется не только в узкоспециальном значении как обозначение отдельного направления синтаксических исследований
(в лингвофольклористике оно уже прижилось
и вполне правомерно), а скорее для того, чтобы сфокусировать ракурс рассмотрения на
синтаксических особенностях отдельного типа фольклорных текстов: рассматриваемое явление само по себе может и не являться признаком исключительно фольклорных текстов,
но в них оно наиболее широко представлено.
Работая в немецких этнографических архивах и отбирая фольклорные тексты медицинской направленности (материалом послужили
тексты, отобранные во время работы в Этнографическом архиве «Собрание Рихарда Воссидло» в г. Росток (датировка: вторая половина XIX в. – первая половина XX вв.), а также
лечебные заговоры, опубликованные Г. Стааком в 30-е гг. XX в. [Staak, 1930]), мы обратили внимание на ряд особенностей синтаксиса нижненемецких лечебных заговоров, которые, по нашим наблюдениям, не встречаются
в текстах славянского языкового ареала. Речь
идет о случаях изолированного употребления
Вестник ИГЛУ, 2012
отдельных членов предложения или синтаксических сегментов в инициале предложения
с заменой их формальными элементами – местоимением или наречием. Чаще всего обособляются существительные из группы подлежащего, но встречаются также и примеры
с вынесением в препозицию лексем, которые
в предложении замещаются местоимениями в
функции дополнений или наречиями в функции обстоятельств. Если речь идет о субъекте предложения, то изолированное существительное стоит в именительном падеже и выделяется в изолированную синтаксическую единицу, которая воспроизводится личным местоимением в последующем, тематически с
ним связанном предложении.
Синтаксические конструкции с препозитивным тематическим сегментом характерны
для многих индоевропейских языков. В русистике их называют конструкциями с именительным темы [Всеволодова, 2000, с. 416417], именительным присоединения [Пешковский, 2001, с. 404-405], «предваряющим ориентиром» [Скребнев, 1971, с. 356], постпозитивным плеонастическим местоимением [Сиротинина, 1974, с. 204-219]; в романистике –
репризой как разновидностью выделитель© Карпов В.И., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
97
ных конструкций расчлененных предложений [Гак, 2004, с. 669], конструкциями с препозитивным тематическом сегментом [Микута, 2000, с. 94]; в немецком языкознании
используются термины isolierter Nominativ
(Nominativ als casus pendens), nominativische
Wiederaufnahme [Barufke, 1995. S. 84-85]. В
последнее время широко используется термин «топикализация», позволяющий рассматривать в одном контексте случаи синтаксического сегментирования высказывания, которые не всегда сопровождаются формальным отделением синтаксического члена запятой: речь может идти и о нарушении синтаксической логики, когда второстепенные члены занимают нехарактерные для них позиции
в предложении.
На конструкции с именительным присоединения при диахроническом описании немецкого синтаксиса указывает в своих работах
В.Г. Адмони. Он отмечает, что «среди различных форм обособления в средневерхненемецкий период большое значение имеет вынос на
позицию перед предложением того или иного
его компонента в обособленной форме с последующим подхватом этого компонента местоимением. Подобный именительный встречается во всех жанрах средневерхненемецкой
поэзии» [Адмони, 1963, с. 94-95]. В.Г. Адмони говорит также о возможности использования в средневерхненемецком не только именительного, но и косвенных падежей. В ранненововерхненемецком в «период расцвета
однородных синонимических конструкций»
происходит «нагнетание» синонимов в группе подлежащего и их обособление становится
средством «усиления эмоциональной стихии
произведения» [Там же. С. 122-123].
Подобные конструкции отличаются в разговорной речи различной степенью грамматизации. Так, во французском языке в наименьшей степени грамматизованы конструкции,
где между тематическим сегментом и предложением устанавливается связь соположения.
Их возникновение обусловлено исключительно спонтанностью, в речи они не воспроизводятся, не обнаруживают формальных признаков модели. В наибольшей степени грамматизованы конструкции с препозитивным тематическим сегментом, слово-тема из которого
репрезентируется в следующем предложении
местоимением (реприза). Она стала той моде-
лью, которая характеризует синтаксис французской разговорной речи и является преобладающей формой построения высказывания
[Микута, 2000, с. 94-98]. В современном немецком языке данными конструкциями также
характеризуется синтаксис устной разговорной речи (см. подробнее [Майорова, 1984]),
подчас диалектно окрашенной. Однако наиболее частотны они в поэтических фольклорных текстах, в которых эмфатизация является одним из распространенных способов выделения темы. Особенно ярко это проявляется
в немецких лечебных заговорах: как в любом
малоформатном тексте смысловая и функциональная нагрузка на слово в них чрезвычайно велика, поэтому дополнительная акцентуация внимания на лексеме сигнализирует о
важности действия, связанного с обозначаемым ею денотатом (например, в нижненемецком заговоре от порчи, наведенной ведьмой,
описывается, как именно должен быть наказан тот / та, кто насылает болезни: Dat Liw, dat
sall di basten, / Dat Blaud, dat sall di runnen /
In vieruntwintig Stunn’! – тело, оно пусть твое
лопнет, кровь, она пусть твоя вытечет в двадцать четыре часа!).
На фоне относительно низкой употребительности в художественной литературе эмфатические конструкции в рассматриваемых
фольклорных текстах поражают многообразием моделей, которые отличаются наличием:
1) однородных членов предложения в группе именительного темы: Ein Hirschgeschrei
und ein Stück Rindebrot / und ein Glas rother
Wein, / die sollen dir für Kolik-Bärmutter sein –
крик оленя, и горбушка хлеба, и бокал красного вина, они тебе на излечение от болей в
матке; 2) сочиненных простых предложений,
осложненных именительным темы: es gingen
3 Jungfrauen wohl über den Jordan, / die erste,
die pflückte das Blatt, / die zweite pflückte das
Gras, / die dritte, die pflückte den Fluß und den
Schlagfluß und den Tränenfluß und die Schmerzen
von den Augen ab – 3 девы переходили [реку]
Иордан, первая, она собирала листву, вторая
собирала траву, третья, она убирала с глаз и
гной, и опухоль, и слезы; 3) синтаксического параллелизма: dat Water, dat geht, dat Bloot,
dat steht – вода, она течет, кровь, она стоит;
4) атрибутивных и адвербиальных сопроводителей Selbst uns’ Herr Christus der zittert auch
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
98
– сам наш Господь Христос, Он трепещет тоже.
Вследствие омонимичности падежных
форм эмфатизации может подвергаться не
только именительный субъект; происходит
так называемая концептуальная контаминация элементов на основе их созвучия, структурного, семантического или функционального подобия: Ich ging durch eine Gasse, / da
fand ich Blut und Wasser / Das Blut, das laß ich
schließen, / Das Wasser laß ich fließen – шла я
по улице, там нашла я кровь и воду, кровь, ее
я закрыла, а воду дальше пустила.
Не редки случаи топикализации, осложненные анафорой, реферирующей к синтаксическим членам предшествующего предложения: Das rote Meer und schwarze Meer, / das
rote Blut, das kommt daher – Красное море и
Черное море, красная кровь, она течет оттуда. В данном примере в эмфазе оказывается
собственно именительный темы, ему предшествует номинативное предложение с однородными подлежащими, к которым реферирует обстоятельство, выраженное наречием.
Семантическая спаянность элементов, разнесенных по разным предложениям, достигается, во-первых, их последовательным расположением; во-вторых, совпадением грамматических характеристик; в-третьих, субстанциальной тождественностью в их значении, усиленной употреблением атрибутов одного семантического поля.
Особенностью топикализации является то,
что обособляться могут не только подлежащее
или дополнение, но и обстоятельства, которые
заменяются наречиями, причем обособленные
элементы иногда сохраняют морфологические признаки обстоятельств; такое происходит в том случае, если рема предшествующей
части становится темой последующего фрагмента: Ich ging durch einen roten Wald, und in
dem roten Wald, da war eine rote Kirche, und in
der roten Kirche, da war ein roter Altar, und auf
dem roten Altar, da lag ein rotes Messer. Nimm
das rote Masser und schneide rotes Brot! – я шел
по красному лесу, и в красном лесу, там была красная церковь, и в красной церкви, там
был красный алтарь, и на красном алтаре, там
лежал красный нож. Возьми красный нож и
режь красный хлеб!
Распространенность подобных случаев позволяет довольно широко трактовать топикаВестник ИГЛУ, 2012
лизацию как явление коммуникативного синтаксиса, поскольку рассматриваются все случаи нарушения синтаксической рамки, при
которой в инициальной позиции оказывается
маркер важной информации, при этом сам элемент часто и не обособляется. Так, например,
формальное дополнение выносится в начало
предложения, а не ставится непосредственно
перед придаточным дополнительным: gicht,
das verbiete ich dir, dass du dir heiliges wasser
stiehlst – подагра, это запрещаю я тебе, чтобы
ты себе святую воду украла.
Возвращаясь к случаям использования именительного присоединения, хотелось бы отметить еще одну особенность в его употреблении: прагматика заговорных текстов предполагает, что главной целью всего заклинательного акта является безусловное исцеление от
болезни. В заклинательной части содержится обращение субъекта заговора либо к мифологическим персонажам, либо к болезни (источнику недуга), либо к исцеляемому органу
с просьбой / мольбой / повелением. Императивность пронизывает текст как обязательное
его свойство, даже если формально грамматически она не оформлена. Это приводит к появлению параллельных текстов с императивными конструкциями: dat Water, dat geht, dat
Bloot, dat steht – вода, она течет, кровь, она
стоит – wasser du sollst deinen lauf gehn, blut
du sollst stille stehn – вода, ты теки своей дорогой, кровь, ты тихо стой!
Повелительная семантика скрывается за
оптативными конструкциями; заговаривая болезнь или успокаивая человека / животного,
целитель апеллирует к мифическим персонажам как помощникам или целителям, но не напрямую, а оформляет обращение как косвенную просьбу: Caspar der fache dich, Balthasar
der bynde dich, und Melchior der fiere dich –
Каспар он пусть схватит тебя, Бальтазар он
пусть свяжет тебя, Мельхиор он пусть поведет тебя.
Такого рода пожелания в форме оптатива,
условного наклонения в несобственном значении, изображения желаемых действий как
свершившихся, достигших результата исследователи относят к периферии заговорной
модели действия. Чаще вместо оптатива используется императив 2 лица единственного
числа, при этом сохраняется специфическая
двойная апелляция: Caspar heb dich, / Melcher
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
99
bind dich, / Balzer streck dich – Каспар, держи
тебя, / Мельхиор, свяжи тебя, / Бальтазар, вытяни тебя.
Топикализация является довольно распространенным явлением фольклорного синтаксиса, но вовсе не обязательным и не привязанным к конкретному типу текста или прагматической установке. В корпусе заговорных текстов имеются многочисленные дублеты без
нарушения синтаксической структуры, ср. запись из Швейцарии от 1853 г.: ich ging durch
einen rothen wald,/im rothen wald war eine rothe
kirch, / in der rothen kirch war ein rother stein,
/ auf dem rothen stein <war> ein rothes messer.
omen.amen – я шел по красному лесу, в красном лесу была красная церковь, в красной
церкви был красный камень, на красном камне – красный нож. Аминь.
Говоря о лечебном заговоре, следует отметить, что мы имеем дело с сакральным текстом, который является неотъемлемым компонентом суггестивного речевого акта, произносится по особым правилам или в особых условиях, символически насыщен, обладает относительно устойчивой формальносодержательной структурой. Суггестивный
эффект достигается посредством комплексного воздействия ритмических, звуковых и вербальных составляющих текста. В корпусе лечебных заговоров бóльшая часть представлена текстами с распространенными синтаксическими структурами, усложненными широкой синонимией, синтаксическим параллелизмом, употреблением внешне подобных элементов – все это усиливает эффект нагнетания напряжения, который является обязательной характеристикой многих фольклорных
жанров и прежде всего текстов суггестивного
воздействия. Особо отмечается тот факт, что
в композиционном построении более высокая
частотность повторов характеризует формулы зачина или эпической части, что объясняется функцией данного стилистического приема – обеспечение прогрессии текста [Авдеенко, 2005].
Топикализация в эпической части заговора
чаще всего сопровождается анафорическими
повторами, которые складываются в анафорические цепи (имя выполняет функцию сначала ремы, затем темы) и выполняют функцию
списка-перечня (перечисления предметного
состава тематико-семантической группы, ис-
пользуемой в заговорном тексте). В то же время сами эмфатические элементы становятся
средством создания как эксплицитных, так и
имплицитных повторов, как демонстрируют
почти все приведенные выше примеры. Исследователи объясняют высокую продуктивность синтаксического параллелизма стремлением к упорядочиванию, однотипности
синтаксических построений, которая создает эффект подчеркнутой целостности, «формульности» текста: слова должны быть «хорошо сложены в определенном порядке», так
они вызывают доверие [Авдеенко, 2005, с. 4661].
Вынесение одного из членов синтаксической конструкции в инициальное изолированное положение в рифмованных фольклорных
текстах не используется для достижения ритмической оформленности, речь идет скорее
об окказиональной топикализации как проявлении спонтанности народного языка (параллельно с топикализированными конструкциями в одном корпусе текстов могут находиться примеры без эмфатического выделения отдельных членов предложения). Все представленные виды повторов не требуют обязательной эмфазы. Выбор модели при построении
фразы не предопределен строго заданными
рамками, а обусловлен вариативностью самих
моделей построения в языке в зависимости от
среды его бытования (в этом плане показательно, что преобладают топикализированные модели в диалектно окрашенных текстах). Рассуждая о «мифологичности» заговора, следует отметить важную особенность данного типа сакральных текстов: внутренний мир заговора строится на описании иерархической схемы уровней и элементов мироздания, которые
нередко представлены в виде перечней частей
тела, болезней, вредоносных объектов, лекарственных растений, элементов пространства,
мифологических персонажей и т. п. [Топоров,
1993, с. 10]. На синтаксическом уровне подобные «списки» представляют собой конструкции, усложненные параллелизмом или синонимией, либо распространенные зависимыми
членами и часто эмфатически выделенные.
Во избежание излишней «сакрализации»
фольклорного языка мы бы хотели внести одно уточнение, связанное со спецификой сбора этнографического материала и отражением в зафиксированных текстах языковых ва-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
100
риантов. Особенностью, отличающей лечебный заговор, является их низкая литературнописьменная обработанность. Собиратели
фольклора довольно поздно обратились к изучению заговоров и заклинаний, этнографические сборники стали появляться во второй половине XIX в.; фиксируемые тексты, в которых
в том или ином объеме представлен местный
языковой вариант, подвергались первоначальной незначительной правки в соответствии с
собственными наивными представлениями о
языковой норме, при этом между собирателями фольклора и диалектологами нередко возникали споры о допустимости подобных правок по личному «чувству языка» конкретного этнографа. Имея дело с архивными записями, необходимо принимать во внимание факт
языкового выравнивания, т. е. произвольного устранения местных языковых черт либо
элементов устно-разговорной речи, что могло
привести к появлению параллельных «вычищенных» текстов. Этим частично объясняется наличие в корпусе немецких лечебных заговоров как текстов с типичными для синтаксиса устно-разговорного варианта немецкого
языка эмфатическими конструкциями, так и
заговоров с относительно гомогенной в плане
нормативности формой выражения.
Библиографический список
1. Авдеенко, О.Ю. Заговорные формулы в системоцентрическом и антропоцентрическом аспектах [Текст] : дис. ... канд. филол. наук : 10.02.19 /
О.Ю. Авдеенко. – Комсомольск-на-Амуре, 2005. –
223 с.
УДК 811.512.153
ББК 81.00
2. Адмони, В.Г. Исторический синтаксис немецкого языка [Текст] / В.Г. Адмони. – М. : Высш. шк.,
1963. – 335 с.
3. Всеволодова, М.В. Теория функциональнокоммуникативного синтаксиса [Текст] / М.В. Всеволодова. – М. : Изд-во Московского ун-та, 2000.
– 504 с.
4. Гак, В.Г. Теоретическая грамматика французского
языка [Текст] / В.Г. Гак. – М. : Высш. шк., 2004. –
228 с.
5. Майорова, Л.Е. Именительный представления и
именительный темы как явления экспрессивного синтаксиса [Текст] : дис. ... канд. филол. наук :
10.02.01 / Л.Е. Майорова. – Л., 1984. – 149 c.
6. Микута, И.В. Тематические сегментированные
конструкции во французской разговорной речи
[Текст] / И.В. Микута // Вопросы филологии и методики преподавания иностранных языков. – Омск,
2000. – С. 94-98.
7. Пешковский, А.М. Русский синтаксис в научном
освещении [Текст] / А.М. Пешковский. – М. : Рус.
яз., 2001. – 720 с.
8. Сиротинина, О.Б. Конструкции с плеонастическим местоимением в разговорной речи [Текст] /
О.Б. Сиротинина // Синтаксис и норма / под ред.
Г.А. Золотова. – М., 1974. – С. 204-219.
9. Скребнев, Ю.М. Общелингвистические проблемы
описания синтаксиса разговорной речи [Текст] :
дис. ... д-ра филол. наук : 10.677 / Ю.М. Скребнев.
– М. : МГПИИЯ им. М. Тореза, 1971. – 581 с.
10. Топоров, В.Н. О природе заговора и его статусе
[Текст] / В.Н. Топоров // Исследования в области
балто-славянской духовной культуры. Заговор. –
М., 1993. – С. 3-13.
11. Barufke, B. Attributstrukturen des Mittelhochdeutschen
im diachronen Vergleich [Text] / B. Barufke. – Buske
Verlag, 1995.
12. Staak, G. Beiträge zur magischen Krankheitsbehandlung. Die magische Krankheitsbehandlung in der Gegenwart in Mecklenburg [Text] / G. Staak. – Wismar :
Hermann Rhein Verlag, 1930.
В.Г. Карпов
НАРЕЧИЕ В ХАКАССКОМ И РУССКОМ ЯЗЫКАХ
(СОПОСТАВИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ)
В статье дан сопоставительный анализ наречия в хакасском и русском языках, выявлены
их сходные и отличительные черты. Одним из основных отличий хакасского наречия от
русского является слабая степень его грамматической дифференцированности от других
именных частей речи, прежде всего от прилагательных и существительных, и более слабый
словообразовательный потенциал. Наречие в хакасском языке – часть речи, для которой в
большей мере присущ синкретизм.
Ключевые слова: наречие; сопоставительный анализ; синкретизм; отличительные черты;
словообразовательный потенциал; грамматическая дифференцированность
Вестник ИГЛУ, 2012
© Карпов В.Г., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
101
V.G. Karpov
ADVERB IN THE RUSSIAN AND KHAKASS LANGUAGES
(COMPARATIVE ANALYSIS)
The author suggests a comparative analysis of the adverb in the Khakass and Russian languages,
reveals their similarity and distinctive features. Basic differences of the adverb in the Khakass language as compared to Russian are the weak degree of their differentiation from other nominal parts
of speech, first of all, from adjectives and substantives, and weaker word-formation potential. The adverb in the Khakass language is a part of speech that possesses syncretism.
Key words: adverb; comparative analysis; syncretism; distinctive features; word-formation potential; degree of differentiation
Наречие хакасского языка как часть речи
еще не было объектом специального исследования и на сегодня описано только на уровне
школьной и вузовской учебной литературы, в
которой имеют место много спорных вопросов, недостаточно аргументированных теоретических утверждений.
Наречия в хакасском и русском языках – это
неизменяемые знаменательные слова, обозначающие признаки действий, состояний, качеств и выступающие в предложении в функции обстоятельства. В пределах словосочетания они примыкают к глаголу, прилагательному, наречию, словам категории состояния и
реже – к существительному [Шанский, 1988,
с. 466-467; Карпов, 2004, с. 55].
Одним из основных отличий наречия хакасского языка от русского является слабая
степень их грамматической дифференцированности от других именных частей речи,
прежде всего от прилагательных и существительных. Наречие и прилагательное в хакасском языке – части речи, для которых в большей мере присущ синкретизм. Например, в
хакасском языке до настоящего времени признак предмета, признак действия и абстрактное (предметное) значение признака обозначается одним корнем, тогда как в русском языке
для обозначения всех этих трех значений имеются отдельные грамматически оформленные
лексемы. Ср.: высокий (-ая, -ое) пjзiк , высоко
пjзiк, высота пjзiгi; красивый (-ая, -ое) сiлiг,
красиво сiлiг, красота сiлии (<ciлiгi); пjзiк
аuас высокое дерево, пjзiк сегiрче высоко прыгает, аuастыy пjзiгi (>пjзии) высота дерева. В
последнем примере прилагательное пjзiк рассматривается как субстантивированное прилагательное и усложняется аффиксом формы
принадлежности. Последняя придает призна-
ку предметное значение и позволяет ему изменяться по падежам и лицам. В целом определительное словосочетание аuастыy пjзiгi
высота дерева и ему подобные, которые образуются из сочетания двух существительных
или субстантивированных слов – определяемое в форме принадлежности и определение
в притяжательном падеже – в тюркских языках называются изафетными: порчоныy сiлии
(сiлiгi) красота цветка, школаныy директоры
директор школы.
В хакасском языке имеется небольшое количество прилагательных, которые субстантивируются без помощи формы принадлежности, например, соох кeн холодный день, тасхар соох на улице холодно; iзiктi тобырах чап,
туразар соох кiрче. Быстрее закрывай дверь,
в дом холод идет. Эти слова могут рассматриваться как слова-омонимы подобно русским Мне тепло и От печки идет тепло. В
абсолютном большинстве случаев предметное значение признака в хакасском языке обозначается субстантивированным прилагательным в форме принадлежности: узун арuамxы
длинная веревка – арuамxыныy узуны длина
веревки; чалбах чол широкая дорога – чолныy
чалбаuы – ширина дороги; тиреy суu глубокая
река – суuныy тирии (<тиреyi) – глубина реки.
Слабая грамматическая дифференцированность именных частей речи в тюркских языках, в том числе и в особенности в хакасском,
вызывает многочисленные споры о границах
частей речи. Одни авторы, руководствуясь
синтаксическим критерием, считают, что слова, обозначающие признак предмета, являются прилагательными: хыныu книга интересная книга, но это же слово хыныu, сочетаясь с
глаголом и выполняя в предложении функцию
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
102
обстоятельства (ол хыныu чуртапча он живет
интересно), оценивается как наречие, образованное от прилагательного способом конверсии. Так, О.В. Захарова утверждает: «Критерием принадлежности к классу наречий у
этих (омонимичных – В.К.) слов выступает их
синтаксическая функция – обстоятельственный определитель глагола» [Грамматика киргизского языка, 1987, с. 199]. Этого же мнения придерживаются авторы грамматики тувинского языка [Исхаков, 1961, с. 128].
Однако нам более приемлемой кажется
точка зрения на проблему критериев для выделения частей речи Э. В. Севортяна: «для характеристики части речи важны три критерия
– морфологический, семантический (общее
грамматическое значение части речи) и синтаксический, но не каждый в отдельности, а
в их совокупности» [Севортян, 1955, с. 225].
Этой же точки зрения на частеречный статус
прилагательных и наречий в тюркских языках придерживается академик А.Н. Кононов:
«Имя прилагательное, выступающее в предложении в качестве характеристики предмета (приименное определение) и действия, состояния (приглагольное определение, т. е. обстоятельство), не становится тем самым наречием, а остается прилагательным» [Кононов, 1956, с. 274]. Такой же подход к выделению частей речи в тюркских языках разделяет
Н.К. Дмитриев: «решающим элементом для
анализа башкирских частей речи является семантика отдельного слова. С этой точки зрения якшы для башкирского языкового мышления представляет единую величину; логически она связана с понятием атрибута, признака, и поэтому ее без всяких колебаний надо
отнести к прилагательным» [Дмитриев, 1948,
с. 120].
Наше понимание обозначенной проблемы,
солидарное с ее пониманием названными выше известными тюркологами России, относительно хакасского языка изложено в учебном пособии по морфологии [Хакас тiлi, 2004,
с. 55-58] и отдельных статьях [Карпов, 1999,
с. 15-20; он же: 2001, с. 15-24]. В названных
работах мы отделяем наречия хакасского языка от других частей речи на основе следующих критериев:
1) с точки зрения семантики хакасское наречие обозначает только признак действия и
признак признака: Мин пeeн ирте турuам. Я
Вестник ИГЛУ, 2012
сегодня встал рано; Хатап чоохтапчам. Говорю снова (повторно); Ноuа eр килбеезiy? Почему долго не приходил?
2) морфологически неизменяемые, наречия
в хакасском языке не имеют и системы словообразовательных аффиксов подобно русским:
хороший – хорошо, высокий – высоко, русский – по-русски и т. д.;
3) с точки зрения синтаксиса они в предложении выступают только в роли обстоятельств, тогда как русские наречия, сочетаясь
с существительными, могут выступать в роли
определения: чтение вслух, движение вперед,
яйца всмятку и т. д.
Наречия в тюркских языках, в том числе в
хакасском, – молодая часть речи, которая сейчас формируется за счет форм, образованных
от других именных частей речи, первичные
корни которых утратили свои исконные лексические значения, что обусловило их конверсию и переход в другие части речи, в том
числе в наречие. Однако в тюркских языках
имеется небольшое количество первообразных (непроизводных) наречий, морфологически нечленимых на современном этапе, которые частично сохранили свой лексический
синкретизм. Например, в хакасском языке таковыми является наречие ам сейчас, которое
частично сохранило предметное значение настоящего времени и может принимать падежные аффиксы с временным значением и употребляться с послелогами. Наречие eр долго
также может употребляться в некоторых падежных формах и с послелогами: Ол eрге (дат.
п.) парыбысхан. Он надолго уехал. Пiс аннаy
eрдеy пеер тоuыспаабыс. Мы не виделись с
ним с давних пор.
К первообразным, сохранившим исконный синкретизм, можно отнести также наречия киxее вчера и орай поздно: Киxее клубта кино полuан. Вчера в клубе было кино. Но:
Киxеедеy сыuара наyмыр тохтабин чаапча. Со
вчерашнего дня, не переставая, идет дождь.
Син киxее ибзер ноuа орай килгезiy? Почему
ты вчера домой вернулся поздно? Но: Киxее
пiс орайuа читiре наа кино кjргебiс. Вчера мы
допоздна смотрели новый фильм; саyай совсем, насовсем: Саyай парыбысхан. Насовсем
уехал; ирте рано: Мин ирте турчам. Я встаю
рано; тjjле постоянно; пая недавно, давеча
[Баскаков, 1975, с. 102-103]; тыy очень: Тыy
аuырча. Очень (сильно) болеет; тыy чылыu
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
103
очень теплый / тепло; уuаа очень, сильно: уuаа
соох очень холодно / холодный; удаа часто. К
первично синкретичным существительнымнаречиям относятся также слова хараа ночь /
ночью: Пiстiy чирлерде хараалар соох полчалар. В наших местах ночи бывают холодными; Аалuа пiс хараа читкебiс. В деревню мы
приехали ночью; соох холод / холодный: Соохтар чит килдi. Наступили холода; соох куннер
холодные дни; тасхар соох на дворе холодно и
т. д.
Разряды наречий по их лексическому значению. В хакасском языке наречия делятся по
их значению на: а) определительные (качественные) и б) обстоятельственные. По данным словарей в современном русском языке
насчитывается около 6 тысяч определительных наречий и более 260 обстоятельственных
[Шанский, 1988, с. 468]. Количество хакасских наречий еще не подсчитано, но бесспорно, что их меньше, чем в русском языке.
К определительным относятся наречия,
обозначающие свойства, качества, способ
действия, интенсивность проявления признака: истилдiре вслух, хызарта докрасна, иртiре
слишком, тыy очень, чылтырама блестяще и
т. д.
Обстоятельственные наречия обозначают
признак, внешний по отношению к определяемому действию, признаку (место, время,
причина, цель и т. д.): анда там, чоuар вверх,
таyда завтра, киxее вчера, хада вместе, хости
рядом и т. д.
Кроме того, в «Грамматике современного русского литературного языка» под редакцией Н.Ю. Шведовой все наречия русского
языка делятся на знаменательные и местоименные. Последние образуют в свою очередь
следующие группы: а) личные (по-моему, повашему), б) возвратные (по-своему), в) указательные (здесь, там, тут), г) вопросительные
(где, куда, когда) и другие группы, традиционно выделяемые в местоимениях как части речи [Грамматика современного русского литературного языка, 1970, с. 309].
В хакасском же языке, как и в других тюркских языках, местоимения образуют самостоятельную часть речи и только функционально имеют отношение ко всем именным частям
речи как их заменители (заместители).
В хакасском языке в составе местоимений
имеются не только заместители именных ча-
стей речи, но и заместители глагола: нооларuа
что-то делать, хайтарuа чему-то случиться.
От этих местоимений можно образовать почти всю глагольную парадигму. Глагольное местоимение нооларuа употребляется в основном в тейском говоре сагайского диалекта.
Лексические значения этих местоимений, как
и всех других, вытекают из контекста или ситуации речи.
Степени сравнения наречий. Как известно, в тюркских языках качественные прилагательные в своей основной форме выражают как признак предмета, так и признак действия. Поэтому формы выражения степеней
сравнения прилагательных и наречий у них
формально совпадают.
В сопоставляемых языках, как и во многих
других языках, у качественных прилагательных и наречий обычно выделяют две формы
степеней сравнения: сравнительную и превосходную.
В хакасском языке сравнительная степень
выражается синтаксическим способом: ни наречия, ни прилагательные никаких морфологических показателей не принимают, но носитель сравниваемого признака или субъект
сравниваемого действия принимают форму
именительного падежа, а носитель признакаэталона (с которым сравнивается) или субъект действия-эталона – форму исходного падежа. Например: Коля (им. п.) Мишадаy (исх.
п.) пjзiк (осн. форма прилагательного – именное сказуемое). Коля выше (форма сравнит.
степени – именное сказуемое) Миши. Коля
Мишадаy пjзiк (осн. форма прилагательного – обстоятельство) сегiрче (действие). Коля
прыгает выше (сравн. степень наречия – обстоятельство) Миши. Коля аалда Мишадаy eр
(осн. форма наречия – обстоятельство) чуртаан. Коля в деревне жил дольше (сравн. степень
наречия – обстоятельство) Миши.
В русском же языке как прилагательные,
так и наречия в форме сравнительной степени
принимают специальные суффиксы: -ее (-ей),
-ше, -е. Ср.: сильно – сильнее, громко – громче, тихо – тише, рано – раньше, далеко – дальше и т. д. В русском языке прилагательные и
наречия имеют супплетивные формы сравнительной степени: хороший / хорошо – лучше,
мало – меньше и т. д. В русском языке формы
сравнительной степени наречий, как и прилагательных, могут сочетаться с префиксом
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
104
по-: высоко – выше – повыше; громко – громче – погромче; хорошо – лучше – получше;
мало – меньше – поменьше.
Аналитические формы сравнительной степени в русском языке образуются прибавлением к положительной форме основ слов более / менее: более высоко, менее интересно,
более дружески, более чем по-дружески.
Формы превосходной степени наречий хакасского и русского языков, как и у прилагательных, могут быть аналитическими (составными): Киxее мин прайзынаy ирте турuам.
Вчера я встал раньше всех.
В русском языке, кроме аналитических
форм превосходной степени, имеются формы,
образованные с помощью префиксов и суффиксов. Например: Вы поете преизумительно
(префикс пре-). Покорнейше прошу. Нижайше кланяюсь.
В хакасском языке нет форм сравнительной и превосходной степеней, образованных с
помощью аффиксов, что существенно отличает их от наречий русского языка.
Однако в обоих языках, кроме форм сравнительной степени, имеются формы оценки интенсивности (степени) признака предмета или действия по отношению к их общепринятому уровню-эталону (имплицитное сравнение с нормой). У говорящего иногда возникает желание обратить внимание собеседника на уровень признака: соответствует он среднему уровню (норме) или не соответствует. В хакасском и русском языках существуют специальные языковые средства
для выражения оценки этих уровней. Например, эталонный уровень признака обозначается основной формой прилагательного или
наречия: хара черный, чалбах широкий, орай
поздно, тадылыu сладкий / сладко. Если признак по восприятию говорящего ниже его нормального уровня, то прилагательные и наречия принимают частицу-постфикс арах, которой в русском языке соответствует суффикс
-оват / -еват, -оньк / -еньк: хызыл красный –
хызыл арах красноватый, красненький; улуu
большой – улуu арах большеватый, большенький; ниик легко – ниик арах легонько, легонечко; сочетание наречий с препозитивными частицами сала чуть – сала ла чуть-чуть: сала
аyдарыл парбадым чуть не упал; сала ла орайлат салбаам чуть-чуть не опоздал.
Вестник ИГЛУ, 2012
Степень неполноты признака действия от
некоторых наречий может выражаться аффиксами -xах /-xек /-ча /-че: аuыринxах парыб
одыр иди потихоньку; тeрxе одыр тур мында
посиди здесь недолго [Баскаков, 1975, с. 110111].
Оценка признака предмета или действия,
превосходящего общепринятую норму (среднюю величину, интенсивность), в хакасском
языке выражается префиксом, образованным
из первого слога прилагательного / наречия, +
п. Ср.: чарых светлый / светло – чап-чарых
пресветлый / пресветло; сiлiг красивый / красиво – сiп-сiлiг прекрасивый / прекрасиво, в
высшей степени красивый / красиво.
Форма хап-хара пречерный / пречерно, сiпсiлiг прекрасивый, возможно, восходит к форме, образованной способом повтора (редупликации) прилагательного или наречия харахара, сiлiг-сiлiг. Появление согласного п после
первого слога первого компонента можно объяснить законом аналогии: влиянием сложных
глагольных форм, первый компонент которых
оканчивается согласным п (исторически аффикс соединительного деепричастия): ойна
играть – ойнап парыбысхан ушел играть.
Однако нужно иметь в виду, что форма сниженного уровня признака с частицейпостфиксом арах в хакасском языке может
быть образована от любого качественного
прилагательного / наречия. Что же касается
формы, выражающей уровень признака, превышающий его норму, то она не может быть
образована от любого прилагательного / наречия, так как ее образование обусловлено соответствующей семантикой основы слова и ее
звуковой и слоговой структурой.
Таким образом, прилагательные и наречия сопоставляемых языков в своей структуре имеют достаточное количество языковых средств для выражения сравнения, а также для противопоставления оценок признаков предметов и действий, необходимых носителям языков для адекватного отражения в
их сознании воспринимаемой картины мира.
Представленная система категорий и средств
материального выражения наречий в сопоставляемых языках различается настолько,
насколько разнится восприятие внешнего мира у носителей данных языков.
Словообразование наречий в хакасском
языке. Как уже говорилось выше, в сравне-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
105
нии с другими знаменательными частями речи «наречия обладают слабым словообразовательным потенциалом. Наречные словообразовательные гнезда имеют малочисленный состав производных» [Шанский, 1988,
с. 475]. Думается, это замечание Н.М. Шанского больше относится к хакасскому языку,
чем к русскому.
В современном хакасском языке небольшая группа наречий восходит к полностью
адвербализовавшимся застывшим формам исходного на -тын / -тiн и направительного на
-uар(ы) / -гер, -хар(ы) / -кер(i) падежей существительных и субстантивированных имен
(слов): ырахтыy издалека, издали; jнетiн намеренно; кинетiн внезапно, неожиданно; тоuыр
поперек; тоuыртын со стороны, с боку. В современном языке аффикс -тын / -тiн более активно используется в сочетании с направительным падежом существительных на -зар /
-зер: таu гора – таuзартын из-за горы, со стороны горы; аалзартын из деревни, со стороны
деревни, которые рассматриваются как производные наречия, образованные от существительных с помощью сложного аффикса -зартын / -зертiн, -сартын / -сертiн.
Аффикс древнего направительного падежа -uар(ы) / -гер, -хар(ы) / -кер(i) также считается словообразовательным аффиксом наречий, так как он в функции падежного аффикса в современном языке уже не употребляется: тасхар(ы) на улицу, на улице, вне жилища; чоuар(ы) вверх, наверху; пiргер в сторону,
пiргер тур встать в сторону; часхар (часхы
весна) к весне (ближе); кeскер (кeскe осень)
к осени [Грамматика хакасского языка, 1975,
с. 102].
К третьей группе наречий хакасского языка относятся существительные в форме преимущественно пространственных падежей:
в результате утраты предметного значения
они подверглись адвербализации и перешли
в класс наречий. Наиболее легко этот переход
происходил у форм местного и дательного падежей существительных и субстантивированных слов (прилагательных, числительных, местоимений), например:
а) форм местного падежа: таyда (таy заря)
завтра; наада (наа новый) недавно; пiрсiнде
(пiр один) однажды и т. д. В некоторых учебниках, статьях о частях речи к наречиям относят существительные со значением отрез-
ков времени или времен года в форме пространственных падежей: часхыда (часхы весна) весной; хысхыда (хысхы зима) зимой; иирде (иир вечер) вечером. Толкование приведенных форм как наречий считаем неправомерным, так как наречная сущность этих форм
выводится в данном случае не из хакасского содержания основы слова и его формы, а
из перевода ее на русский язык (весной, зимой и т. д.), степень адвербализации которой
в русском языке значительно выше по сравнению с хакасскими часхыда, хысхыда, временное значение у которых выражено основой существительного и формы местного падежа, выражающего в тюркских языках пространственные и временные отношения. Ср.:
Ол вторникте iкi часта килген. Он пришел во
вторник в два часа;
б) некоторое количество хакасских наречий образовались в результате переосмысления качественных прилагательных в форме
дательного падежа. Это такие прилагательные, как: ниик легкий, дешевый (переносное
значение): ниикке (дат. п.) садып алuам купил
подешевке, (за)дешево; чiг сырой, несваренный – чiге (дат. п.) в сырую: чiге чiбiскен съел
в сырую, сырым; тiрiг живой – тiрiге (дат. п.)
живьем: Чылан кeскенi тiрiге азырыбысхан.
Змея проглотила мышь живьем; сах трезвый
– сахха (дат. п.) трезвым (в трезвости): Сахха хырызыбысханнар. Разругались трезвыми;
тиy ровный – тиyе (дат. п.) наравне, одновременно: Олар метке тиyе килгеннер. Они пришли к финишу одновременно.
В русском языке способов образования наречий от прилагательных, как уже отмечалось
выше, значительно больше: актуальный – актуально; бойкий – бойко, лисий – по-лисьи;
аналогично: жизненно, гениально, дальновидно, больно; по-московски, по-русски, похорошему; докрасна, насухо и т. д. [Современный русский язык, 1984, с. 393-395].
В обоих сопоставляемых языках наречия
могут образовываться и от местоимений и
числительных. В хакасском языке их совсем
немного: пiрге совместно, пiрсiнде однажды,
iкi анxа вдвое (больше), eс анxа втрое (больше). В русском языке наречия, образованные
от числительных: а) вдвое, надвое, вдвоем,
втроем; б) по двое, по трое, по сто двадцать
и т. д.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
106
Первым из них (а) в хакасском языке соответствуют собирательные числительные:
iкjлеy вдвоем, тjртjлеy вчетвером, ко вторым
(б) в хакасском языке причисляют формы
пiрер по-одному, iкiлер по-два, он пизер попятнадцать, пiр чeс чибiргiлер по сто двадцать, относящиеся к разделительным числительным.
В русском языке наречные местоимения
когда, куда, там, тогда, туда, везде, всегда, зачем, почему и т. д. относятся к наречиям и называются местоименными наречиями [Шанский, 1988, с. 411]. В хакасском языке все они традиционно относятся к вопросительным и относительным местоимениям: хаxан?, хаxан; хайда?, хайда; ноuа?, ноuа;
хайда-да и т. д.
Самое большое количество производных
наречий в хакасском языке образовано от деепричастных форм глаголов путем конверсии, которые, утратив грамматические признаки глагола (значение действия), приобрели
семантические и функциональные признаки
наречий Например, наречие сынап взаправду восходит к деепричастной форме на -ып от
глагола сына проверять, испытывать (сынап
проверяя). Аналогично: хатап (<хата умножать, наслаивать + п) сказать снова, повторно; матап ((<мата + п семантика корня не сохранилась) сильно, вдоволь: матап тоuынча хорошо, много работает; чадап (<чада + п лежа) еле-еле, с трудом: чадап ла тынча еле-еле
дышит.
Большое количество наречий путем конверсии образовалось от формы слитного деепричастия на -а / -е: чара (<чар колоть + а)
до раскола: чара сабызарuа ударить до раскола; eзе (<eс разрывать + е) до разрыва:
eзе тартыбызарuа тянуть до разрыва; хости
(<хоста припрягать + а) рядом; оода (<оот ломать + а) до разлома, ударить до разлома;
поо тударuа держать за шею, пока не задохнется и т. д.
К этой же группе наречий относятся также
конверсированные деепричастия на
-а / -е: хада (<хат слой + а) вместе; толдыра полно: толдыра ур лей полно; хакастап, орыстап по-хакасски, по-русски: орыстап чоохтанарuа говорить по-русски; ибiре
кругом, сыбыра всегда, харалта до черноты,
таyдади накануне, крести накрест.
Вестник ИГЛУ, 2012
Имеют место случаи, когда хакасские наречия образовывались способом словосложения, некоторые из которых слились в одно слово: пeeн (<пу кeн этот день) сегодня;
пeeл (<пу чыл этот год) нынче; кeнjрте (<кeн
орты середина дня) днем; сас-ойда (<сас ойда на спину) навзничь; кjстеy-кjске с глазу на
глаз; удур-тjдiр (друг + друга) взаимно; аарпеер туда-сюда.
Некоторые многосложные наречия не поддаются в настоящее время морфологическому анализу: тjjле постоянно; тjремiл всегда,
вечно; кинен нечаянно; кинетiн внезапно. Относительно последних наречий можно допустить мысль, что они скорее всего являются
заимствованными из монгольского языка или
субстратными элементами других языков,
тесно контактировавших в прошлом с хакасским языком.
Словообразование наречий в русском языке. Как отмечает Н.М. Шанский, «в современном русском языке в образовании наречий принимают участие прилагательные, существительные, глаголы, числительные, местоимения» [Шанский, 1988, с. 475]. В принципе в хакасском языке в образовании наречий принимают участие эти же части речи, но
гораздо в меньшей мере и к тому же, как показано выше, не путем присоединения к ним
наречных словообразовательных аффиксов, а
путем в абсолютном большинстве случаев переосмысления (адвербиализации) их грамматических форм (падежных, глагольных), что в
результате обусловило их конверсию (переход
в класс наречий).
Выше уже отмечалось, что в хакасском
языке словообразовательными наречными аффиксами могут быть признаны только древние аффиксы исходного -тын / -тiн и направительного -uар(ы / -гер(i) … падежей, которые в современном языке в этой функции уже
не используются. Другое дело аффиксы ныне
функционирующих местного -да / -де, -та / -те
и дательного –uа -ге –ха / ке, -а / -е падежей не
могут быть признаны аффиксами (по-русски
суффиксами), образующими наречия, так как
эту функцию они выполняют нерегулярно (не
тотально), а только в отдельных основах, семантика которых и синтаксические условия в
предложении не препятствуют адвербализации и переходу их в разряд наречий. Например, таyда завтра (<таy + да на заре). Осно-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
107
ва таy заря переосмыслена, что обусловило ее
конверсию. Иначе хысхыда зимой, мартта в
марте, вторникте во вторник. Существительные в местном падеже никакому переосмыслению не подверглись.
Также, думается, нельзя считать, что русские наречия времени днем, летом, ночью и
им подобные образованы с помощью падежных флексий, которые во избежание создавшегося терминологического противоречия авторы некоторых грамматик русского языка называют словообразовательными суффиксами
[Грамматика современного русского литературного языка, 1970, с. 294; Русская грамматика, 1982, с. 400; Шанский, 1988, с. 476].
В русском языке, как и в хакасском, большинство новообразованных наречий появились в результате адвербиализации как следствие конверсии. При этом называются следующие способы образования наречий:
1) суффиксальный, с помощью которого
наречия образуются по существу от всех знаменательных частей речи: от прилагательных:
громкий – громко; тихий – тихо; аналогично:
высоко, организованно, вызывающе, отечески, критически и т. д. Приведенные примеры
есть результат словообразования наречий от
прилагательных с помощью собственно (действительных) словообразовательных суффиксов -о, -е, -и;
2) морфолого-синтаксический, этим способом наречия образуются от существительных: чудо – чудом; зима – зимой; аналогично: утром, пешком, дорогой, осенью, временами, местами и т. д. Все приведенные примеры адвербиализации наречий есть результат
адвербиализации формы творительного падежа русских существительных;
3) префиксально-суффиксальный, которым
наречия образуются от имен прилагательных, существительных, числительных, местоимений и наречий: по-моему, по-русски, вопервых, вдвое, натрое и т. д.;
4) лексико-синтаксический способ (словосложение): вполглаза, вполсилу, полулежа, полушутя и др.;
5) выделяются непродуктивные отглагольные наречия: лежа, молча, шутя, стоя – результат адвербиализации наречных форм глагола;
6) наречия, образованные от наречий:
когда-то, где-либо, как-то;
7) приставочные образования: доныне, заранее, навсегда и др.
В русском языке отрицательный аспект
производных наречий чаще всего выражается
префиксами не-, ни-, без-: негде, незачем, никогда, никак, бесполезно, безвредно и др.
Для большей наглядности различий систем
словообразовательных средств хакасского и
русского языков целесообразнее было бы их
сопоставлять отдельно:
1) наречия, образованные в результате
лексико-семантической эволюции слова разных частей речи, т. е. их адвербиального переосмысления;
2) наречия, образованные от других частей
речи с помощью специальных словообразовательных средств: суффиксов, префиксов и
других морфологических формантов.
В хакасском языке именные и другие отрицания обозначаются в основном частицамипостаффиксами: нимес, даа-дее, чох: хыныu
нимес неинтересно, сидiк нимес нетрудно и
т. д., хакасским прилагательным в сочетании
с нимес в русском языке соответствуют отрицательные наречия. Уди идерге чарабас – сiлiг
нимес. Так делать нельзя (некрасиво); Пу аuас
хайда даа öзер. Это дерево будет расти хоть
где (везде, в любом месте). Но: Пу аuас хайда даа jспес. Это дерево хоть где (нигде) не
будет расти. Хакасское наречие хайда с усилительной частицей даа само по себе не содержит ни отрицания, ни утверждения, так
как эти аспекты в хакасском языке выражаются формой сказуемого. Наречие хайда даа более соответствует русскому наречию где с частицей хоть (хоть где): Это дерево хоть где
не будет расти. Но у большинства наречий
русского языка значение утверждения / отрицания заложено в семантике слова: нигде, везде, всюду.
Как известно, в русском языке из состава
наречий в особую группу выделены слова категории состояния: больно, жалко, страшно, которые в предложении употребляются в
функции сказуемого безличного предложения: Мне больно. Ему страшно. Нынче жить
всем трудно.
В хакасском языке физические состояния
субъекта выражаются качественными прилагательными: Маuаа хомай. Мне плохо. Амды аалда чуртирuа сидiк. Сейчас жить в деревне трудно. Палаларuа городча хараа чрер-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
108
ге хорыстыu. Детям ночью ходить по городу
опасно. Ср.: хомай чол плохая дорога; сидiг
тоuыс трудная работа; хорuыстыu чир опасное место.
В приведенных примерах мы имеем дело с
тем же синкретизмом хакасских качественных
прилагательных, о котором говорилось выше.
Таким образом, сопоставительный анализ
наречий хакасского и русского языков показал
их значительные различия как в количественном отношении, так и в плане разнообразия
их лексико-семантических групп, а также по
степени их грамматикализации. О последнем
факторе отчетливо свидетельствуют относительная молодость хакасских наречий как самостоятельной части речи и их слабая грамматическая дифференцированность от других
самостоятельных частей речи, что в свою очередь обусловлено малочисленностью говорящих на этом языке и относительной узостью
сфер его функционирования. Для наречий хакасского языка в значительно большей степени характерен синкретизм. Однако, несмотря
на все эти факторы, хакасский язык продолжает активно развиваться во всех направлениях – лексическом, грамматическом и функциональном.
Библиографический список
1. Современный русский язык : Лексика и фразеология. Фонетика и орфоэпия. Словообразование.
Морфология. Синтаксис [Текст] / А.Б. Аникина,
Ю. А. Бельчиков, В. Н. Вакуров [и др.] : учебник
для вузов / под ред. Д.Э. Розенталя. – М. : Высш.
шк., 1984. – 735 с.
2. Дмитриев, Н.К. Грамматика башкирского языка [Текст] / Н.К. Дмитриев. – М.-Л. : Изд-во АН
СССР, 1948. – 276 с.
3. Грамматика киргизского литературного языка
[Текст] / отв. ред. О.В. Захарова. – Фрунзе : Илим,
1987. – Ч.1. Фонетика и морфология. – 402 с.
4. Грамматика современного русского литературного языка [Текст] / отв. ред. Н.Ю. Шведова. – М. :
Наука, 1970. – 767 с.
5. Русская грамматика [Текст] / отв. ред. Н.Ю. Шведова. – М. : Наука, 1982. – Т.1. – 783 с.
6. Исхаков, Ф.Г. Грамматика тувинского языка. Фонетика и морфология [Текст] / Ф.Г. Исхаков,
А.А. Пальмбах. – М. : Изд-во Вост. лит., 1961. –
472 с.
7. Грамматика хакасского языка [Текст] / под ред.
Н.А. Баскакова. – М. : Наука, 1975. – 418 с.
8. Карпов, В.Г. Сопоставительная характеристика
имени существительного хакасского и русского
языков [Текст] / В.Г. Карпов // Ежегодник ИСАТ.
– Абакан : Изд-во ХГУ им. Н.Ф. Катанова, 1999. –
Вып. 3. – С. 15-20.
9. Карпов, В.Г. К проблеме частей речи в хакасском
языке [Текст] / В.Г. Карпов // Ежегодник ИСАТ. –
Абакан : Изд-во ХГУ им. Н.Ф. Катанова, 2001. –
Вып. 5. – С. 15-24.
10. Карпов, В.Г. Части речи в хакасском и русском языках (сопоставительный анализ) / В.Г. Карпов // Хакасия в XX-XXI веках : язык, история, культура :
материалы III межрегион. науч. конф. (г. Абакан,
30 апреля 2009 г., ). – Абакан, 2009. – С. 82-96.
11. Кононов, А.Н. Грамматика современного турецкого литературного языка [Текст] / А.Н. Кононов. –
М.-Л. : Изд-во АН СССР, 1956. – 569 с.
12. Севортян, Э.В. К проблеме частей речи в тюркских
языках [Текст] / Э.В. Севортян // Вопросы грамматического строя. – М. : Изд-во АН СССР, 1955. –
481 с.
13. Шанский, Н.М. Современный русский литературный язык [Текст] : учеб. пособие для студентов пед. ин-тов / Н.М. Шанский, А.Н. Тихонов,
А.В. Филиппов [и др.]; под ред. Н.М. Шанского –
Л. : Просвещение, 1988. – 671 с.
14. Хакас тiлi. Морфология [Текст] : учеб. пособие (на
хакасском языке) / под ред. В.Г. Карпова. – Абакан :
Изд-во ХГУ им. Н.Ф. Катанова, 2004. – 220 с.
УДК [811.512.153: 811.112: 811.161.1] 81’27+81’38+81’42
ББК 81.00: 81. 2 Хак – 5+81. 2 Нем – 5 + 81. 2 Рус – 5
В.Г. Карпов, В.А. Савченко
ЯЗЫК В ЗЕРКАЛЕ ХАКАССКОГО И НЕМЕЦКОГО ЯЗЫКОВОГО СОЗНАНИЯ
В статье выявляются общие и отличительные черты концептосферы «Язык» в хакасской и
немецкой языковых картинах мира. Макроконцептосфера «Язык» в обеих языковых картинах
мира включает в себя три взаимопересекающиеся микрополя: «Язык», «Язык-молчание»,
«Язык-дело», что в хакасской языковой картине мира нашло отражение во фразеологии, а в
немецком языке – в паремиях.
Ключевые слова: картина мира; языковая картина мира; национальная картина мира;
концепт; концептосфера; макроконцептосфера; микроконцептосфера
Вестник ИГЛУ, 2012
© Карпов В.Г., Савченко В.А., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
109
V.G. Karpov, V.A. Savchenko
LANGUAGE AS REFLECTED IN KHAKASS AND GERMAN LANGUAGE
CONSCIOUSNESS
The artcile dwells on the common and distinctive features of the concept sphere «Language» in the
Khakass and German language presentation: of the world. The macro concept sphere «Language»
includes three intercrossing micro spheres: «Language», «Language-silence», «Language-business»
in both language pictures of the world that are reflected in phraseology in the Khakass language picture of the world and in paremias in the German language presentation of the world.
Key words: picture of the world; language presentation of the world; the national picture of the
world; concept; concept sphere; macro concept sphere; micro concept sphere
Семантика внутреннего мира человека, исследуемая в русле антропоцентрической парадигмы, как она представлена в многочисленных трудах Ю.М. Малиновича [Малинович,
2000; 2002; 2003; 2007; 2008 и др.], актуализируется прежде всего в концептах, отражающих специфику общественного национального сознания, с одной стороны, национальноментальные особенности семантики языковых
единиц, с другой. Понятийно-содержательная
составляющая семантических констант отражается в самых разнообразных сферах жизнедеятельности человека и прежде всего в языке. Национально-ментальные особенности
семантики языковых единиц имеют большое
значение для выявления специфики языковой
картины мира (ЯКМ) определенного социума. Специфика ЯКМ находит свое отражение
прежде всего в паремиях и фразеологизмах, в
которых закреплена народная мудрость, коллективный опыт народа, его ментальность и
национальная культура.
Основоположниками учения о языковой
картине мира являются немецкие ученые
И. Гердер и В. Гумбольдт. Так, на оригинальность национального мышления и восприятия, отраженных в языке, указывал В. фон
Гумбольдт. Все, что есть в языке, является
воплощением «народного духа», полагал он.
«Национальный дух» является движущей силой языка. «Язык есть как бы внешнее проявление духа народа: язык народа есть его дух
и дух народа есть его язык», – писал великий
немецкий ученый [Гумбольдт, 2000, с. 68].
Эта идея В. Гумбольдта была подхвачена и
плодотворно развивается на протяжении многих десятилетий вплоть до настоящих дней.
На современном этапе проблема ЯКМ
разрабатывается в трудах Ю.Д. Апресяна,
Н.Д. Арутюновой, Г.А. Брутяна, А. Вежбицкой, С.Г. Воркачева, Ю.Н. Караулова, В.И. Карасика, А.В. Кравченко, В.В. Красных, Е.С. Кубряковой, В.И. Постоваловой, Г.Г. Слышкина,
Ю.С. Степанова, Е.С. Яковлевой и др.
Не вдаваясь в проблему разграничения понятий «картина мира», «наивная картина мира», «научная картина мира», «концептуальная картина мира», «национальная картина мира», «языковая картина мира», которая
подробно освящена в ряде работ, в том числе в кандидатской диссертации и монографии
А.Г. Бойченко [Бойченко, 2009, с. 2010], отметим лишь, что большинство отечественных
философов и лингвистов различают концептуальную и языковую картины мира.
Концептуальные картины мира у разных
народов одинаковы, поскольку одинаково человеческое мышление. Национальные же картины мира имеют как общие, так и отличительные черты. Как отмечает В.А. Маслова, «национальные картины мира – это просто иное их «расцвечивание» [Маслова, 2007,
с. 64]. Языковая картина мира отражает национальную картину мира и актуализируется
языковыми средствами разных уровней: лексическими, фразеологическими, грамматическими. По мнению Ю.Н. Караулова, между картиной мира, представляющей собой все
концептуальное содержание языка, и языковой картиной мира как фиксацией этого отражения существуют сложные отношения: границы между ними «кажутся зыбкими и неопределенными» [Караулов, 1976, с. 271].
ЯКМ описывается через концепты, обобщающие и отражающие все концептуальное
содержание языка и упорядочивающие наши
сведения об окружающей действительности.
Язык связывает людей в нацию / этнос через
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
110
концепты. Именно через описание концептов
удается установить соотношение между концептуальной и языковой картинами мира, таким образом, концепты являются ключом к
исследованию картины мира.
Существует множество определений концепта. Концепт – это вербализованное понятие, отрефлектированное в категориях культуры [Фрумкина, 1992, с. 3], «оперативная содержательная единица памяти ментального лексикона, концептуальной системы мозга
(лат. lingva mentalis), всей картины мира, отраженной в человеческой психике» [Кубрякова, 1996, с. 90], «объект из мира «Идеальное»,
имеющий имя и отражающий культурнообусловленное представление человека о мире «Действительность» [Вежбицкая, 1997,
с. 11], «культурно отмеченный вербализованный смысл, представленный в плане выражения целым рядом своих языковых реализаций, образующих соответствующую лексикосемантическую парадигму, единица коллективного знания / сознания (отправляющая
к высшим духовным ценностям), имеющая
языковое выражение и отмеченная этнокультурной спецификой [Воркачев, 2001, с. 47-48].
Как видим, в большинстве определений подчеркнута ментальная сущность и культурная
составляющая (отмеченность) концепта.
В.И. Карасик подчеркивает ценностную
сущность концепта. Так, В.И. Карасик считает, что центром концепта является ценность, ибо главная задача концепта – исследовать культуру того или иного этноса, а в основе культуры, как известно, лежит ценностный
принцип [Карасик, 2002].
Ю.С. Степанов считает, что концепты занимают ядерное положение в коллективном
языковом сознании, поэтому их исследование
является чрезвычайно важной и актуальной
проблемой. Автор рассматривает константу как постоянно присутствующий концепт и
как «некий постоянный принцип культуры», а
все базовые концепты как ее константы [Степанов, 2004, с. 42-83].
Поскольку концепт аккумулирует смыслы,
Ю.М. Малинович рассматривает их как семантические константы, составляющие семиосферу внутреннего мира человека [Малинович, 2007, с. 12-48]. В этой связи язык является одним из средств доступа к сознанию чеВестник ИГЛУ, 2012
ловека, к содержанию и структуре концептов
как единиц мышления.
Для исследования культурного взаимодействия народов в аспекте межкультурной коммуникации важны понятия национальных
и культурных концептов. Именно через их
идентификацию можно выйти на культурные
различия и обнаружить элементы взаимовлияния.
Национальный концепт, по мнению
В.В. Красных, это «самая общая, максимально
абстрагированная, но конкретно репрезентируемая идея «предмета» в совокупности всех
валентных связей, отмеченных национальнокультурной маркированностью» [Красных,
1998, с. 58].
Авторы коллективной монографии «Иная
ментальность» считают, что для лингвокультурного моделирования мира может использоваться лингвокультурный концепт, под которым понимается «сложное многомерное ментальное образование, включающее образноперцептивный, понятийный и ценностный
компоненты», отражающие социокультурную
и этнокультурную специфику действительности [Карасик, 2005, с. 100-101].
Одним из самых распространенных подходов к описанию лингвокультуры является анализ ключевых, или базовых концептов [Вежбицкая, 2001, с. 59]. Их языковая репрезентация позволяет заглянуть в глубины языкового
сознания человека. А. Вежбицкая подчеркивает сепировское прозрение относительно того,
что «лексика – очень чувствительный показатель культуры народа» и полагает, что «лексикон есть наиболее ясное из возможных руководств к пониманию повседневной познавательной деятельности и моделированию повседневного дискурса» [Там же].
Исследователи выделяют различное количество концептов. Часть из них, как наиболее существенные, организуют само концептуальное пространство и выступают как главные рубрики его членения [Арутюнова, 1999].
К таким концептам, обозначенным как константы и представляющим собой «некий постоянный принцип культуры» (Ю.С. Степанов, С.Г. Проскурин), относятся Время, Пространство, Число, Жизнь, Смерть, Свобода,
Совесть, Вера, Любовь, Радость, Истина, а
также Счет, Письмо, Алфавит [Маслова, 2008,
с. 94].
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
111
Перечисленные концепты можно считать
базовыми, присутствующими в культуре и
имеющими в каждой культуре свою языковую онтологию. Таким образом, под константами культуры понимаются концепты, которые появляются в глубокой древности и прослеживаются на протяжении веков, отражаясь
во фразеологизмах, пословицах, поговорках,
крылатых словах, во взглядах мыслителей, в
текстах писателей и речи рядовых носителей
языка вплоть до наших дней.
Ю.С. Степанов выделяет в своем «Словаре русской культуры» более сорока констант
(базовых концептов). Для русской культуры
он называет следующие константы: Вечность,
Мир, Время, Огонь и Вода, Хлеб, Действие,
Ремесло, Слово, Вера, Любовь, Радость, Воля,
Правда и Истина, Знание, Наука, Число, Счет,
Письмо, Алфавит, Закон, Свои и Чужие, Цивилизация, Человек, Личность, Душа, Мир (община), Совесть, Нравственный закон, Мораль,
Деньги, Бизнес, Страх, Тоска, Грусть, Печать,
Грех, Дом, Уют и др. [Степанов, 2004].
Язык является, на наш взгляд, одним из
универсальных базовых концептов, так как
именно Язык является основным средством
общения и именно через Язык осуществляются любого рода коммуникативные связи.
Основным методом исследования концептов является описание их полевой организации, позволяющее всестороннее и объемно отразить их структурные, семантические
и функциональные характеристики, а также
их взаимодействие как друг с другом, так и
с внеязыковой действительностью. Концепты какими-то сторонами взаимодействуют, и,
следовательно, их поля могут накладываться друг на друга, образуя зоны постепенных
переходов, что является законом полевой организации системы языка [Талапова, 2010,
с. 24].
Следует отметить, что концептосфера хакасского языка еще не стала предметом глубокого и всестороннего исследования. Ее изучение находится в самой начальной стадии. Нам
известны лишь немногие работы в этой области [Боргоякова, 2002; Покоякова, 2010].
Мы попытаемся, насколько позволит материал, на основе анализа «Краткого хакасскорусского фразеологического словаря» Т.Г. Боргояковой [Боргоякова, 1996] дать краткое описание концептосферы «Язык» в хакасской
языковой картине мира. В словаре представлено 847 фразеологических единиц. Других
фразеологических или пословичных словарей
хакасского языка (одноязычных или двуязычных) в настоящее время, к сожалению, нет.
Концептосфера «Язык» в немецкой ЯКМ
отражена в паремиях (пословицах и поговорках) немецкого языка. Так, в четырех фразеологических словарях данный концепт представлен 275 паремиями [400 немецких рифмованных пословиц, 1990; Anneliese�����������
��������������������
M���������
����������
ü��������
ller����
-���
Hegemann��������������������������������������
, Luise�������������������������������
������������������������������������
Otto,�������������������������
������������������������������
1972; Байер, 1989; Цвиллинг, 1984].
Своеобразие хакасского языка заключается
уже в том, что в нем нет терминологического
противопоставления понятий «язык – речь».
Существительное «тiл» употребляется здесь в
том и другом значении. Для обозначения дихотомии «язык – речь» целесообразно, на наш
взгляд, «тiл» в значении «язык» противопоставить существительному «чоох» разговор,
речь, так как именно «чоох» обозначает речевой процесс в его зарождении и динамике,
в то время как термин «тiл» чаще всего имеет в виду систему языка. Именно эти два существительных являются базовыми в концептосфере «язык / речь» хакасского языка. Название концепта «язык», на наш взгляд, объединяет лексемы «язык» и «речь» как две ипостаси одного феномена: язык – как систему и
речь – как функционирование этой системы в
процессе коммуникации. Этим и обеспечивается единство концептосферы «язык / речь».
Исследователи отмечают амбивалентность
некоторых концептов, в их числе и концепта
Язык, поскольку содержание этого концепта
«определяется народным сознанием и как положительное и как отрицательное (Ср.: Язык
голову кормит – Язык мой – враг мой) [Пекарская, 2009, с. 106], в хакасском языке: суu тiл
гладкий язык (букв. вода-язык) – топыр тiл
косный язык (букв. тупой язык); в немецком
языке: Beredter Mund geht nicht zugrund. С хорошим (метким) языком не пропадешь – Die
Zunge ist glatt – Язык гладок (без костей).
Учитывая двойственную природу медио- и
микрополя «Язык» [Там же], выделим 3 микрополя: «Язык», «Язык-Молчание», «ЯзыкДело», которые формируются по принципу
взаимопересекающихся микроконцептосфер
«Язык-добро» – «Язык-зло» (с наличием диффузной зоны «Язык – добро / зло»), «Молчание-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
112
плюс» – «Молчание-минус», ««Дело-плюс» –
«Дело – минус». Перечисленные микроконцептосферы формируют макроконцептосферу «язык / речь» в хакасской и немецкой языковых картинах мира.
Общее число фразеологических единиц,
относящихся к макроконцептосфере «Язык»
хакасской ЯКМ, по данным вышеуказанного словаря Т.Г. Боргояковой, составило 137.
Из них 92 имеют отрицательное значение
(67 %), 45 – положительное – (33 %) с предварительным включением в общее число диффузной зоны.
В немецком языке общий корпус паремий, актуализирующих макроконцептосферу
«Язык», составляет 275. При этом 183 паремии от общего количества имеют отрицательное значение (66,5 %), 92 – положительное
(33,5 %) с предварительным включением в общее число диффузной зоны. Диффузные зоны
будут рассмотрены в рамках микрополей.
С незначительной разницей результаты
подтверждают аналогичную картину в русской ЯКМ (соответственно, 75 % и 25 %) [Ср.:
Пекарская, 2009, с. 104-116].
Эти данные говорят о том, что общим для
носителей хакасского и немецкого языков является то, что они используют язык чаще в
пейоративном значении: «слово-зло» превалирует над «словом-добро». Очевидно, это
объясняется тем, что в хакасской и немецкой
ЯКМ одинаково наблюдается негативное отношение к отрицательным чертам человека:
болтливости, пустословию и т. д., что находит
свое отражение во фразеологизмах и паремиях, а положительное считается нормой.
Чтобы составить общее впечатление о макроконцептосфере «Язык» в хакасской и немецкой языковых картинах мира, опишем сначала ее микрополя.
МИКРОПОЛЕ «ЯЗЫК». Макроконцептосфера «Язык» имеет многослойную структуру с бинарными оппозициями, что отражает наличие тождеств и противоположностей в
любой сфере человеческой деятельности.
Общая макроконцептосфера «Язык» состоит из нескольких микрополей, которые формируются фразеологизмами и паремиями мелиоративной (+) и пейоративной (–) семантики: микрополе «Язык», микрополе «Языкмолчание», микрополе «Язык-дело».
Вестник ИГЛУ, 2012
Количество фразеологизмов хакасского
языка микрополя «Язык» (общее количество
137 фразеологизмов) распределяется по зонам
следующим образом: зона «Язык-добро» – 31
(22,6 %), зона «Язык-зло» – 67 (48,9 %), диффузная зона «Язык-добро / зло» – 10 (7,3 %),
микрополе «Язык-молчание» – 15 фразеологизмов (11 %), с зонами «Молчание-плюс» и
«Молчание-минус» и микрополе «Язык-дело»
– 14 фразеологизмов (10,2 %), с зонами «Делоплюс» и «Дело-минус».
В немецком языке паремии микрополя
«Язык» (общее количество 275) распределяются: зона «Язык-добро» – 45 (16,3 %), «Языкзло» – 102 (37,1 %), диффузная зона «Языкдобро / зло» – 17 (6,3 %), микрополе «Языкмолчание» – 64 паремии (23,2 %) с зонами
«Молчание-плюс» и «Молчание-минус», микрополе «Язык-дело» – 47 паремий (17,1 %) с
зонами «Дело-плюс» и «Дело-минус».
Зона «Язык-добро». Эта зона сформирована фразеологизмами мелиоративной (+) семантики: 31 фразеологизмов в хакасском языке, 45 – в немецком языке. Они положительно
характеризуют:
* речь говорящего: НЫМЗАХ ТIЛЛIГ умеющий говорить свободно, гладко (букв.: с мягким языком). «Нымзах тiллiг Надис, чон алнына сыuып, пазырып, хыс худаuайларынзар
хази кjрiп, ибiрiс чоохты ибiрген …» (Г. Казачинова) «Надис, мастерица говорить, вышла
вперед, перекрестилась и, глядя на сватов со
стороны невесты, повела свою речь …». ТIЛ
ТУДАРUА ‘парировать, быстро и удачно сказать что-либо в ответ’. – «Апсахтыy харысчаа чох полuан. Палазыныy палазы аuазыныy
тiлiн тузында туты» (Н. Доможаков) «Старику нечего сказать. Внук сумел дать ему достойный ответ»;
Нем.: Beredter Mund geht nicht zugrund.
‘С хорошим (метким) языком не пропадешь’.
Kurze Rede, gute Rede. ‘Краткая речь, хорошая речь’.
* процесс речи: СУU ТIЛ уметь свободно,
гладко говорить (букв.: ‘вода, язык’). – «Анзы кeр, jткiн, суu тiллiг кiзi пай оолuыxаанаy
Паxахтаy нанxылазып, пiчiкке eгренген»
(Г. Казачинова) «Он был дерзкий, бойкий, говорливый и, подружившись с сыном бая Пачахом, научился грамоте».
Нем.: Wo ein Herz spricht, da hört ein Herz.
‘Где говорит сердце, там сердце и слышит’.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
113
Wo einen der Schuh drückt, davon spricht man
gern. ‘У кого что болит, тот о том и говорит’.
* отношения между коммуникантами:
ПIР ТIЛ ТАБАРUА достигать полного взаимопонимания (букв.: ‘один язык находить’).
«Саuаа, чиит кiзее, iзенчеy полuам, нjjс пiр
тiл таппаспыс» (Н. Тюкпиеков) «На тебя, на
молодого, я надеялся, неужели не найдем общий язык».
Нем.: Wie die Leute, so ihre Reden. ‘Каковы
люди, таковы их речи’. Wer angenehm spricht,
dem hört jeder gern zu. ‘Кто приятно говорит,
того каждый охотно слушает’.
* качество речи: ПIР ТIЛ ТАБАРUА достигать полного взаимопонимания, находить общий язык (букв.: ‘один язык находить’). «Тiпчелер, полuан на драматургтыy
позыныy режиссеры паларuа кирек, хайзынаy
ол пiр тiл таапча» (газ. «Ление чолы») «Говорят, у каждого драматурга должен быть
свой режиссер, с которым они находят общий язык».
Нем.: Das ist eine gute Rede, die ein gutes
Schweigen verbessert. ‘Та�������������������
речь��������������
������������������
хороша�������
�������������
, кото�����
рая устраняет молчание’. Kluge Rede ehrt den
Mann. ‘Хорошая речь делает человеку честь.
Большинство фразеологизмов и пословиц
поучительны, содержат мораль. Ср.:
ТIЛГЕ КEЛEК красноречив, находчив
в разговоре. – Тiлге кeлeк, кирекке чоuыл
(мудр. сл.) ‘На язык мастер, на дело слаб’.
Нем.: Wer will, dass man Gutes von ihm rede,
der rede nichts Schlechtes von anderen. ‘Кто хочет, чтобы о нем говорили хорошо, должен
сам не говорить плохого о других’.
Зона «Язык-зло». В этой зоне находятся
фразеологизмы и паремии, отражающие самые различные отрицательные качества, присущие представителями хакасской и немецкой
ЯКМ (67 фразеологизмов в хакасском языке,
102 паремии в немецком), а именно:
*болтливость: ТIЛ УЗУН болтливый, говорящий много лишнего (букв.: ‘язык длинный’). – «Орыс аразында чуртап, тiлiy узун
пол партыр» (М. Кильчичаков) «Как с русскими пожил, так и язык у тебя стал длинный».
ТIЛДЕ СJJК ПАР НИ язык без костей. –
«Тiлде зе сjjк пар ни, поли салыбыссаy, талай даа кизiре чадыбызар чоuыл ба за» (газ.
«Ленин чолы») «Язык-то ведь без костей, дай
ему волю, так он и через море перекинется».
Нем.: Wer viel spricht, hat viel zu verantworten. ‘Кто много говорит, тот за многое ответ держит’. Wer redet ohne Zügel, verdient
seine Prügel. ‘Кто без умолку болтает, тот
шишки (удары) получает’. Das viele Sprechen
hat viele Gebrechen. ‘Чрезмерное говорение
чревато последствиями’. Die Zunge ist glatt.
‘Язык гладок’ (без костей).
* пустословие: СУУХ ТIЛ болтун, пустослов, пустобрех (букв.: ‘жидкий язык’).
«Пок, мин кидертiн пеер килбесчiкпiн», –
jтiркеен Сергеек. – «Синi, суух тiлнi, анда
тутпасчыхтар», – кeлгеннер аuаа (Г. Казачинова) «Я бы оттуда сюда никогда не приехал»,
– хвастливо сказал Сергеек. – «А тебя, пустобреха, там бы держать не стали», – высмеяли его.
Нем.: Reden und Federn treibt der Wind
weg. Речи и перья уносит ветер. Ein kluger
Schweiger ist besser als ein dummer Schwätzer.
‘Умный молчун лучше, чем глупый болтун’.
* склонность к злоязычию: ААР Т1ЛЛЕНЕРГЕ ругаться, браниться, злословить
(букв.: тяжело говорить). «Уяды чох кiзiнi
iди тiдiрлер», – ниме – ниме теенiн пiлiнмин,
аар тiллен пастаан Тохчын (Н. Доможаков).
«О бессовестном человеке так говорят», – не
уловив о чем шел разговор, начал злословить
Тохчын.
Нем.: Böse Zunge bricht den Hals. Злой язык
ломает шею. Böse Zungen schneiden schärfer
als ein Schwert. ‘Злые языки острее меча’.
* склонность к сплетням, пересудам: СООХ ЧООХТАР сплетни, слухи, нежелательные разговоры (букв.: ‘холодные разговоры’).
Чиит оол директорны пу харахнаy кjрбинче,
чонда соох чоохтар чjрче (газ. «Ление чолы») ‘Молодой человек видеть не может директора, да и в народе поползли разные слухи’. ЧАБАЛ ТIЛ сплетник, клеветник (букв.:
‘плохой язык’). «Чабал тiлге тас таа чарылча тидiрлер, чeрек хайди сыдазар за …» (газ.
«Ление чолы») «От злых языков, говорят, и
камни раскалываются, а сердце разве выдержит …».
Нем.: Es ist nicht alles wahr, was die Leute reden. Не все правда, о чем судачат люди. Was
kommt in dritten Mund, das wird aller Welt kund.
Что узнает третий, то известно всему миру.
* склонность к клевете: ЧООХ – ЧААХХА КIРЕРГЕ клеветать на к-л, оговаривать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
114
к-л., (букв.: ‘в разговор-пересуды вводить’).
«Тик ле кiзiнi чоох-чаахха кирiп, ара тартхан
eчeн мин, сiрернi чарuа пирербiн» (М. Кильчичаков) «За то, что Вы невиновного человека оклеветали, я на вас в суд подам».
Нем.: Wer zu dir von andren spricht, redet bei
andren von dir. ‘Кто с тобой судачит о других,
тот с другими судачит о тебе’.
* склонность к брани: ТIЛI-ТIЛ НИМЕС ругаться, браниться на чем свет стоит (букв.: ‘язык – не язык’). Кiлбиннеy не,
Еленкенiy, пiр кjнегiн тjге теебiскен: Тiлi-тiл
нимес (газ. «Ленин чолы»). ‘Только появившись, она пнула одно ведро Еленки. Бранится
на чем свет стоит’.
* ворчливость: ААС IРIБЕС ворчливый, болтливый (букв.: ‘рот не гниющий’).
– Ол арада тасхыртын сjкклеске ахсы iрiбес
Анпайныy чабаллан чjргенi истiл сыххан
(Г. Казачинова) ‘В это время с улицы донеслась ругань ворчливой Анпай, которая никогда не уставала ворчать’.
В исследуемом материале немецкого языка
не встретились паремии, передающие такие
качества речи, как брань и ворчливость.
Чем можно объяснить то обстоятельство,
что фразеологизмов и паремий пейоративной
семантики вдвое больше, чем фразеологизмов
с положительными коннотациями? На наш
взгляд, это объясняется народной традицией – осудить отрицательные черты характера
человека. В хакасском и немецком социумах,
как и у других народов, особенно порицаются такие качества, как болтливость, пустословие, склонность к клевете, сплетням, злоязычию, далее по убывающей – склонность к брани, ворчливости, очернению и т. д.
Между зонами «Язык – добро» и «Язык –
зло» расположена диффузная зона «Язык –
добро / зло», представленная 10 фразеологизмами в хакасском языке (7,3 %), 17 паремиями – в немецком (6,3 %). Она состоит из
фразеологизмов адгерентного характера, т. е.
способных актуализировать как положительную, так и отрицательную семантику на уровне контекста. Ср.: КIЧIГ ТIЛЛЕНЕРГЕ лепетать, говорить забавно, по-детски, не выговаривая отдельные звуки. – «Ойлилбыс, –
кiчiг тiлленiп туyмам сала маyзыри тапсаан»
(Ф. Бурнаков) «Будем иглать, тут же отозвалась моя маленькая сестренка, по-детски
Вестник ИГЛУ, 2012
не выговаривая звуки» (положительная коннотация).
Нем.: Das Herz denkt oft anders, als der Mund
redet. Сердце мыслит часто иначе, чем то, о
чем говорят уста. Der Mund redet, wovon das
Herz voll ist.Что на сердце, то на устах.
В совокупности эти три зоны конституируют микрополе «Язык» в хакасской и немецкой языковых картинах мира. Полученные
данные характеризуют их представителей, с
одной стороны, как людей общительных, открытых диалогу, в языковом сознании которых закрепились такие положительные оценки, как красноречивость, умение говорить
свободно, сдержанность в разговоре, с другой
стороны, как не лишенных таких отрицательных характеристик, как болтливость, пустословие, злословие и т. д., но активно прорицающих эти качества.
Микрополе «Язык-Молчание». Микрополе «Язык-Молчание» (15 фразеологизмов
в хакасском языке, 64 паремии – в немецком)
состоит также из двух зон «Молчание-плюс»
и «Молчание-минус», которые включают в себя фразеологизмы и паремии положительной
и отрицательной семантики. При этом подавляющее число фразеологизмов и паремий
характеризуют феномен «молчание» как положительное явление в противоположность
болтливости и пустословию (10 фразеологизмов из 15 (66,7 %) в хакасском языке; 41 паремий, т. е. 64 % – в немецком).
Ср.: ТIЛ ХЫСХА ТУДАРUА помалкивать, поменьше болтать (говорить) (Букв.:
‘язык коротким держать’). – «Паза соонда чарир чарабас чоохты чоохтанма, тiлiy хысха
тут!» (Алтын Арыu). «После этого что не
следует не говори, придерживай язык». ЧООХ СЫUАРБАСХА ‘держать ч-л. в тайне,
помалкивать о ч-л.’ (букв.: ‘���������������
����������������
разговор не выпускать’). – «Че нан. Пабаyа пiр ниме сjлебе.
Мин чоохтазам. Пу кiректеyер пiр дее чоох
сыuарба. Сабиснеy чоохтазар кирек» (Н. Доможаков). «Ну, иди домой. Отцу ничего не говори. Я сам с ним поговорю. Об этом деле помалкивай. С Сабисом поговорить надо».
Нем.: Reden ist Silber, Schweigen ist Gold.
‘Слово – серебро, молчание – золото’. Zur
rechten Zeit schweigen ist eine Kunst. ‘Вовремя
помолчать – искусство’.
И лишь фразеологизмы, характеризующие
физическое состояние человека «лишиться
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
115
дара речи», «язык проглотить» (4 из 15) имеют в хакасском языке ярко выраженную пейоративную семантику. Ср.: ААСХА СУU ООРТААН ЧIЛI молчать, лишиться дара речи.
(букв.: будто воды в рот набрать). – «Хаxан
кирек полuанда, ахсыyарuа суu оортан чiли
одырuазар» (М. Кильчичаков). «Когда надо
было, вы сидели, как будто воды в рот набрали» и фразеологизмы – бранные / грубые слова (1 из 15) типа ТЫН ТАРТАРUА груб. замолчать, заткнуться (букв.: ‘дыхание тянуть’) – «Тыхтабызынар пiреенi, тымылзын,
тыны тартсын»», – харuанuан Халыy хаты
Тапчы (Н. Доможаков). «Дерните по одной,
пусть замолчит, заткнется», – сказала Тапчы, жена Халына.
В немецком языке в анализируемом материале паремии, характеризующие физическое
состояние человека, не представлены, зато
есть паремии, квалифицирующие молчание
как недостаток (в хакасском материале, наоборот, фразеологизмы такой семантики отсутствуют): Schweigen bricht Freundschaft. ‘Молчание разрушает дружбу’. Wo Pflicht ist zu
sprechen, ist Schweigen Verbrechen. ‘Там, где
надо говорить, молчание – преступление’.
Zuviel reden und zuviel schweigen ist allen Narren eigen. ‘Слишком много говорить и слишком много молчать свойственно всем дуракам. Однако в подавляющем большинстве немецких паремий молчание оценивается положительно: Wer schweigen kann�����������������
���������������������
, der������������
���������������
ist��������
�����������
der����
�������
be���
ste Mann. ‘Кто умеет молчать, лучший человек’. Wer schweigt, lügt nicht. ‘Кто молчит,
не лжет’. Wenn der Dumme schweigt, gilt er
für klug. ‘Если��������������������������
�������������������������
дурак��������������������
�������������������
молчит�������������
, �����������
то���������
��������
считается умным’. Unter Schwätzern ist der Schweiger
der Klügste. ‘Среди болтунов молчун – самый
умный’.
В хакасском менталитете существует такое
понятие, как «никогда не загадывать / не заговаривать наперед». В хакасском языке существует специальное слово, обозначающее данное понятие – азанма «ни в коем не случае
не говорить / не загадывать наперед», в противном случае задуманное никогда не сбудется. Ему в какой-то мере соответствует русское
«не говори гоп, пока не перепрыгнешь». Обещание хакасы дают с осторожностью, с обязательной оговоркой «если доведется», «если
ничто не помешает», «если даст Бог» и т. п.
Если собеседник не сделает такой оговорки,
его обязательно поправят словом азанма.
Таким образом, в хакасской и немецкой
языковых картинах мира молчание представляет собой ценностную составляющую хакасского и русского менталитета.
Микрополе «Язык-дело». Микрополе «Язык-дело» (14 фразеологизмов в хакасском языке, 47 паремий – в немецком) состоит в хакасской и немецкой ЯКМ также из
двух зон «Дело-плюс» и «Дело-минус», которые включают в себя фразеологизмы мелиоративной и пейоративной семантики. При
этом фразеологизмы мелиоративной семантики «Дело-плюс» преобладают в количественном отношении: 9 из 14 в хакасском языке (64,3 %), 25 паремий из 47 – в немецком
(53,2 %). Ср.: ЧОЛUА КИРЕРГЕ настроить к-л определенным образом, в чью-либо
пользу, направить на правильный путь (букв.:
‘в дорогу ввести’). – Тоеyныy паза «адабаспын» теенi Сабистi кирек чолuа кирген.
– «Ползын синiy ондайыyнаy» (Н. Доможаков). То, что Тоен сказал «больше не назову
<ее имя>, настроило Сабиса в его пользу. –
«Пусть будет по-твоему». СJС ТАЛАБАСХА выполнить обещание, держать слово
(Букв.: ‘слово не ломать’). – «Ир кiзi сjс тутпаан, ол хомай ниме» (М. Кильчичаков). «Это
плохо, когда мужчина не держит слово».
В немецком языке: Ein Mann, ein Wort.
‘Дал слово, держи его’. Ein gutes Wort bricht
Schweigen. Sanftes Reden stillt den Zorn. ‘Хорошее слово растопит молчание / гнев’.
Однако и фразеологизмы пейоративной семантики «Дело-минус» (5 из 14 в хакасском
языке, 22 из 47 в немецком) не составляют абсолютного меньшинства. Например: НААХ
КEЗIНЕY с помощью ругани, окриков, брани заставлять что-либо делать (букв.: ‘силой щек’); АХСЫY АЗЫНМА груб. приказание замолчать; КIЗI АХСЫН ЧАБАРUА
заставить замолчать, не давать говорить
(букв.: ‘рот закрывать’). – «Кiзi ахсын пайлар
чаап полбастар» (газ. «Ленин чолы») «Баи не
смогут заставить людей закрывать рот».
ЧАUЫН ДАА ИТПЕСКЕ наотрез отказаться, не желать слушать (букв.: ‘даже
близко не делать’). – «Илексей хызы Тана сах
iдjк, сала даа чаuын итпиндiр» (Т. Балтыжаков). «Дочь Илексея Тана тоже наотрез отказалась».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
116
В немецком языке: Wort�������������������
�����������������������
und���������������
������������������
��������������
Tat�����������
sind������
����������
zwei�����
erlei. Слова и дела расходятся. Zwischen Wort
und Werk liegt ein großer Berg. Между словом и
делом – пропасть. Böse Zunge bricht den Hals.
Böse Zungen schneiden schärfer als ein Schwert.
‘Злые языки режут острей меча’.
Таким образом, макроконцептосфера «Язык»
включает в себя три взаимопересекающиеся микрополя: «Язык», «Язык-молчание»,
«Язык-дело», что в хакасской языковой картине мира нашло отражение во фразеологии, а
в немецком языке – в паремиях. Амбивалентный характер микрополей и макроконцептосферы «Язык» в целом обусловлен, с одной стороны, амбивалентным характером деятельности человека, всегда стоящего перед выбором,
с другой стороны, спецификой речевой ситуации.
Полученные результаты выявляют общие и
отличительные черты концептосферы «Язык»
хакасской и немецкой языковых картин мира.
Они являются однако лишь предварительными, особенно для хакасского языка. Небольшой объем избранного для анализа словаря
(других фразеологических словарей хакасского языка, как отмечалось выше, на сегодня
нет) и, соответственно, не вполне достаточный корпус фразеологизмов позволяют наметить в хакасском языке тенденции лишь в самом общем виде, что однако не отрицает актуальности исследования данной проблемы в
перспективе.
7.
8.
9.
10.
11.
12.
13.
14.
15.
16.
17.
18.
Библиографический список
1. 400 немецких рифмованных пословиц и поговорок [Текст] : учеб. пособие / сост. Г.П. Петлеваный, О.С. Малик. – 5-е изд., стер. – М. : Высш. шк.,
1990. – 48 с.
2. Арутюнова, Н.Д. Язык и мир человека [Текст] /
Н.Д. Арутюнова. – М. : Языки русской культуры,
1999. – 895 с.
3. Байер, Х. Немецкие пословицы и поговорки
[Teкст] : сб. / Х. Байер, А. Байер. – М. : Высш. шк.,
1989. – 392 с.
4. Бойченко, А.Г. Концепт «питие» как инвариант
культуры : репрезентация в русской языковой картине мира [Текст] : монография / А.Г. Бойченко.
– Абакан: Изд-во ХГУ им. Н.Ф. Катанова, 2010. –
160 с.
5. Бойченко, А.Г. Репрезентация концепта «питие» в
русской языковой картине мира [Текст] : автореф.
дис. … канд. филол. наук / А.Г. Бойченко. – Абакан, 2009. – 21 с.
6. Боргоякова, А.П. Национально-культурная специфика языкового сознания хакасов, русских и
англичан (на материале ядра языкового сознаВестник ИГЛУ, 2012
19.
20.
21.
22.
ния) [Текст] : автореф. дис. … канд. филол. наук /
А.П. Боргоякова. – М., 2002. – 23 с.
Боргоякова, Т.Г. Краткий хакасско-русский фразеологический словарь [Текст] / Т.Г. Боргоякова. – Абакан : Изд-во Хакасского гос. ун-та, 1996. – 144 с.
Вежбицкая, А. Понимание культур посредством
ключевых слов [Текст] / А. Вежбицкая; пер. с англ.
и вступ. статья А.Д. Шмелева. – М. : Языки славянской культуры, 2001. – 288 с.
Вежбицкая, А. Язык. Культура. Познание [Текст] /
А. Вежбицкая. – М. : Русские словари, 1997. – 416 с.
Воркачев, С.Г. Лингвокультурология, языковая личность, концепт : становление антропоцентрической парадигмы в языкознании [Текст] /
С.Г. Воркачев // Филологические науки. – 2001. –
№ 1. – С. 64-72.
Гумбольдт, В. Избранные труды по языкознанию
[Текст] / В. Гумбольдт. – М. : Прогресс, 2000.
Карасик, В.И. Иная ментальность [Текст] /
В.И. Карасик, О.Г. Прохвачева, Я.В. Зубкова
[и др.]. – М. : Гнозис, 2005. – 352 с.
Карасик, В.И. Языковой круг : личность, концепты, дискурс [Текст] / В.И. Карасик. – Волгоград :
Перемена, 2002. – 477 с.
Караулов, Ю.Н. Общая и русская идеография [Текст]
/ Ю.Н. Караулов. – М. : Наука, 1976. – 355 с.
Красных, В.В. От концепта к тексту и обратно
[Текст] / В.В. Красных // Вестник МГУ. Сер. 9. Филология. – 1998. – № 1. – С. 57-68.
Кубрякова, Е.С. Краткий словарь когнитивных терминов [Текст] / Е.С. Кубрякова, В.З. Демьянков,
Ю.Г. Панкрац, Л.Г. Лузина; под общ. ред. Е.С. Кубряковой. – М. : Лев Толстой, 1996. – 248 с.
Малинович, Ю.М. Антропологическая лингвистика как интегральная наука [Текст] / Ю.М. Малинович, М. В. Малинович // Антропологическая лингвистика : Концепты. Категории : кол. монография /
под ред. Ю.М. Малиновича. – М.-Иркутск, 2003. –
С. 7-28.
Малинович, Ю.М. Модусы клянущегося в индоевропейских культурах : между сакральным и мирским
[Текст] / Ю.М. Малинович // Личность и модусы ее
реализации в языке : кол. монография. – М.-Иркутск,
2008. – С. 207-248.
Малинович, Ю.М. Семантика эгоцентрических категорий : воля, ее модусы и языковая онтология [Текст]
/ Ю.М. Малинович // Когнитивные аспекты языкового значения. Вестник ИГЛУ. Сер. Лингвистика. – Иркутск, 2000. – № 5. – С. 96-110.
Малинович, Ю.М. Семиосфера внутреннего мира человека [Текст] / Ю.М. Малинович // Внутренний мир человека : семантические константы : кол.
монография к юбилею д-ра филол. наук, проф.
Ю.М. Малиновича / Ю.М. Малинович, М.В. Малинович, Г.А. Агеева [и др.]; отв. ред. М.В. Малинович. – Иркутск, 2007. – 476 с.
Малинович, Ю.М. Семиосфера культуры в антропологической лингвистике [Текст] / Ю.М. Малинович,
М.В. Малинович // Номинация. Предикация. Коммуникация : сб. статей к юбилею проф. Л.М. Ковалевой. – Иркутск, 2002. – С. 227-253.
Маслова, В.А. Введение в когнитивную лингвистику
[Текст] : учеб. пособие / В.А. Маслова. – М. : Флинта; Наука, 2007. – 296 с.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
117
23. Маслова, В.А. Современные направления в лингвистике [Текст] : учеб. пособие / В.А. Маслова. – М. :
Академия, 2008. – 272 с.
24. Пекарская, И.В. Концептосфера «Язык» в РЯКМ :
Опыт системного описания (паремиологическая
сфера как отражение ментальности и стиля общества) [Текст] / И.В. Пекарская // Язык, культура,
коммуникация : аспекты взаимодействия: научнометодический бюллетень. – Абакан : Изд-во ХГУ
им. Н.Ф. Катанова, 2009. – Вып. 5.– С. 104-116.
25. Покоякова, К.А. Об ассоциативном поле концепта
«женщина» в языковом сознании русского, хакасского и английского языков [Текст] / К.А. Покоякова // Развитие языков и культур коренных народов
Сибири в условиях изменяющейся России : материалы III междунар. науч. конф. (23-25 сент. 2010 г.,
г. Абакан) / отв. ред. Т.Г. Боргоякова. – Абакан :
Изд-во ХГУ им. Н. Ф. Катанова, 2010. – С. 56-58.
УДК 81.00
ББК 81.00
26. Степанов, Ю.С. Константы : Словарь русской культуры [Текст] / Ю.С. Степанов. – 3-е изд., испр. и
доп. – М. : Академический проспект, 2004. – 992 с.
27. Талапова, Т.А. Концепт «вера / неверие» в русской
языковой картине мира [Текст] : монография. –
Абакан : Изд-во ХГУ им. Н. Ф. Катанова, 2010. –
144 с.
28. Фрумкина, Р.М. Концептуальный анализ с точки
зрения лингвиста и психолога [Текст] / Р.М. Фрумкина // Научно-техническая информация. Сер.2. :
Информационные процессы и схемы. – 1992. –
№ 3. – С. 1-7.
29. Цвиллинг, М. Я. Русско-немецкий словарь пословиц и поговорок : Ок. 700 единиц [Teкст] /
М.Я. Цвиллинг. – М. : Рус. яз., 1984. – 216 с.
30. Anneliese Müller-Hegemann, Luise Otto. Das kleine
Sprichwörterbuch [Text]. – 5. Aufl. – Leipzig : VEB
Bibliographisches Institut, 1972. – 152 S.
31. Duden – Deutsches Universalwörterbuch [Electronic
resource]. – 5. Aufl. – Mannheim 2003. URL : CD-R.
Н.А. Коваленко
Субстанциональный и информационный объем
минимального интерактивного дискурса
Предлагаемая статья посвящена определению субстанционального и информационного
объема минимального интерактивного дискурса. Особое внимание уделяется взаимодействию
ядерных единиц просодемного пространства на новом уровне их синтеза, выявлению параметра
порядка – комплексной детерминанты.
Ключевые слова: интерактивный дискурс; минимальная просодема; просодемное
пространство; комплексная детерминанта; ядерные единицы; субстанциональный; временной
и информационный минимум
N.A. Kovalenko
The Substance and Information Volume
of the Minimum Interactive Diskourse
The following article deals with ascertainment of the substance and information volume of the
minimum discource. Special attention is paid to the interaction of the nuclear units of the prosodemic space on the new level of their synthesis, as well as to definition of the order parameter of complex
determinant.
Key words: interactive discourse; minimum prosodeme; prosodemic space; complex determinant;
nuclear units; substance; temporal and information minimum
Когда язык становится особенно активным и включается механизм
самоорганизации, то синергетика движения реализуется через вопрос.
[Киященко, 2000, с. 12]
© Коваленко Н.А., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
118
Язык относится к сверхсложным самоорганизующимся системам, в которых имеется огромное количество разноплановых единиц и процессов, поэтому идеи синергетики
проникли в исследовательскую практику системы языка, речи и сознания. «Чем больше
внутреннее разнообразие системы, тем более
длительный срок она может существовать,
противодействуя потоку возмущений, поступающих со стороны среды, т. е. тем она устойчивее» [Урсул, 1966, с. 62]. Язык достиг своей устойчивой сложности, образуя на уровне субстанции иерархические пространства
– фонемное, просодемное и сверхпросодемное, другими словами, микро- макро- и мегауровни. На каждом уровне имеются свои
единицы-инварианты и единый параметр порядка – просодическая детерминанта, которая функционируя, объединяет единицы этих
пространств фрактальным образом. Внутри
каждого из пространств существует логарифмическая спираль, приближающаяся к ядру.
Под субстанциональным объемом в настоящей статье понимается обозначенная емкость
в границах минимального интерактивного
дискурса, определить которую стало возможным с выявлением минимальной инвариантной языковой единицы просодического уровня языка – минимальной просодемы. Минимальная просодема – это языковая инвариантная единица смыслоразличения, абстрагированная из речевых материальных воплощений
на основе принципов минимальности, изоморфизма, внутреннего единства, инвариантности и оппозиционности [Коваленко, 1998,
с. 37]. Просодема представляет собой раздвоенное единство, которое, объединившись
в ядре «не теряет своей сущности, а аккумулирует ее в одной из своих противоположностей, где эта сущность обладает статусом действительности – разумной необходимостью,
логической убедительностью, нравственной
преимущественностью, практической достоверностью и реализуемостью» [Сороко, 2009,
с. 193].
В самоорганизующейся языковой системе
параметр порядка – просодическая детерминанта восходящей звучности (немецкий, английский, французский, испанский, швейцарский вариант немецкого языка и другие языки) и детерминанта нисходящей звучности
(русский, латышский и другие языки) реалиВестник ИГЛУ, 2012
зуется в полном объеме в маркированном члене базисной оппозиции внутренней структуры просодемы – тонеме. «Определение параметра порядка для какой-либо сложной нелинейной системы служит ключом к пониманию
ее сложного поведения. Именно параметры
порядка позволяют нам радикально уменьшить сложность изучаемой системы и относительно простым образом описать функционирование и развитие сложноорганизованной, многомерной системы, поведение которой на уровне элементов чрезвычайно запутанно и хаотично» [Князева, 2003, с. 128]. Это
способ свертывания сложной системы, в которой элементы на макроскопическом уровне
и параметры порядка взаимно обусловливают
друг друга. Как показали экспериментальнофонетические исследования по детской речи,
первичным является параметр порядка, его
становление происходит, когда ребенок слышит обращенную к нему речь родителей, еще
не понимая смысла слов и предложений, тренирует и запоминает преобладающий тон, таким образом формируется параметр порядка –
просодическая детерминанта.
В минимальном интерактивном дискурсе ядерные единицы просодемного пространства вопрос (тонема) и ответ (акцентема)
представляют собой абстрактные инвариантные языковые единицы. Согласно принципу
минимальности определения просодемы эти
единицы состоят из одного ударного и одного
безударного слога. Материальной реализацией компонентов минимального дискурса являются слова или ритмической группы, употребленные в качестве первичного вопроса и
положительного или отрицательного ответа.
Эти единицы составляют на уровне просодии
зону нуклеации, представляющую собой инвариантную часть субстанциональной структуры языка, которая стремится сохранить себя
при любых изменениях системы языка.
Ученые считают, что «главным предметом синергетики является синтез» [Малинецкий, 2009, с. 198]. В нелинейных системах существуют очень сложные способы объединения отдельных частей в целое. Выдающийся отечественный ученый С.П. Курдюмов назвал такие способы синтеза «законами организации» [Курдюмов, 1998]. Две абстрактные
минимальные языковые инвариантные единицы – вопрос (тонема) и ответ (акцентема),
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
119
объединившись однажды в определенной речевой ситуации, образовали на стадии синтеза единство – высшее инвариантное единство
по сравнению с исходными единицами тонемой и акцентемой. Минимальный дискурс отражает «факт соотнесенности» и отношение в
дискурсе есть его бытие. «Диалог – это бытие
не через себя, а через иное, через отношение.
Это наведение «моста» между коммуникантами» [Киященко, 2000, с. 21].
Существует другой подход к определению
минимального дискурса. По мнению О. Йокоямы, минимальная дискурсивная единица состоит из четырех компонентов: двух участников коммуникации и «активизированными
знаниями». Все эти элементы, согласно этой
теории, являются базовыми неопределяемыми единицами (или примитивами) [Йокояма,
2005, с. 27].
Для создания всеобъемлющей теории дискурса необходимо выявление элемента – минимального дискурса и определение его
внешних и внутренних связей, а также параметров порядка, образованных в процессе самоорганизации, так как само их наличие делает возможным научное познание дискурса.
Ввиду того, что минимальный дискурс состоит из единиц, которые являются одновременно ядерными единицами просодемного пространства, то субстанциональный объем минимального дискурса определен достаточно
точно. Сильной позицией тонемы является акцентная структура с ударением на втором слоге, а сильной позицией акцентемы считается
структура с ударением на первом слоге независимо от материальной сущности просодической детерминанты. Две ядерные единицы
противопоставлены по расширению и сужению диапазона ЧОТ (частоты основного тона). В некоторых языках, однако, одного этого параметра недостаточно и тогда противопоставленность наряду с диапазоном частоты осуществляется за счет длительности, например, в английском языке, в американском
варианте английского языка. Релевантность
противопоставленности ядерных единиц разных языков определялась путем применения
инструментария математической статистики.
Основным принципом соединения частей в
целое, как считают Е.Н. Князева и С.П. Курдюмов, является синтез простых эволюционирующих систем в одну сложную структуру по-
средством установления общего темпа их эволюции [2010, с. 36]. Одинаковый темп функционирования и развития является показателем того, что минимальный дискурс – это целостная структура, а не набор отдельных просодем. В результате эксперимента установлены общие закономерности сжатия и растяжения слогов единиц минимального дискурса.
Сжатие происходит в немецком, французском
и др. языках за счет предударных слогов, а в
русском, английском, испанском, латышском
и других языках подвергаются сжатию заударные слоги. Соответственно растяжению подвергаются заударные слоги в немецком языке и предударные – в русском, английском,
испанском, латышском и других языках. Таким образом, общие законы сжатия и расширения независимо от коммуникативного типа
предложения являются «предпосылкой эволюционного восхождения простых единиц по
лестнице все усложняющихся форм и структур» [Князева, 2009, с. 67]. Если в акцентной
структуре безударным является слог, за счет
которого происходит сжатие, то эта структура компонента дискурса является временным
минимумом, т. е. акцентная структура [– ’–] в
немецком и других языках и структура [’– –]
в английском, американском варианте английского языка, испанском, французском, латышском и других языках – это временные минимумы. Благодаря этой упорядоченности минимальный дискурс приобретает способность
адекватно реагировать на хаотические воздействия среды. К хаотическим «чертам» минимального дискурса относятся, во-первых, тонема и акцентема могут состоять не из двух
слогов, а трех, четырех и более. Это тоже просодемы, но не минимальные, а истинные закономерности языков отражены в минимальных
просодемах. Во-вторых, это могут быть единицы сверхпросодемного пространства, т. е.
многословные вопросы и ответы, в-третьих,
наложение эмоций увеличивает размах вариативности единиц. Минимальный дискурс –
это простейшая форма синтеза, которая в синергетике называется диссипативной структурой. Понятие диссипативной структуры является концептуальным фундаментом синергетики. Усложнение структуры дискурса обусловлено стремлением к достижению максимальной устойчивости. Во взаимоотношении
порядка и хаоса нестабильность является не-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
120
обходимым условием упорядоченного состояния системы в целом.
Экспериментально-фонетические исследования по детскому языку показали, что ребенок, прежде чем заговорить многословными
предложениями, занимается освоением категорий отрицания и полагания, т. е. задает вопросы, состоящие из одного слова, и отвечает
на них положительно или отрицательно. Другими словами, у него формируется высшая
синтезированная речемыслительная единица
– минимальный дискурс. Связь однословных
высказываний ребенка с чувственно воспринимаемой ситуацией настолько прочна, что
сами высказывания являются как бы частью
ситуации, поэтому здесь важно подчеркнуть
роль ситуации в организации минимального
интерактивного дискурса. Понятие ситуации
является одним из ключевых моментов конструирования дискурса. Окружающая нас реальность представлена различными ситуациями. Это могут быть материальные внешние
и внутренние условия, а также, имея ввиду
наше сознание и подсознание, нематериальный информационный мир наших представлений, убеждений, знаний [Коренберг, 2011,
с. 66]. В.Б. Коренберг различает семь типов
ситуаций: истинную (действительную, объективную) реальность, согласованную (экспертную) реальность, наблюдаемую (субъектную) реальность, планируемую реальность,
конструируемую реальность, проектируемую
(желаемую) реальность, индуцированную реальность [Там же]. Привлечение понятия ситуации является основополагающим в выявлении минимального дискурса. Со становлением новой качественной инвариантной единицы языковая система перестроилась и дала начало новой речемыслительной единице
– интерактивному дискурсу, который вариативен логически и эмоционально в зависимости
от ситуации.
Переходя непосредственно к характеристике параметра порядка на уровне дискурса,
следует отметить, что на уровне субстанции
это преобладающий тон, названный просодической детерминантой восходящей или нисходящей звучности в зависимости от типа языка. На уровне дискурса для выведения параметра порядка уже недостаточно одного преобладающего параметра – восходящего или нисходящего движения ЧОТ, вариативности диаВестник ИГЛУ, 2012
пазона ЧОТ и длительности, а для его результативной сущности необходима дополнительно ее непосредственно составляющая, определяющая ситуативную принадлежность единиц дискурса. Две разные по природе детерминанты объединяются в едином стремлении
создания элемента дискурсивного пространства. Двойственная природа детерминанты,
другими словами, комплексная детерминанта, или контингентно-просодическая детерминанта – это системообразующий, управляющий параметр. Усложнение сущности параметра порядка и элемента дискурсивного пространства по сравнению с ядерными единицами обусловлено более высокой степенью синтеза порядка и хаоса в стремлении к максимальной устойчивости. Минимальный дискурс – это уже не просодема, но еще не единица сверхпросодемного пространства. На эволюционной спирали минимальный дискурс
занимает место в промежутке между макро(просодемным) и мегауровнями (сверхпросодемным), образуя удвоенную эволюционную
спираль. Временная и частотная фрактальность пространств является универсальным
свойством, а структурная иерархия обладает
доступом к параметрам порядка. Делокализация ядерных единиц и «облачение» их в определенную ситуацию, усложнение сущности
параметра порядка привели к возникновению
минимального интерактивного дискурса.
Таким образом, единицы минимального дискурса уплотняются субстанционально
внутри себя, реализуясь двухсложным словом
или двухсложной ритмической группой, обладают при этом временным минимумом за счет
сжатия определенных слогов в зависимости
от типа языка.
Количество информации в минимальном
дискурсе также уменьшается до предела, до
одного знака, до варианта минимальной просодемы. Современная теория информации
тесно связана с понятием энтропии, на универсальный характер которой указывали многие ученые. К. Шеннон раскрыл тесную связь
энтропии с другой фундаментальной сущностью нашего мира – информацией. Информация по Шеннону дискретна и атомом информации является сообщение. С ростом информации уменьшается наше незнание о какойто конкретной системе, при этом мерой незнания системы является информационная
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
121
энтропия. Энтропия и информация являются
как бы двумя противоположностями, которые
дополняют друг друга [Чумак, 2011, с. 38].
Эволюция языка такова, что идет по пути
увеличения информации и совершенствования способов ее переработки. Адресант стремится к краткости и лаконизму, чтобы минимизировать свои усилия. В предельном случае адресанту хотелось бы передать сообщение одним словом. Адресат, напротив, чтобы
наиболее легко понять сказанное, хотел бы,
чтобы сообщение было максимально развернутым. Реальное сообщение всегда есть компромисс между требованиями говорящего и
слушающего [Евин, 2008, с. 83]. По теории
К. Шеннона цель коммуникации – максимум
информации и минимум энтропии, т. е. минимум нашего незнания о системе. Так как мерой неопределенности является энтропия, то
информация на данный момент вычисляется
по формуле:
I = H1 – H2,
где H1 и H2 – энтропии до и после испытаний. Это и есть Шенноновское определение
количества информации [Чумак, 2011, с. 40].
С.Д. Хайтун связывает рост энтропии с процессами превращения и увеличения структурного разнообразия [Хайтун, 2001, с. 152166].
Два коммуниканта в определенной речевой
ситуации осуществляют пространственновременное расщепление ядра, «непосредственной данности» просодемного пространства контингентно и объединяют единицы зоны нуклеации на другом уровне синтеза в речемыслительный элемент не только в пространстве параметров, но и на временной шкале.
Комплексная, контингентно-просодическая
детерминанта, как параметр порядка, регулирует весь процесс становления минимального дискурса.
УДК 81 ‘42
ББК 81.00
Итак, согласно предлагаемому подходу,
минимальный дискурс характеризуется минимумом субстанции и времени, а также при
максимальной энтропии минимумом информации.
Библиографический список
1. Евин, И.А. Синергетика сознания [Текст] /
И.А. Евин. – М.-Ижевск : Регулярная и хаотическая динамика, 2008. – 128 с.
2. Йокояма, О. Когнитивная модель дискурса и русский порядок слов [Текст] / О. Йокояма. – М. : Языки славянской культуры, 2005. – 424 с.
3. Киященко, Л.П. В поисках исчезающей предметности (очерки о синергетике языка) [Текст]
Л.П. Киященко. – М. : Ин-т философии РАН, 2000.
– 116 с.
4. Князева, Е.Н. Балансирование на краю хаоса как
способ творческого обновления [Текст] / Е.Н. Князева // Синергетическая парадигма. Человек и общество в условиях нестабильности. – М. : ПрогрессТрадиция, 2003. – 584 с.
5. Коваленко, Н.А. Системный подход к фразовой
просодии слова [Тескт] / Н.А. Коваленко. – Красноярск : КГПУ им. В.П. Астафьева, 1998. – 120 с.
6. Коренберг, В.Б. Активность – протосознание – деятельность – сознание (обращение к проблеме общей
теории деятельности) [Текст] / В.Б. Коренберг. – М.
: КДУ, 2011. – 216 с.
7. Курдюмов, С.П. Режимы с обострением. Эволюция идеи. Законы коэволюции сложных структур
[Текст] / С.П. Курдюмов. – М. : Наука, 1998.
8. Малинецкий, Г.Г. Моделирование в социосинергетике. Нерешенные проблемы [Текст] / Г.Г. Малинецкий // Синергетическая парадигма. – М. :
Прогресс-Традиция, 2009. – 688 с.
9. Сороко, Э.М. Золотые сечения, процессы самоорганизации и эволюции систем : Введение в общую
теорию гармонии систем [Текст] / Э.М. Сороко. –
М. : КомКнига, 2009. – 264 с.
10. Урсул, А.Д. Закон необходимого разнообразия и его
философское значение [Текст] / А.Д. Урсул // Филос. науки. – 1970. – № 4. – C. 62.
11. Хайтун, С.Д. Фундаментальная сущность эволюции [Текст] / С.Д. Хайтун // Вопросы философии. –
2001. – № 2. – С. 152-166.
12. Чумак, О.В. Энтропии и фракталы в анализе данных [Текст] / О.В. Чумак. – М.-Ижевск : Регулярная
и хаотическая динамика, 2011.– 164 с.
Л.А. Козлова
ЯЗЫКОВЫЕ АНОМАЛИИ КАК СРЕДСТВО РЕАЛИЗАЦИИ
КРЕАТИВНОГО ПОТЕНЦИАЛА ЯЗЫКА И ИХ ФУНКЦИИ В ТЕКСТЕ
Статья посвящена исследованию сущности языковых аномалий на различных уровнях языка
и уточнению их функций в художественном тексте. Языковые аномалии рассматриваются в
аспекте иконичности между языковой формой и глубинным смыслом текста.
© Козлова Л.А., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
122
Ключевые слова: языковая аномалия; языковая игра; иконичность; идиостиль; авторская
картина мира
L.A. Kozlova
LANGUAGE ANOMALIES AS A MEANS OF REALIZATION OF LANGUAGE CREATIVE
POTENTIAL AND THEIR FUNCTIONS IN THE TEXT
The article is devoted to the analysis of language anomalies on different levels of language and
specification of their textual functions. Language anomalies are studied in the aspect of iconicity relations between the language form and the message of the text.
Key words: language anomaly; language play; iconicity; idiostyle; the author’s world view
В задачи данной статьи входит рассмотрение языковых аномалий как отступлений от канонического использования языковых средств, в котором находит свою реализацию креативный потенциал языка, и выявление функций, выполняемых языковыми аномалиями в художественном тексте. Поскольку языковые аномалии представляют собой
феномен, при изучении которых пересекаются системоцентрическая и антропоцентрическая парадигмы, считаем необходимым предварить обсуждение сущности языковых аномалий и их функций вопросом о соотношении
системоцентрического и антропоцентрического подходов к исследования языка.
Как показывает история, переход от одного столетия к другому, а тем более переход от
одного тысячелетия к другому часто сопровождаются коренными изменениями в экономической, политической и культурной жизни людей, утверждением новых направлений в науке, культуре и искусстве. В лингвистической
науке нового столетия становление новой парадигмы, когнитивной в своей основе, связано прежде всего в кардинальным поворотом
от системоцентрической лингвистики к антропоцентрической лингвистике, в смещении
фокуса исследований от «языка в человеке» к
«человеку в языке» [Малинович, 2007, с. 12].
Все остальные парадигмальные черты современной лингвистики: экспансионизм, экспланаторность и функционализм напрямую связаны с антропоцентризмом и являются следствием поворота лингвистики к феномену человека, к человеческому фактору и его роли в
исследовании языка во всей совокупности его
функций.
При этом следует особо подчеркнуть, что
произошло именно смещение фокуса исследований, но не полное вытеснение системоВестник ИГЛУ, 2012
центрического подхода. Есть все основания
полагать, что наиболее значимые результаты
в лингвистике достигаются не за счет полного
отрицания и предания забвению опыта предшествующих парадигм, а за счет интеграции
различных направлений, реализации принципа преемственности. Подчеркивая важность
данного принципа в развитии лингвистической науки, В.В. Налимов пишет следующее:
«Точные и естественные науки, развиваясь во
времени, растут как деревья: одни их ветви засыхают и опадают, другие разрастаются, и по
мере того, как дерево растет, его нижние части врастают в землю – уходят в область истории. Языкознание развивается не так – это мозаика ярких цветов на обширном лугу, и этот
луг оказывается волшебным: после появления новых цветов старые не вянут, не теряют
своей яркости и свежести» [Налимов, 1974,
с. 29]. Эту же мысль подчеркивает В.З. Демьянков, говоря о том, что в «науке нередок
тот случай, когда в новой концепции слышны отголоски когда-то звучащих положений и
проблем», и что «затронуло это déjá vu и когнитивизм» [Демьянков, 1994, с. 17].
Считаем важным подчеркнуть, что мысль
о необходимости поворота к человеческому фактору неоднократно звучала в работах представителей различных направлений
структурной лингвистики, системоцентрической в своей основе. Так, Л. Ельмслев писал
о том, что язык является первичной и необходимой основой человеческого общества, он
глубоко связан с человеческим разумом, что
он не просто отражает явления жизни, а является «тем семенем, из которого они выросли»
[Ельмслев, 1960, с. 264-265]. В.А Звегинцев,
говоря о роли человеческого фактора в языке, писал: «Язык не существует вне человека. Изучать язык в отрыве от человека столь-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
123
ко же оснований, сколько создавать независимо от человека медицину» [Звегинцев, 1996,
с. 147].
Сама проблема языковых аномалий и ее
изучение наглядно демонстрирует необходимость интеграции системоцентрического и
антропоцентрического подходов к языку, их
органическую взаимосвязь. Будучи отступлениями от канонического использования языка, языковые аномалии связаны с нормой, которая, в свою очередь, связана с системой
языка: решение вопроса о соответствии того
или иного употребления языковых единиц существующей норме предполагает знание системных закономерностей. На эту связь между нормой, т. е. соответствием системным закономерностям и отступлениям от нее, указывал Л.В. Щерба, когда писал: «Авторов, вовсе
не отступающих от нормы, не существует –
они были бы невыносимо скучны. Только когда чувство нормы воспитано у человека, тогда он начинает чувствовать всю прелесть обоснованных отступлений от нее у разных хороших писателей» [Щерба, 1939, с. 10]. Аномалии возникают в речи, связаны с употреблением языка и являются результатом лингвокреативной деятельности говорящего или пишущего, которая опирается на динамический потенциал, заложенный в системе языка.
Результатом поворота лингвистики к фактору человека, к рассмотрению языка как способности, к языку внутри нас (I-language)
явилось усиление интереса исследователей к
творческому началу в языке, которое рассматривается как способность языка как системы, образуемой конечным набором единиц и
правил, обеспечивать человеку возможность
строить бесконечное число высказываний, соединяя эти единицы самыми различными, порой необычными способами. Таким образом,
креативный потенциал, заложенный в языке, предоставляет нам возможность выражать
тончайшие оттенки мысли, а также использовать язык творчески, максимально используя
этот потенциал.
Как известно, всякая новая парадигма зачастую отвергает непосредственный опыт своих
предшественников и совершает так называемый «прыжок к предкам» (ancestors hopping),
т. е. к опыту более отдаленных во времени
предшественников. Обращаясь к изучению
креативного потенциала языка, к вопросам
лингвокреативного мышления, исследователи часто опираются на идеи В. фон Гумбольдта, который писал о том, что говорящий, наделенный даром языка, использует конечные
средства бесконечным числом способов, подчеркивая тем самым огромный креативный
потенциал, заложенный в языке, который находит свою актуализацию в речевой деятельности говорящего (цитируется по [Звегинцев,
1983, с. 181].
Как известно, вопросы соотношения нормы и отступлений от нее интересовали лингвистов на всем протяжении развития науки о
языке и берут свое начало от античных споров об аномалии и аналогии, а результаты
этих дискуссии нашли отражение в грамматиках языка, в которых наряду с правилами (аналогиями) нашли свое место и исключения из
правил (аномалии). Однако позднее само понятие аномалии претерпело изменение и стало рассматриваться не просто как отступление от правил, а как фактор языкового развития и языкового творчества, поэтому особое
внимание стало уделяться намеренным отступлениям от нормы, несущим определенную
функциональную, прежде всего эстетическую
нагрузку.
Именно поэтому изучение языковых аномалий в ХХ в. проводилось преимущественно на материале поэтической речи, а также так называемой поэтической прозы, т. е.
прозы, испытывающей воздействие поэтической речи, в которой экспрессивная функция аномалий прослеживается наиболее четко. При этом примечателен тот факт, что языковые аномалии становятся объектом внимания не только языковедов, но и литературоведов. Их исследование в контексте литературоведении связано прежде всего с приемом остранения. Данный термин был введен В. Шкловским применительно к творчеству Л.Н. Толстого. Суть данного примем у
Л.Н. Толстого, по мнению В. Шкловского, заключалась в необычном именовании или описании вещей и событий, к которым автор прибегает для того, чтобы подчеркнуть абсурдность какого-то случая, выпадающего из общего потока в целом осмысленной и гармонизированной действительности [Шкловский,
1925, с. 12]. Другими словами, необычность
именования или описания событий отражает
глубинный уровень восприятия и осмысления
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
124
событий, воспринимаемых как необычные
или абсурдные. И если у Л.Н. Толстого приемы остранения носили фрагментарный характер, то в эстетике модернизма и постмодернизма, для которой характерно восприятие мира
как всеобщего хаоса, дисгармонии, этот прием становится ведущим и находит свое проявление на всех уровнях вербализации смысла. В результате необычных сочетаний, столкновений языковых единиц и смыслов и рождаются языковые аномалии, направленные на
то, чтобы привлечь внимание читателя, заставить его посмотреть на мир «остраненно» (отсюда и происхождение самого термина). Так,
исследователи творчества А. Белого, А. Платонова, для которых языковые аномалии служили основным средством отражения в творческой форме дисгармонии окружающей действительности, убедительно показали функциональную нагрузку аномалий, состоящую
в том, чтобы побудить читателя взглянуть на
мир остраненно, заново и увидеть мир таким,
каким видят его авторы (См., [Гажева, 2007;
Кобозева, 1990]). Заслуга литературоведов,
описывающих аномалии в терминах остранения, состоит прежде всего в том, что они попытались раскрыть сущность этого приема с
позиций мировосприятия автора, показав тем
самым изоморфизм между авторской картиной мира и языковыми средствами ее репрезентации.
Что касается рассмотрения языковых аномалий, особенно в англоязычной литературе
по данной проблеме, то в значительной степени развитие теории аномалий в лингвистике ХХ в. связано с именем Н. Хомского и его
разделением синтаксических структур на так
называемые отмеченные и неотмеченные, т. е.
грамматически правильные и неправильные
(grammatical and ungrammatical). Но при этом
выделялись также полуотмеченные структуры, т. е. различались степени грамматичности, хотя сами критерии разграничения отмеченных и полуотмеченных структур, как отмечает Р.Р. Николаевская, не всегда представлялись достаточно четкими [Николаевская,
1973, с. 293]. Будучи введенным в контексте
порождающей грамматики, само понятие неотмеченности и полуотмеченности, т. е. нарушение канона постепенно эволюционировала от грамматики к семантике и стилистике и
стало пониматься как такое нарушение, котоВестник ИГЛУ, 2012
рое получает новое осмысление в тексте художественного произведения и выступает как
одно из образных средств, выполняющих экспрессивную функцию.
Следует признать, что и сегодня понятие
языковой аномалии и границы данного явления все еще не имеют однозначного понимания в лингвистике. Большинство лингвистов, говоря о языковых аномалиях, понимают при этом различные отступления от нормы на уровне формы, сочетаемости языковых
единиц различных уровней, которые могут
носить как непреднамеренный, так и преднамеренный характер. Особенное внимание при
этом уделяется преднамеренным отступлениям от нормы, которые приводят к повышению информативной насыщенности содержания, т. е. привносят новые смыслы, повышают
экспрессивность избранной языковой формы,
становятся стилистическим приемом.
Вместе с тем сегодня в изучении аномалий прослеживается четкая тенденция к интеграции литературоведческого и лингвистического подходов к пониманию их сущности и
функций, в чем находит свое проявление экспансионизм как одна из парадигмальных черт
современной лингвистики, о которой писала
Е.С. Кубрякова в своей программной работе о
новой лингвистической парадигме [Кубрякова, 1995].
Более широкое понимание языковых аномалий включает в данное понятие не только
девиации в области формы, но и «разного рода семантические, стилистические, нарративные и прагматические отклонения и девиации
на фоне стандартного языка, которые функционально нагружены, т. е. являются средством
выражения особой эстетической интенции автора и средством фиксации особой «картины
мира художника» [Радбиль, 2006, с. 309].
Понятие языковой аномалии как отступления от канона на различных уровнях языковой
системы, являющегося результатом реализации лингвокреативной деятельности говорящего, неизбежно приводит к его пересечению
с понятием языковой игры, также связанной
с лингвокреативной деятельностью говорящего, в которой реализуется, с одной стороны, потребность человека в игровой деятельности, в том числе в игре с языком, а, с другой, тот потенциал, который заложен в самой
языковой системе. Именно системный потен-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
125
циал языка, внутренне присущий языку динамизм дает основание рассматривать языковую
игру как лингвосинергетическое явление [Пищальникова, 2000].
Принципиально соглашаясь с трактовкой
языковой игры как явления синергетического в своей сути, мы в то же время не видим
оснований для противопоставления креативности как способности говорящего индивида
использовать язык творчески и динамичности как имманентном свойстве языковой системы, находящем свою актуализацию в языковой игре, как это делает В.А. Пищальникова в своей работе. Напротив, мы полагаем, что
эти два свойства тесно взаимосвязаны и взаимообусловлены: динамизм языковой системы обеспечивает возможность креативного
использования языка говорящим, однако при
отсутствии такой способности у говорящего
этот потенциал языка оказывается не реализованным.
Несмотря на то, что данные понятия частично пересекаются, они все же не дублируют друг друга, различаясь как своими механизмами, так и своими функциями. Попробуем выявить эти различия.
Причиной частичного пересечения данных
явлений служит тот факт, что оба явления связаны с отступлением от канона, от нормы. Однако в случае языковой аномалии эта связь
носит облигаторный характер, она составляет сущность языковой аномалии, в случае же
языковой игры основой для создания игрового эффекта могут служить не только аномалии, но и другие факторы. Так, в диссертации
Е.Ф. Болдаревой языковая игра понимается
как варьирование плана выражения и плана
содержания языковых знаков вплоть до нарушения норм на разных уровнях языка с целью
самовыражения, эмоционального воздействия
на адресата и получения гедонистического эффекта [Болдырева, 2002]. Из этого определения следует, что нарушение нормы представляет собой лишь один из способов достижения игрового эффекта. Так, значительное число языковых игр основано на таких особенностях языка, как полисемия, омонимия и паронимия. Обыгрывание значений многозначного слова или значений омонимов не связано с
нарушением нормы, т. е. не является языковой
аномалией. Приведем пример языковых игр,
основанных на полисемии или омонимии.
1) Then he had tried selling dry sherry. That
did not answer: the sherry was a little too dry
(O. Wilde). 2) Age is entirely the matter of mind
over matter: if you don’t mind it doesn’t matter
(текст поздравления с днем рождения на американской открытке, адресованный женщине,
которой уже не двадцать лет).
В первом примере обыгрываются два значения прилагательного dry: 1 – free from
sweetness; 2 – not producing hoped-for result,
unfruitful (New Webster’s Dictionary of the
English Language). Во втором примере языковая игра базируется на межчастеречной омонимии существительного matter − материя и
глагола to matter – иметь значение, существительного mind – сознание и глагола to mind –
возражать, а также на полисемии существительного matter, реализующего в первом случае значение «вопрос», а во втором – «материя».
Языковая игра может также базироваться на преднамеренной ложной этимологии.
Примером языковых игр, основанных на данном приеме, может служить широкоизвестный «энтимологический словарь» Б.Ю. Нормана, в котором игровой характер трактовки
значений слов основывается на ложной этимологии, частичном звуковом сходстве слов
при их семантическом различии. Ср., например: нутрия – утроба; Обь – супружеская чета [Норман, 2006, с. 309-310].
Языковая игра может также основываться на оживлении, буквализации фразеологического словосочетания, что также не связано с отступлением от нормы. Подобные приемы широко используются в лимериках. Например:
There was a young man of Monrose
Who had pockets in none of his clothes.
When asked by his lass
Where he carries his brass,
He said: «Darling, I pay through the nose».
Языковая аномалия связана с отступлением от языковой нормы, нарушением канона, в
случае же языковой игры обыгрываться может
лишь смысл высказывания, в котором нет нарушения языковой нормы. Приведем пример
такой игры. «John proposed to me yesterday».
«Doesn’t he do it very nicely?» Приведенный
диалог не содержит языковых аномалий, но
вместе с тем он представляет собой пример
языковой игры, в основе которой лежит обы-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
126
грывание смыслов: обыгрывается грамматическое значение формы Present Indefinite, выражающей регулярное, постоянное выполняемое действие. Используя данную форму, говорящий имплицирует тот смысл, что Джон регулярно делает подобные предложения.
Далее, существенное различие между аномалией и языковой игрой состоит в том, что
языковая игра всегда носит преднамеренный,
целенаправленный характер. Даже в тех случаях, когда говорящий непреднамеренно создает игровой эффект (например, случайно
рифмуя слова), подобные случаи могут восприниматься как игра слушающим на основе
его собственных креативных способностей,
которые в данном случае находят реализацию
не в порождении, а в восприятии и интерпретации речи. Языковая аномалия, в отличие от
языковой игры, может носить и непреднамеренный характер, а быть лишь следствием недостаточной языковой компетенции, не создавая при этом новых смыслов.
Поскольку в основе языковой игры лежат
различный характер отношений между планом выражения и планом содержания, диапазон языковых игр как разновидностей речетворчества значительно шире, чем диапазон языковых аномалий. К языковым играм
исследователи относят такие разновидности,
как нонсенсы, пародии, парадоксы, каламбуры, шутки, анекдоты, интертекстуальные импликации и другие явления [Шаховский, 2008,
с. 353].
Несмотря на то, что как языковая аномалия, так и языковая игра направлены на привлечение внимание своей необычностью, они
все же различаются по своим функциям. Говоря о функциях языковой игры, исследователи называют такие функции, как экспрессивная, манипулятивная (особенно четко выявляемая в рекламных текстах) и карнавальная [Там же], т. е. игровая Основной функцией языковой игры, по мнению многих исследователей, как исследует и из самого термина, является игровая. Как отмечает Д. Кристал
в своей книге, посвященной языковой игре и
ее использованию в различных жанрах устной и письменной речи, если спросить: «Для
чего люди играют с языком, расширяя и нарушая его нормы?», – ответ будет очень простым: «Ради удовольствия, веселья, шутки»
(for fun) [Crystal, 1998, р. 1]. Обратим особое
Вестник ИГЛУ, 2012
внимание на семантическую емкость английского fun − это не только юмор и шутка, но
также веселье и удовольствие, в данном случае – удовольствие от умения играть со словами, выступая при этом в качестве либо говорящего, либо слушающего. Данная функция
языковой игры наиболее отчетливо выступает в широко известных языковых экспериментах Л. Кэрролла, Л. Петрушевской, Д. Хармса
и других писателей.
Языковые аномалии могут участвовать в
создании игрового эффекта, однако достижение игрового эффекта не является обязательной функцией языковых аномалий. Сравним
два случая употребления аналогичных языковых аномалий. В отделе писем от читателей в газете Университета Северной Аризоны
было напечатано письмо одной из читательниц, которая сообщила о том, как она, остро
нуждаясь в деньгах, продала своей соседке на
garage sail набор тарелок всего за 25 долларов,
и лишь потом узнала, что она могла получить
за них у антиквара гораздо большую сумму.
Она подписала свое письмо следующим образом: Dishless Josephine from Mancos. Это необычное образование, хотя и построенное по
аналогии с существующими в языке прилагательными с данным суффиксом, было замечено и подхвачено редактором колонки, который в своем ответном письме обращается
к ней следующим образом «Dear Dishless»,
обыгрывая таким образом созданный ею окказионализм. А вот в другом примере героиня
пишет об испытываемым ею одиночестве, используя подобное образование: «Cooperless go
I every lunchtime»(I. Murdoch). Контекст романа однозначно указывает на отсутствие здесь
игрового эффекта. Напротив, окказионализм
Cooperless (Cooper – это имя собственное),
созданный по аналогии с существующими
прилагательными типа penniless, fruitless и т.
д., подчеркивает переживаемое героиней чувство одиночества, потери близкого ей человека.
Перейдем к рассмотрению основных функций языковых аномалий. Основной функцией
языковых аномалий, как мы уже отмечали выше, является приращение смысла, привлечение внимание читателя не просто к необычной языковой форме, а выражение при помощи нее особого, необычного смысла. Можно
полагать, что отступление от канона на фор-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
127
мальном, языковом уровне иконически передает отступление от канонических форм, закрепившихся норм на более глубинном уровне, на уровне сознания автора или его персонажей. Именно такую функцию, как показали
проведенные исследования, выполняет прием
остранения в прозе А. Белого и А. Платонова,
о чем мы уже говорили выше. Отступление от
привычных языковых правил в прозе А. Платонова трактуется современными исследователями как иносказательный, единственно
возможный для того времени способ передачи автором ощущения дисгармонии окружающего мира.
Подобный прием широко использовался
Д.Г. Лоуренсом, писателем, который, как известно, затрагивал в своем творчестве темы,
опережавшие свое время (что послужило запретом нескольких романов писателя). Герои
Лоуренса – это личности, которые бросают вызов обществу, отказываясь жить по навязываемым им правилам. Его герои пытаются найти
нестантартные решения, которые, хотя они и
не санкционированы, но все же каким-то образом подсказываются самим обществом. Сам
писатель, подобно своим героям, своим творчеством также пытался бросить вызов закрепившимся литературным канонам, что иконически находило отражение в регулярном использовании им отступлений от языковых канонов и становилось тем самым характерной
особенностью его идиостиля. Уместно в этой
связи вспомнить широко известное мнение
М. Пруста, который определял стиль как
трансформацию, которую авторская мысль накладывает на реальность (imposes on reality),
подчеркивая тем самым изоморфизм между
содержанием и формой, т. е. между авторской
мыслью (картиной мира автора) и языковыми средствами ее воплощения. Так, например,
опираясь на каноническое выражение to pull
oneself together, Лоуренс использует неканоническую фразу «Birkin shut himself together»,
подчеркивая тем самым страх героя и вызванное им желание укрыться, уйти в себя.
Приводя этот и подобные примеры, исследователь Т. Паркс рассматривает данные языковые аномалии с точки зрения трудностей в
переводе, которые они создают [Parks, 2000],
но нас подобные примеры интересуют прежде всего с точки зрения их роли в передаче
особого, скрытого смысла, авторской картины
мира, которая находит в них свое отражение.
Авторское мировосприятие находит свое отражение и в поступках его персонажей. Так, в
финале романа «Women in Love» его герой принимает решение уйти в Альпы и умереть там.
Д.Г. Лоуренс сказал однажды, что он был близок к тому, чтобы пересечь Альпы и скрыться в Италии, но, спросив себя «Would that have
been a way out?» – он ответил: «No, it would
only have been a way in again», прибегнув, как
мы видим, к сочетанию ‘a way in’, которое построено по аналогии с ‘a way out’, но является неотмеченным. Данное сочетание, как нам
представляется, выражает глубокий философский смысл, образуя своеобразную смысловую интертекстуальную перекличку с широко
известной фразой С.Е. Леца: «Ну, допустим,
пробьешь ты головой стену. И что ты будешь
делать в соседней камере?».
Приведем еще пример языковой аномалии,
находящей свое проявление в нестандартной
сочетаемости слов и иконически связанной с
доминантным смыслом текста. Герой романа Э. Хемингуэя «Farewell to Arms», впервые
столкнувшийся со смертью на войне, так описывает свое восприятие убитого: «He looked
very dead». Аномальное сочетание неградуируемого по своей семантике прилагательного
с интенсификатором, своеобразный конфликт
смыслов, как нам представляется, иконически
отражает тот внутренний конфликт, неприятие
смерти в молодом возрасте, которое испытывает главный герой при виде убитого. И этот
внутренний конфликт в итоге приводит его к
осознанию бессмысленности войны и принятию решения, которое нашло свое выражение
во фразе, ставшей названием романа.
Именно в этой функции, в сопряжении языковых аномалий со смыслом, с авторской картиной мира и состоит, как нам представляется, основное различие между языковыми аномалиями и разнообразными формами языковой игры. В этой связи представляется вполне
целесообразным и перспективным интеграция литературоведческих и языковедческих
знаний в изучении сущности языковых аномалий и их функций в художественном тексте.
Библиографический список
1. Болдарева, Е.Ф. Игра как форма выражения эмоций [Текст] : дис. … канд. филол. наук : 10.02.19 /
Е.Ф. Болдарева. – Волгоград, 2002. – 160 c.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
128
2. Гажева, И. Языковые механизмы остранения в
прозе Андрея Белого [Текст] / И. Гажева // Jezyk. –
Czloviek : Dyskurs. Szczecin, Universytet Szczecinski,
2007. – С. 399-405.
3. Демьянков, В.З. Когнитивная лингвистика как разновидность интерпретирующего подхода [Текст] /
В.З. Демьянков // Вопросы языкознания. – 1994. –
№4. – C. 17-33.
4. Ельмслев, Л. Пролегомены к теории языка [Текст]
/ Л. Ельмслев // Новое в лингвистике. – М. : Изд-во
ин. лит., 1960. – Вып.1. – С. 264-389.
5. Звегинцев, В.А. Язык и лингвистическая теория
[Текст] / В.А. Звегинцев. – М. : МГУ, 1973. − 247 с.
6. Звегинцев, В.А. Мысли о лингвистике [Текст] /
В.А. Звегинцев. – М. : МГУ, 1996. – 336 с.
7. Кобозева, И.М. Языковые аномалии в прозе А. Платонова [Текст] / И.М. Кобозева, Н.И. Лауфер // Логический анализ языка. Противоречивость и аномальность текста. – М. : Наука, 1990. – С. 125-130.
8. Кубрякова, Е.С. Эволюция лингвистических идей
во второй половине ХХ века [Текст] / Е.С. Кубрякова // Язык и наука конца ХХ века. – М. : ИЯ РАН,
1995. – С. 144-238.
9. Малинович, Ю.М. Семиосфера внутреннего мира
человека [Текст] / Ю.М. Малинович // Внутренний
мир человека : семантические константы. – Иркутск : ИГЛУ, 2007. – C. 11-59.
10. Налимов, В.В. Вероятностная модель языка. О соотношении естественных и искусственных языков
[Текст] / В.В. Налимов. – М. : Наука, 1979. – 304 c.
УДК 800
ББК 7458
11. Николаевская, Р.Р. К вопросу о градации «грамматичности» [Текст] / Р.Р. Николаевская // Сборник
научных трудов МГПИИЯ им. М. Тореза. – Вып.
73. – М. : МГПИИЯ им. М. Тореза, 1973. – С. 5566.
12. Норман, Б.Ю. Игра на гранях языка [Текст] /
Б.Ю. Норман. – М. : Флинта, Наука, 2006. – 344 c.
13. Пищальникова, В.А. Языковая игра как лингвосинергетическое явление [Текст] / В.А. Пищальникова // Языковое бытие человека и этноса : психолингвистический и когнитивный аспекты : сб. статей. – Вып. II. – Барнаул : АлтГУ, 2000. – С.105116.
14. Радбиль, Т.Б. Концепт ИГРЫ в аномальном художественном дискурсе [Текст] / Т.Б. Радбиль // Логический анализ языка. Концептуальные поля игры. –
М. : Индрик, 2006. – С. 308-316.
15. Шаховский, В.И. Лингвистическая теория эмоций
[Текст] : монография / В.И. Шаховский. – М. : Гнозис, 2008. – 416 c.
16. Щерба, Л.В. Спорные вопросы русской грамматики [Текст] / Л.В. Щерба // Русский язык в школе. –
1939. – №1. – С. 10-21.
17. Crystal, D. Language Play [Text] / D. Crystal. – Lnd. :
Penguin Books, 1998. – 249 p.
18. Parks, T. Perils of Translation [Text] / T. Parks // The
New York Review, January 20, 2000. – Р. 53-54.
Г.М. Костюшкина
В ПОИКАХ СИСТЕМООБРАЗУЮЩЕГО МЕХАНИЗМА В ЯЗЫКЕ
В данной статье рассматриваются понятия систематики и системообразующего
механизма в языке, речи и речевой деятельности, без которого не обходятся исследования
языковых явлений, категорий и целых систем.
Ключевые слова: системообразующий механизм; система; ситематика; язык; речь;
речевая деятельность; дискурс; концептуализация; категоризация
G.M. Kostyushkina
RESEARCH OF SYSTEMIC MECHANISM IN LANGUAGE
This article deals with the research of systemic mechanism on the basis of modeling different language systems. The systemic mechanism is confined to the triad «langue / parole / langage». Language investigations are bound to this mechanism.
Key words: systemic mechanism; system; systematics; language; language activity; discourse;
conceptualization; categorization
Вестник ИГЛУ, 2012
© Костюшкина Г.М., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
129
В XX в. системный подход в исследовании
различных областей знаний занимает одно из
ведущих мест в научном познании. Его возникновение в различных науках связано с постановкой новых научных задач, которые касаются проблем организации и функционирования сложных объектов. Представляя объект изучения как внутренне и внешне упорядоченную организацию, ученому удобнее и
эффективнее оперировать понятием системы,
границы и состав которой далеко не очевидны. Система требует специального исследования в каждом отдельном случае.
Основоположником системного подхода в
науке считается австрийский ученый-биолог
Людвиг фон Берталанфи. Исследование организации живых систем привело ученого к
созданию теории открытых систем. Биологический организм рассматривался им как единое целое – система. Автор создал общую теорию систем: «я не смог остановиться на однажды избранном пути и был вынужден прийти к еще большей генерализации, которую
я назвал общей теорией систем» [Берталанфи, 1969, с. 28], – пишет ученый. Автор исследовал множество систем: биологические,
физические, химические, математические, социальные и т. д. Однако развитие исследований в этом направлении показало, что совокупность проблем методологии системного
исследования существенно превосходит рамки задач общей теории систем. Для обозначения этой более широкой сферы методологических проблем и применяют термин «системный подход», который с 1970-х гг. прочно вошел в научный обиход. Синонимами данного термина выступают в научной литературе: «системный анализ», «системный метод»,
«системно-структурный подход», «системнофункциональный подход» и т. п.
Развитие и применение системного подхода
к языку обязано общей теории систем Л. фон
Берталанфи, в рамках которой приоритетными стали не атомарные, а холистические воззрения на природу вещей. В результате в работах такого подхода с успехом могла быть выявлена всеобщая связь явлений. Тем не менее,
атомарные исследования дают свои полезные
результаты в качестве субстантных составляющих различных систем. Так, выступая медиатором двух противоположных направлений в
понимании предложения-высказывания: ком-
позиционального (атомарного) и холистического, Л.М. Ковалева отмечает необходимость
изучения и значения слова как композициональной единицы предложения, без которой
нет ни предложения, ни возможности его интерпретировать, и значимой роли слова в холистическом плане – в пропозициональной
структуре предложения-высказывания, где
слово расширяет / изменяет свое значение и
смысл высказывания в целом [Ковалева, 2010,
с. 128-129]. Получается, что слово (композициональная единица) само как система значений вписывается в общую систему, в данном
случае в предложение-высказывание как более крупную систему, а его (слова) системообразующий механизм состоит в семантикосинтаксической адаптации к холистической
структуре предложения-высказывания. Изучение такого взаимодействия в научном направлении семантического синтаксиса представляет важный теоретический и методологический интерес для теории как слова, так и
среды его функционирования (предложениявысказывания).
В настоящее время понятие системы используется практически в любой науке. Само понятие «система» возникло в глубокой
древности, слово «systema» на греческом языке означает «составление» целого из частей.
Составляя целое из частей (субстанций), исследователь формирует систему со своей внутренней организацией – структурой. Нет современных наук, где бы ни использовался системный подход, хотя такой подход был известен с древних времен.
Часто понятие системы взаимодействует
с понятием структуры, но эти понятия четко различаются: «Под системой следует понимать любое сложное единство, состоящее
из взаимосвязанных или взаимообусловленных частей – элементов, воплощенных в реальную субстанцию и имеющих конкретную
схему взаимосвязей (отношений), т. е. структуру» [Мельников, 1967, с. 98].
Понятие структуры в истории лингвистики было абсолютизировано структуралистами
до такой степени, что субстанция, без которой невозможно существование системы, была выведена за рамки научных изысканий. Вопрос же о том, что делает систему системой,
так и остается открытым. Каков системообра-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
130
зующий механизм языковых систем? Что образует систематику языкового явления?
Системность свойственна любому языковому объекту. «Поскольку в объекте есть та или
иная степень связанности его свойств вообще
и взаимосвязанности свойств его структуры и
субстанции в частности, то любой объект есть
система, а все рассмотренные характеристики
объекта являются одновременно и характеристиками системы. Этот вывод открывает возможность, определяя характер и степень взаимосвязи между свойствами структуры и субстанции объекта, устанавливать тип и степень
системности» [Мельников, 1973, с. 184]. Эффективное функционирование системы предполагает согласованность ее структуры и субстанции при заданной функции, которая имеет свой источник системных своеобразий, позволяющих соединить части в единое целое.
Часто такой источник ученые видят за пределами языка, в частности «дух языка» и «дух
народа» В. Гумбольдта, влияние социальных
отношений на изменения языка Н.Я. Марра,
влияния эволюции культуры народа на эволюцию его языковой системы К. Фосслера, влияние антропологических особенностей на своеобразие развития языковой системы или зависимость мировоззрения от своеобразия
языка [Уорф, 1960] и, наоборот, зависимость
своеобразия строя языка от особенностей
мировоззрения [Capell, 1965]. По мнению.
Г.П. Мельникова, далеко недостаточно видеть
в подобных влияниях решающий фактор языкового развития, и смена языковых состояний
совсем не обязательно должна полностью повторять все этапы смены состояний социальной системы или культуры народа [Мельников, 1973, с. 183-204].
Сам термин «систематика» скрывает в своем понятийном содержании несколько значений. В первую очередь, в основе данного термина лежит понятие системы, которое применительно к языку означает целостную совокупность языковых элементов. На определенном языковом уровне система проявляется в том, что между ее элементами существует совокупность отношений, которая их объединяет так, что если изменение претерпевает
один элемент, то нарушается равновесие всей
системы [Dubois, 1994].
В русской лингвистической традиции термин «систематика» употребляется крайне
Вестник ИГЛУ, 2012
редко в смысле установления (выявления) системы в языке. Система в языке никогда целиком не проявляется, реализуется только какаято ее часть. В этой связи можно утверждать,
что система исследователю не дана в прямом
наблюдении, она скрыта, ее нужно воссоздавать. Исходя из вышесказанного, в самом общем значении термин «систематика» означает моделирование (воссоздание, реконструкцию) системы. В эпоху структурализма ученые считали, что системность в триаде «язык
/ речь / речевая деятельность» свойственна
лишь языку: выявлялись различные системы
(уровни) языка – фонологическая, морфологическая, морфонологическая, синтаксическая, лексико-семантическая и т. п.).
С развитием функционального и когнитивного направлений в лингвистике взгляд
на природу и устройство языка претерпевает значительные изменения. Из системноструктурного образования язык стал рассматриваться не только как основное средство коммуникации – функциональная система, орудие воздействия и взаимодействия
– прагмата-социальная система, но и как
средство адаптации к окружающей человека
среде – биосоциальная система и средство
познания – когнитивная система. Акцент
лингвистических исследований переместился
от языка к речи и речевой деятельности. Следовательно, речь можно вести, помимо систематики языка, также и о систематике речи и
речевой деятельности.
В связи с трактовкой содержания термина «систематика» нельзя не упомянуть имя
Г. Гийома и то содержание, которое вкладывает автор в значение данного термина. Ученый представляет систематику как новое направление в лингвистике, характеризующееся отказом рассматривать по отдельности
во временном континууме языковые факты,
имеющие каждый свое особое место в системе, которой они принадлежат [Boone, 1994,
p. 411].
Термин «систематика» часто подменяют
термином «психосистематика». Это не совсем
оправданно. Психосистематика – это еще не
вся систематика языка. Есть систематика означающего, которая принадлежит семиологии.
И есть систематика означаемого, которая собственно и образует психосистематику языка.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
131
Получается, что в общей систематике языка
Г. Гийома можно выделить 3 систематики:
систематика означаемого, или психосистематика – новое направление в лингвистике, объектом которого является выявление и
реконструкция ментальных систем представления знаний (иначе, психических систем),
из которых состоит язык; по Г. Гийому, язык
– это, прежде всего, произведение (результат
творчества), построенное в мысли;
систематика знака, относящаяся к семиологии; согласно мнению Г. Гийома, язык – это
также произведение, созданное в знаках, служащих телом для означаемого;
систематика отношений между знаками
и означаемыми; эта систематика, или психосемиология, рассматривается ученым как новое специфичное направление в науке о языке
[Boone, 1994, p. 411].
Кроме того, Г. Гийом различает понятия
синхронической и диахронической систематики, отсюда идея построения систематической грамматики, объектом изучения которой
является систематическая организация языка
в синхронии и диахронии (истории). Вторая
грамматика (диахроническая) представляет
изучение следующих друг за другом систематических состояний языка во временном континууме [Guillaume, 1984].
Наше понимание термина «систематика»
как выявление системы и ее системообразующего механизма в языке, речи и речевой деятельности не противоречит употреблению
данного термина в работах Г. Гийома, если
рассматривать понятие знака целостно, прежде всего, как языковой план выражения для
передачи неязыкового содержания.
Применительно к изучению системы языка
сегодня активно исследуются процессы концептуализации и категоризации опыта в языке, которые имеют в каждом отдельно взятом
языке национальную специфику [Костюшкина, 2006, с. 4-49]. Для каждого языкового явления существует свой особый системообразующий механизм, который позволяет выявить как внутрипарадигмальные связи и отношения в изучаемом явлении, так и межпарадигмальные, позволяющие рассматривать
данное явление в общей систематике с другими элементами системы. Именно в этом ключе происходит построение систематики язы-
ковых явлений, единиц, категорий, т. е. систематики языка.
Как мы отмечали, сам системообразующий
механизм связан с процессами концептуализации и категоризации опыта, поэтому исследователь для получения новых определенных
результатов должен работать не только в теоретическом плане, но и, прежде всего, в методологическом. Ему предстоит выявить когнитивный / концептуальный механизм рассматриваемого языкового явления, который
позволяет моделировать систему, т. е. когнитивный системообразующий механизм.
Так, например, модель гипертекста позволяет моделировать терминологические системы, являясь их системообразующим механизмом [Коршунова, 2009]; когнитивный системообразующий механизм сленговой метафоры состоит из определенных взаимодействий
генерирующих базисов (концептов) [Смольникова, 2012]; сам концепт представляет собой абстрактный конструкт, образующий систематику всевозможных интерпретаций знака [Зибров, 2009 и др.].
Категориальный механизм мышления человека может быть восстановлен (смоделирован) через его язык, и в этом плане сам механизм категоризации в языке и мышлении
идентичен. Языковые категории, как и категории ментального порядка, не могут носить
сугубо объективный характер, они субъективны, поскольку их создателем является субъект говорящий, думающий, познающий и т. п.,
т. е. конкретный человек. Именно этот фактор
придает науке о языке антропоцентрический
характер, согласно которому в центре внимания исследователей и их исследований оказывается конкретная языковая / коммуникативная личность или ее системный тип. Именно в
этом плане сегодня можно говорить и о когнитивном / концептуальном системообразующем механизме в систематике речи и речевой деятельности, хотя еще недавно системность речи и речевой деятельности опровергалась (см., [Барт, 1975]). Однако уже ученые
Пражского лингвистического кружка говорили о языке как функциональной системе, т.
е. системе речи. Л.В. Щерба считал перспективным направлением языкознания изучение
вопроса о возможности системной организации способов выражения одной цели [Щерба, 1931]. Далее системность речи получи-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
132
ла свое развитие в теории прагмалингвистики, теории высказывания и анализа дискурса
[Костюшкина, 2009]. Исследования ученых
направлены на изучение коммуникативнопрагматической природы языковых явлений
и категорий, коммуникативных актов, включая теорию коммуникативных ситуаций и теорию коммуникативной личности.
Человек в лингвистических исследованиях стал рассматриваться как конкретная психологическая, социальная, гендерная, этнокультурная языковая / коммуникативная личность. Речевая деятельность стала рассматриваться так же, как один из способов адаптации человека к среде, где он функционирует, а также приобретения знаний, познания
мира и самого человека в нем [Костюшкина, 2009]. Часто коммуниканты испытывают
определенные трудности в процессе пользования языком, что влечет за собой коммуникативную неудачу, полное или частичное непонимание партнеров по коммуникации. В этой
связи в работах лингвистического ракурса
все большую актуальность получают исследования, направленные на поиск стратегически и тактически верных механизмов речи
для эффективного результата коммуникативного взаимодействия (см., [Иванова, 2007]).
Так, когнитивно-дискурсивный системообразующий механизм текста баннерной рекламы проявляется в определенном взаимодействии стратегических возможностей языковой личности, взаимодействия вербальных и
визуальных составляющих компонентов креолизованного текста [Пищерская, 2011]; системообразующий механизм коммуникативной ситуации, коммуникативных стратегий
и тактик, коммуникативных ходов, коммуникативных неудач проявляется в пространстве
интерактивного (социального / психологического) взаимодействия говорящих [Саенко, 2006; Степанова, 2006; Косова, 2010; Туфанова, 2010; Чапаева, 2010 и др.]. Именно
в области теории дискурса стоят эти и другие проблемы, которые приобретают тем самым не только теоретическую, но и важную
для общения практическую значимость [Костюшкина, 2006].
Разделение систематики по принципу известной триады «язык / речь / речевая деятельность» представляется условной. Научные изыскания на современном этапе исВестник ИГЛУ, 2012
пользуют все три систематики. Так, например, исследуя концептуализацию цвета, авторы выявляют системообразующий механизм, затрагивающий как области представления языка, так и механизмы речи и речевой деятельности [Колмогорова, 2006; Фетисова, 2005; Козлова, 2010 и др.]. При изучении языковых явлений и категорий системообразующий механизм состоит в выявлении динамической модели взаимодействия
формы, функции и значения, позволяющего определить первичное и вторичное в моделируемых системах [Пензева, 2005; Корепина, 2009; Михеева, 2010 и др.]. Такой подход (системный) можно назвать в данном
случае комплексным подходом, поскольку в
фокус внимания исследователя попадают и
функция в широком смысле слова, включая
коммуникативную цель, стратегии и тактики и другие составляющие коммуникативного взаимодействия (прагматика), и семантика высказывания, и его форма (синтактика).
Их взаимодействие позволяет построить системную модель речевой интеракции.
Таким образом, поиск системообразующего механизма в языке, речи и речевой деятельности в каждом конкретном случае, безусловно, имеет свою специфику. Однако его
универсальная черта во всех исследованиях –
служить целям формирования и организации
системы, которая нам никогда не дана вся целиком в прямом наблюдении. По этой причине она нуждается в моделировании, что позволяет показать ее внутрипарадигмальные
связи и межпарадигмальные связи по отношению к другим системам, тем самым вписать данную систему в общую систему систем и определить ее внутреннюю и внешнюю значимость.
Системообразующий механизм как методологический прием является не просто перспективным в исследовании глубинных внутренних связей составляющих компонентов
лингвистического объекта-системы, но и необходимым звеном в любом научном лингвистическом исследовании. В новой парадигме
знания данный механизм носит концептуальный / когнитивный характер, и в этой связи
мы говорим о концептуальной систематике
языка, речи и речевой деятельности.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
133
Библиографический список
1. Барт, Р. Основы семиотики [Текст] / Р. Барт //
Структурализм «за» и «против». – М. : Прогресс,
1975.
2. Берталанфи, Л. фон Общая теория систем – критический обзор [Текст] / Л. Берталанфи // Исследования по общей теории систем. – М. : Прогресс,
1969.
3. Горбунова, И.В. Функционально-стратегический
потенциал англицизмов в интернет-дискурсе
[Текст] : автореф. дис. … канд. филолог. наук :
10.02.19 / И.В. Горбунова. – Иркутск, 2011. – 22 с.
4. Зибров, Д.А. Концепт СЕРДЦЕ в аспекте концептуальной систематики языка [Текст] : автореф. дис.
… канд. филолог. наук : 10.02.19 / Д.А. Зибров. –
Иркутск, 2009. – 20 с.
5. Иванова, М.А. Прагмалингвистический статус неуспешного диалогического дискурса [Текст] : автореф. дис. … канд. филолог. наук : 10.02.19 /
М.А. Иванова. – Барнаул, 2007. – 17 с.
6. Ковалева, Л.М. Предметные имена в позиции семантического актанта Причина : где прячутся пресуппозиции? [Текст] / Л.М. Ковалева // Слово в
предложении : кол. монография. – Иркутск : Издво ИГЛУ, 2010. – 281 с.
7. Козлова, Н.Н. Когнитивный механизм метафоризации цвета (на материале фразеологизмов с колоративами green // зеленый) [Текст] : автореф. дис. …
канд. филолог. наук : 10.02.19 / Н.Н. Козлова. – Иркутск, 2010. – 16 с.
8. Колмогорова, А.В. Языковое значение и речевой
смысл : функционально-семиологическое исследование прилагательных-обозначений светлого и
темного в современных русском и французском
языках [Текст] : автореф. дис. … д-ра филол. наук : 10.02.19 / А.В. Колмогорова. – Кемерово, 2006.
– 37 с.
9. Корепина, Н.А. Языковая реализация функционально-семантической категории самости [Текст] :
автореф. дис. … канд. филол. наук : 10.02.04 /
Н.А. Корепина. – Иркутск, 2009. – 24 с.
10. Коршунова, С.О. Тезаурусное моделирование терминологии синтаксиса [Текст] : автореф. дис. …
канд. филол. наук : 10.02.19 / С.О. Коршунова. –
Иркутск, 2009. – 19 с.
11. Косова, О.А. Коммуникативная ситуация отчуждения [Текст] : автореф. дис. … канд. филол. наук /
О.А. Косова. – Иркутск, 2010. – 18 с.
12. Костюшкина, Г.М. Категоризация опыта в языковых системах [Текст] / Г.М. Костюшкина // Концептуализация и категоризация в языке : кол. монография / под ред. Г.М. Костюшкиной. – Иркутск : Издво ИГЛУ, 2006.
13. Костюшкина, Г.М. Концептуальная систематика языка, речи и речевой деятельности как объект
лингвистики [Текст] / Г.М. Костюшкина // Вестник
ИГЛУ. – 2009. – №1. – С. 6-12.
14. Костюшкина, Г.М. Прагматика и дискурс [Текст] /
Г.М. Костюшкина // Дискурсивный аспект языковых единиц : кол. монография / под ред. Г.М. Костюшкиной – Иркутск : ИГЛУ, 2006а.
15. Костюшкина, Г.М. Современные направления во
французской лингвистике [Текст] / Г.М. Костюшкина. – М. : УРСС-ЛИБРОКОМ, 2009а.
16. Кравченко, А.В. Знак, значение, знание. Очерк когнитивной философии языка [Текст] / А.В. Кравченко. – Иркутск, 2001.
17. Мельников, Г.П. Системная лингвистика и ее отношение к структурной // Проблемы языкознании:
докл. и сообщ. советских ученых на Х Международном конгрессе лингвистов. – М. : Наука, 1967.
18. Мельников, Г.П. Системный подход в лингвистике
[Текст] / Г.П. Мельников // Системные исследования. Ежегодник 1972. – М. : Наука, 1973.
19. Михеева, И.В. Дискурсивно-стратегический аспект
презенса [Текст]: автореф. дис. … канд филол. наук : 10.02.19 / И.В. Михеева. – Иркутск, 2010. – 18
с.
20. Нешева, Т.В. Коммуникативно-прагматический потенциал слов-аргументаторов [Текст] : автореф.
дис. … канд. филол. наук : 10.02.19 / Т.В. Нешева. –
Иркутск, 2008. – 22 с.
21. Пензева, Е.П. Дискурсивный аспект имперфекта в
современном испанском языке [Текст] : автореф.
дис. … канд. филол. наук : 10.02.05 / Е.П. Пензева.
– Иркутск, 2005.
22. Пищерская, Е.Н. Стратегический потенциал текста
баннерной рекламы [Текст] : автореф. дис. … канд.
филол. наук : 10.02.19 / Е.Н. Пищерская. – Иркутск,
2011.
23. Саенко, О.А. Коммуникативный ход возражения в
современном французском языке [Текст] : автореф.
дис. … канд. филол. наук : 10.02.05 / О.А. Саенко.
– Иркутск, 2006.
24. Смольникова, Е.Л. Когнитивный механизм метафоризации цвета (на материале русского и английского языков) [Текст] : автореф. дис. … канд. филол. наук : 10.02.19 / Е.Л. Смольникова. – Иркутск,
2012.
25. Степанова, Е.Д. Прагматические особенности коммуникативного акта «Кредитный договор» в экономическом дискурсе [Текст]: автореф. дис. … канд.
филол. наук : 10.02.19 / Е.Д. Степанова. – Улан-Удэ,
2006.
26. Туфанова, Ю.В. Коммуникативная ситуация извинения���������������������������������
��������������������������������
: когнитивно-прагматический подход [Текст] : автореф. дис. … канд. филол. наук :
10.02.19 / Ю.В. Туфанова. – Иркутск, 2010.
27. Уорф, Б.Л. Отношение норм поведения и мышления к языку [Текст] / Б.Л. Уорф // Новое в лингвистике – М., 1960. – Вып. 1.
28. Фетисова, С.А. Концептуализация имени цвета
«красный» [Текст] : автореф. дис…. канд. филол.
наук : 10.02.19 / С.А. Фетисова. – Кемерово, 2005.
29. Чапаева, Е.О. Коммуникативная ситуация отчуждения [Текст] : автореф. дис. … канд. филол. наук :
10.02.19 / Е.О. Чапаева. – Улан-Удэ, 2010. –24 с.
30. Щерба, Л.В. О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании [Текст] /
Л.В. Щерба // Изв. АН СССОР. Отд. общественных
наук. – 1931. – №1.
31. Boone, A. Dictionnaire terminologique de la systématique du langage [Texte] / A. Boone, A. Joly. – P. :
L’Harmattan, 1996.
32. Capell, A.A. Typology of Concept Domination [Texte]
/ A.A.Capell // Lingua. – 1965. – Vol. 15.
33. Dictionnaire de linguistique et des sciences du language [Texte] / Sous la direction de J.�������������������
������������������
Dubois. ����������
–���������
P. : Larousse, 1994.
34. Guillaume, G. Langage et science du langage [Texte]
/ G. Guillaume. – Paris – Québec : Presses de l’univ.
Laval, 1984.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
134
УДК 81.00
ББК 81.00
Ю.А. Ладыгин
ПРОБЛЕМА РЕЧЕВОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ АВТОРА
ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТЕКСТА НА ЧИТАТЕЛЯ
Статья посвящена рассмотрению эстетического содержания художественного текста
как продукта ментальной деятельности автора, концептуализируемой с помощью образных
языковых средств, в частности, символа, метафоры, а также коннотации, и которая может
быть выявлена интерпретатором.
Ключевые слова: автор; символ; метальный мир; интерпретатор
Y.A. Ladygin
THE PROBLEM OF INFLUENCE OF THE AUTHOR’S DISCOURSE
ON THE READER IN THE NOVEL
The article deals with linguistic means, especially symbol, metaphor and connotation, providing
the creation of aesthetic meaning in the novel which helps to reflect the mental world of the author
who forms an implicit discourse which can be identifted by the interpreter.
Key words: author; symbol; mental world; interpreter
Актуальность проблемы интерпретации содержания, воплощенного в целостной структуре литературно-художественного произведения, возрастает в связи с наметившейся тенденции к интеграции лингвистических знаний
и «усилением интереса к тексту как основному
объекту филологии и к порождающему текст
говорящему лицу» [Золотова, 1995, с. 120]. По
этой причне нуждаются в дальнейшей разработке теоретические положения, которые помогали бы толковать смысл текста как коммуникативной единицы в рамках модели «авторчитатель». Анализ феномена общения в связи с истолкованием «авторского смысла» художественного текста может позволить анализировать смысл как в отдельно взятом тексте, так и в целом – в текстовой коммуникации. Разработка концепции «авторского смысла» текста предоставляет, кроме того, возможность учитывать его построение, функции и
объединить толкование содержательной стороны с вычленением факторов общения.
Информацию, связанную с процедурой истолкования авторского присутствия в создаваемом тексте, отдельные исследователи обозначают термином «аукториальная» [������
Courtier, 1995]. Вместе с тем, мнения относительно
присутствия автора в тексте расходятся. Так,
если Р. Барт, объявляя о «смерти автора», наВестник ИГЛУ, 2012
стаивает на отсутствии у читателя доступа к
текстовой сущности, и вклад текста никак не
отличается от вклада читателя, то, согласно
другой позиции, произведение, с одной стороны, представляет собой суверенный объект, отделенный от своего творца или, точнее,
стремящийся к отделению, заключая в самом
себе норму своей организации, а с другой стороны, выступает как нечто создаваемое на наших глазах с помощью искусства автора и несущее на себе печать его эстетики [Манн, 1991,
с. 9]. С нашей точки зрения, снижение внимания к выявлению роли автора в литературнохудожественном тексте неоправданно, прежде
всего, потому, что художественное произведение, принадлежа сфере коммуникации, ставит
во взаимодействие отправителя и получателя сообщения. Поскольку в центре внимания
коммуникации находится адресат, представляется важным выявить, что именно автор
сказал в тексте и какое воздействие он оказал
на получателя информации. Диалог между автором и читателем в художественном произведении, не всегда выражен с помощью эксплицитных форм, однако отсутствие внешне
оформленной направленности получателю не
снимает принципиальной адресованности сообщения [Сидоров, 1989, с. 18].
© Ладыгин Ю.А., 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
135
Выявление автора как творческой личности в художественном тексте непосредственно связано с так называемой «проблемой девиации», проявляющейся в таких сторонах
словесного творчества, как отбор материала,
его обработка в соответствии с художественным методом, находящего свое выражение в
языке. Все элементы аномалии в художественном тексте, как считает Н.Д. Арутюнова, могут выполнять семиотическую функцию приема и подчиняться определенному авторскому
замыслу [Арутюнова, 1987, с. 4].
Создавая свой художественный мир, писатель пользуется языковыми средствами, которые характерны только для него. С их помощью он номинирует вещи, предметы, понятия, а также оценивает и характеризует их,
выявляет их качества, состояния и действия,
показывает отношения и связи, в которых они
находятся. Только через исследование языковой материи произведения, его номинативной
стороны, т. е. соотнесенности языковых элементов с обозначаемыми ими внеязыковыми объектами, можно подойти к объективному пониманию смысла. В этой связи трудно
безоговорочно принять тезис о том, что истолкование текста неизбежно субъективно. Ведь
читатель-интерпретатор имеет дело с реализованной автором системой языка, обладающей коммуникативно-прагматическими свойствами и все фундаментальные функции текста – коммуникативная, когнитивная и эмотивная – находятся в непосредственной связи с деятельностью создателя текста. Автор
вполне сопоставим с «фигурой говорящего»
(субъектом речи), который «составляет главное условие речевой ситуации и является
главной прагматической категорией» [Кравченко, 1995, с. 7]. Более того, автор, проявляющий себя в словесном творчестве, – это не
с абстрактный субъект (как это имеет место в
собственно прагматике с момента появления
понятия иллокутивности высказывания в теории речевых актов), а субъект конкретный, который формирует законы, управляющие художественным текстом. Задача исследователяинтерпретатора заключается в том, чтобы рассмотреть их и выявить информацию «которую
сам читатель без помощи ученого получить не
в состоянии» [Борухов, 1992, с. 24].
Интерпретация текста, становясь комплексной дисциплиной, вовлекает в свою сферу до-
стижения из области других наук, в частности, литературоведения, стилистики и семиотики. Так, М.М. Бахтин придает автору в художественном тексте особое значение, в связи с тем, что он себя там постоянно проявляет
и осуществляет «свою точку зрения не только на рассказчика, на его роль и его язык, но и
на предмет рассказа – точку зрения отличную
от точки зрения рассказчика» [Бахтин, 1975,
с. 127-128]. Создатель французской стилистики Ш. Балли, размышляя об использовании
языка в художественном тексте, отмечал, что
писатель намеренно и сознательно использует языковые средства и всегда в нем имеет место волевой акт» [Bally, 1959, p. 19]. Наличие
авторской воли является, по мнению исследователя, основанием, позволяющим разграничивать стиль и стилистику. «Стилистика» является наукой, изучающей стилистические
аспекты языковой системы, а автор создает в
художественном тексте некую индивидуальную «стилевую систему». Отметим сходную
позицию Ю.Н. Караулова в этом вопросе, который высказывается за расширение объекта
изучения стилистики: с его точки зрения, стилистика непосредственно связана с изучением
языка писателя [Караулов, 1987, с. 26].
Заметим, что ни Ш. Балли, ни Ю.Н. Караулов специально не рассматривали языковую
личность писателя. Балли объясняет это тем,
что интенция автора, будучи всегда интенцией художника, никогда не бывает интенцией
обычного субъекта, который всегда использует свой родной язык спонтанно, поэтому задача читателя художественного текста заключается в том, чтобы исследовать неспонтанный
язык писателя [Bally, 1959, p. 19].
Что касается Ю.Н.Караулова, то исследования образа автора состоят, по его мнению,
из разрозненных наблюдений, и не достигают
уровня верифицируемости [Караулов, 1987,
с. 28]. Относительно верифицируемости следует, однако, иметь в виду, что каждый текст
представляет собой своеобразную семиологическую систему, а новое искусство, как пишет Ю.С. Степанов, «рождает новых семиологов» [Степанов, 2001, с. 29]. Каждая семиотическая система лежит внутри возможностей человеческого восприятия и включает в
плане выражения и в плане содержания только то, что различает человек. Исследователь
ищет ключ к объяснению элементов знаковой
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
136
системы и закономерностей ее функционирования. Положение о том, что знаковая репрезентация является идеализацией материального мира, касается любого языкового продукта, который является графическим отображением «кусочка» действительности [Гальперин, 1981, с. 5].
«Семиотический процесс» в художественном тексте находится исключительно в зависимости от субъекта, с его эмпирическим
опытом и особенностями чувственного познания. Однако в данной связи приходится констатировать, что в большинстве теорий и моделей текста, слабо представлен именно сам
предмет исследования. При исследовании категории автора как субъекта речи следует придерживаться определенной методологической
ориентации, заключающейся в рассмотрении объектов изучения в виде системы, в которой совокупность элементов связана взаимодействием и вследствие этого выступающих как единое целое. Хотелось бы видеть
больше работ, в которых исследовались бы
целостные речевые произведения, а целостность теории рассматривалась бы на целых
текстах. Это усилило бы доказательность выдвигаемых теорий, поскольку, как известно,
порождение виртуальных конструктов в сознании исследователя, чтобы не быть произвольным, должно опираться «на материальное, языковое начало текста» [Щирова, 2007,
с. 144]. Знаковая специфика целостного художественного текста традиционно изучается в
русле эстетической семиотики, поставившей
перед собой цель постичь духовную составляющую поэтического языка, остававшегося до
этого в стороне от внимания структуралистского анализа. Так, согласно Ю.М. Лотману,
художественный текст, являясь одной из языковых форм коммуникации с усложненной
структурой, позволяет передать объем информации недоступный для передачи средствами
элементарной языковой структуры и «данная
информация не может ни существовать, ни
быть передана вне данной структуры» [Лотман, 1970, с. 17].
Изучение принципов действия языка как
средства познания действительности в тексте,
интенсивно осуществляется также в русле
герменевтической парадигмы. Согласно этому
подходу, каждый текст строит свои герменевтемы, подобно тому, как фраза допускает разВестник ИГЛУ, 2012
личный порядок слов, а интерпретацию осуществляет читатель. В этой связи неизбежен
вопрос: обречены ли мы на бесконечное количество интерпретаций в соответствие с нашим подходом к чтению? Среди попыток ответить привлекают внимание работы Умберто Эко, согласно которого в тексте таятся критерии, регулирующие интерпретацию [Эко,
2002]. Это в меньшей степени касается произведений постмодернизма, поскольку их авторы сознательно отвергают всякие правила и
ограничения и стараются отстраняться выработанных предшествующей культурой традиций.
Писатель выступает как личность деятельностная и, созидающая. Характерно, что одним из объектов изучения когнитивной лингвистики становится в настоящее время сознания творца текста. Основу этому положила концепция Э. Гуссерля, для которого предметом феноменологии являлись «многообразные виды смыслоформирования, придания
смысла, понимания смысла, сочетания актов сознания, в которых формируется смысл»
[Гуссерль, 1994, с. 6]. То, что в художественном тексте материал действительности подвергается переработке авторским сознанием,
можно рассматривать как основное свойство
речемыслительных процессов, характерных
для произведений словесного искусства. Речемыслительная деятельность автора может
стать отправным толчком для речемыслительной деятельности получателя, извлекающего
смысл из прочитанного или услышанного.
В данной связи важно подчеркнем, что исследователя (как одного из антропоцентров
коммуникации»), не следует отрывать от автора, в отличие от того, что наблюдается в «читательской» модели текста. Такой подход позволяет глубже исследовать процессы текста
и показать, в частности, как формальные элементы любой фразы включаются в структуру
текста.
Чтобы конкретизировать мысль о том, что
в литературном произведении осуществляется последовательное развертывание конвенциональных систем, участвующих в создании картины мира писателя и соотносящихся с глубинными концептуальными конструкциями, которые возникают в мыслительной
системе автора, охватывающие процессы порождения и восприятия текста, обратимся к
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
137
языковому материалу повести А. Камю «La
chute» («Падение») [Camus, 2006] с целью его
интерпретации. Интерпретация, как уже отмечалось, позволяет осмыслить эстетическую
функцию языка [Новиков, 1983, с. 11], реализуемую с помощью определенных языковых
средств и приемов, привлекаемых авторской
языковой личностью для создания системы
текста, становящейся объектом внимания интерпретатора.
Герой произведения, Кламанс, отказывается от выгодного положения адвоката в Париже
в связи с тем, начинает осознавать свою двуликость, в основе которой лежит трусость. Он
решает переехать из Парижа в Амстердам и
устраивается работать юрисконсультом, оказывая юридические услуги работникам порта.
В повести, кроме того, присутствует безымянный слушатель, напоминающий двойника, который находится рядом с Кламансом, он всегда молчит и ничего не делает. Можно предположить даже, что этот персонаж существует лишь в воображении главного героя.
В тексте косвенно присутствует «Я» писателя, поскольку можно констатировать, что
сам автор мог бы согласиться с мнениями, высказываемыми Кламансом-рассказчиком. В
произведении говорится о проблеме властвующего повсюду зла, воплощаемого в преступлениях, военных конфликтах, в неуверенности отдалившегося от Бога человека перед лицом смерти. Развивается, кроме того, тема превосходства индивидуума над другими, стремления доминировать. Чтобы возвыситься, как
явствует из повести, необходимо осуждать все
вокруг. Особенно заметны в этом плане философы и интеллектуалы. Среди них есть трусы (например, в политике), скрывающие правду. Сам автор имел причины для развития названных тем: после публикации «Бунтующего человека» он стал объектом критики части
интеллигенции за то, что развивал идею освобожденного от иллюзий гуманизма.