close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

2068

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ISSN 1562-1391
ВОПРОСЫ ФИЛОЛОГИИ
№ 1 (25). 2007
ИНСТИТУТ
ИНОСТРАННЫХ
ЯЗЫКОВ
РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ
ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ НАУК
МОСКВА
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
ИНСТИТУТ
ЯЗЫКОЗНАНИЯ
РАН
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ISSN 1562-1391
Journal of Philology
Scientific Journal
№ 1 (25) 2007
Established in 1999
Published thrice a year
Founded by
the Institute of Foreign Languages
Edited jointly with
the Institute of Linguistics of the Russian Academy of Sciences
&
Russian Academy of Linguistics
Editors-in-Chief
E.F. Volodarskaya
Institute
of Foreign Languages
Russian Academy of Linguistics
V.A. Vinogradov
Institute of Linguistics
of the Russian Academy of Sciences
Russian Academy of Linguistics
Deputy Editor-in-Chief
V.Yu. Mikhalchenko
Executive Editors
I.G. Sorokina
T.B. Kryuchkova
Editorial Board
Vyach.Vs. Ivanov, A.B. Kudelin, Yu.S. Stepanov, E.P. Chelyshev, Yu.L. Vorotnikov,
V.M. Alpatov, T.V. Balashova, V.Z. Demyankov, M.I. Isayev, E.S. Kubryakova, M.V. Oreshkina,
M.L. Remnyova, N.N. Semenyuk, I.P. Tarasova, M.Ya. Tsvilling, I.I. Chelysheva, J. Roberts (Great Britain)
Moscow
© Institute of Foreign Languages, 2007
© Institute of Linguistics of the Russian Academy of Sciences, 2007
© Russian Academy of Linguistics, 2007
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ISSN 1562-1391
Вопросы филологии
научный журнал
№ 1 (25) 2007
Основан в 1999 г.
Выходит три раза в год
Учредитель
Институт иностранных языков
Издается совместно с Институтом языкознания
Российской академии наук
и
Российской академией лингвистических наук
Главные редакторы
Э.Ф. Володарская
Институт иностранных языков
Российская академия лингвистических наук
В.А. Виноградов
Институт языкознания РАН
Российская академия лингвистических наук
Заместитель главного редактора
В.Ю. Михальченко
Ответственные секретари
И.Г. Сорокина
Т.Б. Крючкова
Редакционная коллегия
Вяч.Вс. Иванов, А.Б. Куделин, Ю.С. Степанов, Е.П. Челышев, Ю.Л. Воротников,
В.М. Алпатов, Т.В. Балашова, В.З. Демьянков, М.И. Исаев, Е.С. Кубрякова, М.В. Орешкина,
М.Л. Ремнева, Н.Н. Семенюк, И.П. Тарасова, М.Я. Цвиллинг, И.И. Челышева, Дж. Робертс (Великобритания)
Москва
© Институт иностранных языков, 2007
© Институт языкознания Российской академии наук, 2007
© Российская академия лингвистических наук, 2007
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
CONTENTS
No 1 (25) 2007
THEORETICAL PROBLEMS OF LINGUISTICS
Ionova S.V. The Second Representation of the Text: Types of Transformations of the Surface Structure......................................................... 6
Ponomarenko E.V. On the Principles of Synergetic Studies of Speech.......................................................................................................... 14
SOCIOLINGUISTICS. PSYCHOLINGUISTICS
Kryuchkova T.B. Language Variation in Social Linguistic Perspective............................................................................................................ 24
Seagal K.J. On One Fragment of Psycholinguistic Grammar of Coordination................................................................................................. 31
LANGUAGES OF THE PEOPLES OF THE WORLD
Samarina I.V. Monosyllabization Processes in Languages of Mainland Southeast Asia.................................................................................. 41
Skorokhodova E.Yu. The Present Day State of the Functonal-Stylistic System of the Russian Literary Language....................................... 50
Shapoval V.V. On some Errors in Modern Jargon Dictionaries........................................................................................................................ 55
PROBLEMS OF TRANSLATION
Vereščagin E.M. Insistent Attempts to Oust the Cyrill-Methodius Tradition from Mass Editions of the Gospel in Russian.............................. 62
LITERARY STUDIES
Udler I.M. Folk Musical Tradition in the Slave Narratives................................................................................................................................. 76
Shervashidze V.V. Text Techniques and the Problem of «Re-Narration» in the French Novel of the 80s-90s of the 20th Century................. 85
YOUNG SCHOLAR’S TRIBUNE
Guskov S.A. The Theory of Conspiracy in the Works of Jorge Luis Borges.................................................................................................... 91
Skobeleva E.V. The Gothic Heroine – Beautiful… and Horrible?..................................................................................................................... 99
REVIEWS AND BIBLIOGRAPHY
Kenst K. Rec. ad op.: Vasilieva M.V. The Proper Name in the World of the Text. M., 2005. 224 p. Bibliography: p.p. 194–224................... 103
Petrova N.E., Ratsiburskaya L.V. Rec. ad op.: Grachev M.A., Romanova T.V. Speech Culture of a Contemporary Town.
Linguistic Landscape of Nizhni Novgorod. N.Novgorod, 2006. 261 p............................................................................................................. 105
Ufimtseva N.V. Rec. ad op.: Yurieva N.M. The Issues of Speech Ontogenesis: Derivative. Dialogue. Experimental Research.
M., 2006........................................................................................................................................................................................................... 110
SCIENTIFIC LIFE
The Second International Symposium on Field Linguistics (Moscow, October 2006)..................................................................................... 112
The International Scientific Conference “Readings Devoted to A.N. Tikhonov. The Theory of Language. World-building.
Lexicography“ (Elets, November 2006)........................................................................................................................................................... 114
tHE FOURTH INTERNATIONAL SCIENTIFIC CONFERENCE “LANGUAGE, CULTURE AND SOCIETY”. .................................... 118
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Содержание
Номер 1 (25) 2007
Теоретические проблемы лингвистики
Ионова С.В. Вторичная репрезентация текста: виды преобразований поверхностной структуры........................................................... 6
Пономаренко Е.В. О принципах синергетического исследования речевой деятельности...................................................................... 14
СОЦИОЛИНГВИСТИКА. ПСИХОЛИНГВИСТИКА
Крючкова Т.Б. Социолингвистический аспект исследования языковой вариативности.......................................................................... 24
Сигал К.Я. Об одном фрагменте психолингвистической грамматики сочинительной связи.................................................................... 31
ЯЗЫКИ НАРОДОВ МИРА
Cамарина И.В. Процессы моносиллабизации в языках материковой Юго-Восточной Азии................................................................... 41
Скороходова Е.Ю. Современное состояние функционально-стилистической системы русского литературного языка...................... 50
Шаповал В.В. О некоторых ошибках в современных жаргонных словарях.............................................................................................. 55
ПРОБЛЕМЫ ПЕРЕВОДА
Верещагин Е.М. Настойчивые попытки устранить Кирилло-Мефодиевскую традицию из нового массового Евангелия
на русском языке............................................................................................................................................................................................. 62
ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ
Удлер И.М. Фольклорная музыкальная традиция в «невольничьих повествованиях»............................................................................. 76
Шервашидзе В.В. Практика текста и проблема «ренарративизации» во французском романе 80–90-х гг. XX в. ............................... 85
ТРИБУНА МОЛОДОГО УЧЕНОГО
Гуськов С.А. Теория заговора в произведениях Хорхе Луиса Борхеса.................................................................................................... 91
Скобелева Е.В. «Готическая» героиня – прекрасная и... страшная?......................................................................................................... 99
КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ
Хенгст К. Рец. на кн.: Васильева Н.В. Собственное имя в мире текста. М.: Академия гуманитарных исследований, 2005. 224 с.
Библиогр.: с. 194–224. . ................................................................................................................................................................................ 103
Петрова Н.Е., Рацибурская Л.В. Рец. на кн.: Грачев М.А., Романова Т.В. Культура речи современного города. Лингвистический
ландшафт Нижнего Новгорода. Нижний Новгород: Нижегородский государственный лингвистический университет
им. Н.А. Добролюбова, 2006. 261 с. ............................................................................................................................................................ 105
Уфимцева Н.В. Рец. на кн.: Юрьева Н.М. Проблемы речевого онтогенеза: Производное слово. Диалог. Экспериментальные
исследования. М.: ИЯЗ РАН, 2006. ............................................................................................................................................................. 110
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
Второй международный симпозиум по полевой лингвистике (Москва, октябрь 2006 г.)........................................................................ 112
Международная научная конференция «Тихоновские чтения. Теория языка. Словообразование. Лексикография»,
посвященная 75-летию профессора А.Н. Тихонова (Елец, ноябрь 2006 г.)............................................................................................. 114
IV МЕЖДУНАРОДНАЯ НАУЧНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «ЯЗЫК, КУЛЬТУРА, ОБЩЕСТВО».............................................................. 118
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т е о р е т и ч е с к и е п р о б ле м ы л и н г в и с т и к и
Theoretical Problems of Linguistics
----------------------------------◄►◄►◄►----------------------------------С.В. Ионова
©2007
Вторичная репрезентация текста:
виды преобразований поверхностной структуры
Известно, что качество информации, которой обмениваются коммуниканты, в процессе общения изменяется под влиянием многих факторов. Особенно
заметны эти качественные преобразования в условиях
современных информационных обменов, в которых
лингвистической ценностью является уже не цитатное слово (например, библейское) и монологическая
коммуникация с их приближенностью к источнику
правильной мысли [11, 10], а диалог равноправных
участников.
Преобразование исходного сообщения происходит в ситуации его вторичного воспроизведения.
Вторичные явления в языке (вторичные функции, вторичные номинации, вторичная категоризация, вторичные тексты) связаны с более широкими процессами
– производности и вторичной концептуализации информации [1, 79], позволяющими прояснить некоторые принципы, лежащие в основе механизмов понимания. В наиболее отчетливом виде в коммуникации
представлены такие вторичные явления, как готовые
речевые произведения – вторичные тексты (ВТ), созданные на базе текста-источника (ТИ) (другие названия: первичный текст, текст-прототип, прототекст,
текст-основа).
Изложить содержание документа, пересказать его
с иными целями, передать конспективно или тезисно,
выделить главное, правильно сформулировать заголовок и аннотацию к статье, составить резюме и т.д. – все
эти умения входят в коммуникативную компетенцию
современного человека, однако даже высокая профессиональная компетенция автора не может обеспечить
абсолютной тождественности повторно воспроизводимого материала содержанию исходного сообщения. Данная особенность связана с фундаментальным
свойством ВТ – аппроксимацией их содержания по
отношению к тексту-прототипу. Будучи носителем
неточного, приблизительного знания, ВТ являются
способом интерпретации информации, ее адаптации
к новым условиям коммуникации, а также средством
манипуляции сознанием читателей. Именно поэтому
способы вторичной репрезентации содержания сообИоНОВА Светлана Валентиновна – кандидат филологических наук,
доцент, докторант кафедры языкознания Волгоградского государ­
ственного педагогического университета.
щения являются актуальным лингвистическим объектом, требующим изучения.
Преобразования, характерные для вторичных речевых произведений, могут затрагивать разные уровни
текста – от поверхностного (уровня репрезентации) до
глубинного, смыслового (уровни концептуализации и
категоризации) [7, 37–38]. Вторичная репрезентация
сообщения связана с преобразованием поверхностной
структуры текста-сообщения, которое является отражением изменений, происходящих на его глубинном
уровне.
Для текстов подобного типа характерна асимметрия таких характеристик, как формальное тождество/различие и коммуникативная точность/неточность.
Степень аппроксимации текстового содержания
варьируется от минимальной (при буквальном воспроизведении текста) до максимальной (в текстахпародиях, манипулятивных текстах). Так, процесс
переписывания (самая точная форма внутрикодового
воспроизведения текста) характеризуется как разновидность деривационной деятельности, а созданный
вариант данного речевого произведения – как производный текст [4]. Примеры такого рода мы находим
в древних рукописях, где в процессе переписывания
летописных текстов автор создает их новую проекцию, а полученные варианты летописных произведений нельзя назвать абсолютной копией текста-основы. Приблизительность характерна также для текстов, представляемых в иной реализации. Так, запись
в письменной форме устного речевого произведения
(под диктовку) характеризуется потерей многих компонентов, свойственных исходному устному тексту
(интонации, логических и эмоциональных выделений
и др.), и такая редукция является способом преобразования одновременно «материальной» и «функционально-семантической стороны исходного текста»
[4]. В текстах репродуктивного типа (изложение «по
памяти») степень аппроксимации содержания производного текста многократно возрастает [6]. Еще более
высокая степень неточности воспроизведения исходного текста характерна для межкодовых преобразований его вербальной формы в невербальную (или
в обратном направлении). Все названные выше случаи доминирования различия над тождеством можно
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С.В. ИОНОВА. Вторичная репрезентация текста: виды преобразований поверхностной структуры
рассматривать как проявления естественных законов
коммуникации, связанных с природой психических
механизмов человеческого восприятия и с природой
текста как знакового образования. Напротив, сохранение практически полного тождества высказывания
при его вторичном воспроизведении является скорее
исключением, чем правилом, в условиях реального
общения, и в коммуникативном отношении формально нетождественные высказывания воспринимаются
как более точные и естественные.
Пример 1
А: Известно, что еще в детстве Вы записались в
секцию баскетбола спортклуба «Кировец»…
Б: Да. Когда-то меня записали в баскетбольную
секцию «Кировца», это и определило мою жизнь…
А: Параллельно Вы учились в техническом вузе?
Б: Моя мама настояла, чтобы я поступил в
Ленинградский механический институт, знаменитый
Военмех… (Новости спорта. 2003. № 7–8).
В данном примере видно, что в содержательном
отношении реплики диалога являются относительно
тождественными, хотя поверхностная структура высказываний существенно различается: ответные реплики представляют собой результат преобразования
отвечающим высказываний журналиста. В процессе
порождения ответного высказывания интервьюируемый стремился к тому, чтобы оно в максимальной
степени соответствовало смыслу вопроса, но даже в
этом случае абсолютное формальное тождество реплик диалога не сохраняется.
В истории лингвистики накоплен большой опыт
изучения языковых преобразований. Разработка
трансформационных методик как путей исчисления
системных вариантов данной языковой единицы (см.,
например, модели З. Харриса, Н. Хомского и других
представителей школы дескриптивной лингвистики, П. Адамца и других представителей Пражской
лингвистической школы, Ю.Д. Апресяна и ученых
Московской лингвистической школы семантического
анализа) дала возможность лингвистам описать многообразные варианты представления содержания при
помощи ограниченного числа моделей, или образцов,
типичных для разных языков. К ним в первую очередь
можно отнести синтаксические трансформации без
изменения лексического наполнения высказывания,
выявленные представителями школ структурной линг­
вистики в первой половине ХХ в., и синтаксические
трансформации с изменением лексического наполнения, которые стали объектом рассмотрения лингвистики конца ХХ в. [2, 31–36].
Обобщая сделанное в этой области предшественниками и учитывая потребности современной коммуникативной лингвистики, В.Г. Гак предложил типологию языковых преобразований, построенную на
основе развертывания разных видов языковых моделей: структурной – семантической – ситуационной [3,
305]. Изучение закономерностей соотношения между
лексико-грамматической структурой высказывания и
структурой обозначаемого им отрезка действительности (ситуации) сегодня является не только теоретически значимым, но и практически востребованным
в качестве рекомендаций совершенствования тактик
межличностной и массовой коммуникации, а также
межкультурного общения.
Тексты вторичной репрезентации (вторичные тексты) представляются удобным материалом для наблюдения, так как одним из важнейших качеств их является обязательное наличие определенного прототипа
– первичного текста, или прототекста, с которым ВТ
находится в тесной связи и на основе которого строится [1]. Интертекстуальное соотнесение формы ВТ
и ТИ делает возможным наблюдение над процессом
порождения речевого произведения, позволяет раскрыть механизмы деятельности активного языкового
сознания личности, выявить вариативные способы
репрезентации заданного содержания.
В качестве инструмента для анализа в нашем исследовании использовалась так называемая маркированная интертекстуальность, т.е. намеренная тематизация взаимодействия между двумя текстами, делающая его видимым для читателя с помощью особых
формальных средств [15; 13]. Материалом для исследования послужили тексты разных жанров (художест­
венные произведения малых форм, юридические тексты, научные и газетно-публицистические статьи) и
их разножанровые производные формы (подробное
изложение, краткое изложение, имитации (пародии,
переложения, подражания), тексты-адаптации).
Процедура исследования включала в себя три этапа анализа: выявление точных соответствий единиц
ТИ и ВТ; определение неточных соответствий единиц
ТИ и ВТ; установление видов неадекватных замен
(искажений) единиц текста.
П е р в ы й э т а п – нахождение совпадений единиц поверхностной структуры ТИ и производного
текста. В результате сканирования поверхностной
структуры всего массива исследуемых текстов был
установлен верхний и нижний порог совпадений единиц ТИ и ВТ. Нижним порогом совпадений стал показатель 9 % (меньше данной цифры ни один из вариантов сканируемых текстов не показал), верхний порог
– 82 % (максимальное число совпадений в наиболее
приближенных к оригиналу вариантах вторичных
текстов (такие формы вторичного воспроизведения
текстов, как переписывание и диктант, в анализе не
учитывались)). Совпадения исчислялись исходя из количества повторов корневых морфем слов и составляющих компонентов предикативных единиц. Данный
вид совпадений (буквальные повторы) можно назвать
точными соответствиями.
Среди точных повторов мы выделили фразовые и
лексические соответствия. Усредненное количество
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
теоретические проблемы лингвистики
фразовых соответствий (которые были представлены
совпадающими предикативными единицами и сочетаниями слов), составило 39 % текстов, усредненное
количество лексических совпадений составило 53 %
от числа значимых единиц текста. Расхождения в
представленных данных здесь варьировались во ВТ
разных жанровых форм (см. табл. 1).
– экзолексикой [10, 159], а не единицами, извлеченными из ТИ, поэтому число точных совпадений в таких
текстах резко сокращается.
Большой процент фразовых и лексических совпадений характерен для имитационных текстов, направленных на сохранение единиц поверхностной
структуры ТИ, которое обеспечивает узнавание тек-
Количественные показатели совпадений в ТИ и ВТ
№ п/п
1
2
Вид
соответствия
Лексические
соответствия
Фразовые
соответствия
Таблица 1
Виды вторичных текстов, %
В среднем, %
краткое
изложение
подробное
изложение
текстыадаптации
имитационные
тексты
53
38
61
41
71
39
19
49
36
52
Как видно из таблицы, минимальный процент фразовых и лексических совпадений характерен для текстов краткого изложения ТИ (краткий пересказ, аннотация), целью которых является вычленение и представление смысла исходного речевого произведения.
Пример 2
…Вообще информация – это «скоропортящийся
продукт», ее «меньше всего можно уподобить вину,
у которого в процессе старения улучшаются качества
и аромат». Часто много ценных сведений «умирает» в
связи с тем, что они дошли до адресата с опозданием.
(…) Понятие информации здесь рассматривается с
точки зрения ее временной организации. Выделяются
параметры и виды информации, критерии оценки
ее достоверности и актуальности… (Столяров И.М.
Математика и кибернетика в управлении. М., 1983).
В первом фрагменте из текста книги информация
представлена образно, данный способ репрезентации
информации используется в тексте наряду с понятийным. В тексте аннотации к книге (второй отрывок)
информация представлена только понятийно, языковые средства реализации заданного содержания
можно рассматривать как «внешние» по отношению
к средствам языка ТИ. По мнению А.И. Новикова,
вычленение концептуального содержания текста и
представление его в сжатой форме сопровождается
переходом реципиентов текста на особый метаязык,
или «смысловой код» [10, 160], при помощи которого
устанавливается значимость текста как социальноречевого явления. В этом случае автор нового текста
занимает метапозицию по отношению к первичному
тексту и рассматривает его содержание в терминах
более широкой структуры (интертекстового простран­
ства, социального пространства, пространства культуры). Этот процесс маркируется на языковом уровне использованием во ВТ лексики, которая является
«внешней» по отношению к единицам текста-основы
ста-прототипа как обязательное условие адекватного
восприятия имитационного текста (см., например,
текст пародии-стилизации на язык прозы и поэзии
А. Вознесенского).
Пример 3
Когда я включаюсь, во мне закипают пузыри вдохновения. Моя голова кружится. В ней, как в магнитофоне, раскручиваются голоса Асеева, Бажова, Лорки,
Межелайтиса, Кафки, Джойса, Джоуля и Ленца, раннего Ломоносова и позднего Лавуазье. Мой нейлоновый свитер по ночам бредит целлюлозой. Спасибо
ему!.. Современный стих – на полупроводниках. Он
из антивещества. Спасибо вам, памятник Владимиру
Маяковскому!.. (Л. Лазарев, С. Рассадин, Б. Сарнов).
Для произведений подобного типа характерно
формирование языковой ткани ВТ преимущественно
средствами языка, «извлеченными» из текстов-источников. Таким образом, процент фразовых и лексических совпадений во ВТ и ТИ является достаточно
высоким.
С точки зрения частеречной характеристики единиц, представленных в тексте-источнике и его вторичных вариантах, наиболее показательными представляются глагольные, номинативные лексемы и определители (имена прилагательные), отражающие процессы
тематизации и предикации, протекающие во ВТ. По
нашим данным, процесс преобразования текста при
его вторичной репрезентации не оставляет без изменения характеристики составляющих его языковых
единиц. Однако говорить об определенной тенденции в употреблении какой-либо категории языковых
знаков (тенденции к номинативности, тенденции к
вербальности или признаковости) здесь не представляется возможным. Как показывают результаты количественного анализа, динамика частеречных замен
в условиях преобразований «первичный текст – вторичный текст» не нарушает баланса количественных
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С.В. ИОНОВА. Вторичная репрезентация текста: виды преобразований поверхностной структуры
данных, и использование слов названных разрядов с
незначительными отклонениями соответствует данным, характеризующим текст-источник (табл. 2).
грамматических разрядов в ТИ и ВТ в производном
тексте используется значительный процент новых
лексем по сравнению с единицами ТИ. Выявление их
Таблица 2
Динамика лексических замен в условиях вторичной репрезентации текста
(грамматические характеристики)
№п/п
Грамматическая характеристика
лексемы
Текстисточник,
%
1
Действия, процессы, состояния
(глаголы, деепричастия)
2
3
Наименования (имена
существительные, личные
местоимения)
Признаки (имена
прилагательные, причастия,
определительные,
относительные, указательные
местоимения, порядковые
числительные)
Виды вторичных текстов, %
краткое
изложение
подробное
изложение
текстыадаптации
имитационные
тексты
10–28
14
29
23
21
41–48
44
46
48
9–26
10
28
24
В табл. 2 третья графа «Текст-источник» содержит
цифровые показатели, обозначающие диапазон использования данной единицы, характерный для всего
массива проанализированных текстов-источников. В
графе «Виды вторичных текстов» указаны усредненные данные, обозначающие процент данных единиц
по отношению к другим единицам поверхностного
уровня ВТ разного типа. Количество несовпадений в
употреблении единиц поверхностной структуры ТИ и
ВТ (например, высокий процент использования прилагательных в процессе адаптации речевого произведения и в имитационных текстах, а также более частотное употребление глагольной лексики в процессе
подробного пересказа текста) являются незначительными и в целом соответствуют лексическому составу
текста-источника. Однако, как видно из таблицы, перераспределение данных здесь происходит таким образом, что в одних ВТ представлен практически минимальный уровень активности единицы указанного
диапазона употребления, в других – максимальный
(и даже превышающий эти цифры) уровень. В целом
количественный анализ позволяет констатировать,
что структура поверхностного уровня ВТ формируется с опорой на элементы ТИ (как отмечалось выше,
минимальный уровень составляет 9 %). Данное обстоятельство обеспечивает выполнение одного из основных условий существования ВТ – обязательного
соотнесения его с текстом-прототипом.
В т о р о й э т а п исследования – выявление
типов несоответствия единиц ТИ и ВТ. Содержательный анализ лексических единиц показал, что при сохранении количественного баланса лексем указанных
46
25
специфики составляет основу второго этапа нашего
исследования.
Известно, что, в отличие от грамматических трансформаций, преобразования, происходящие на поверх­
ностном уровне текста, несводимы к линейным перестановкам и однозначным структурным моделям.
Число способов репрезентации элементов ситуации
здесь многократно увеличивается в связи с неисчерпаемостью интенций автора и коммуникативных ситуаций порождения текста. Преобразования коммуникативных единиц основываются на таких свойствах,
которые не выражены или слабо выражены на уровне
других единиц языка (способность к развертыванию
и свертыванию), и далеко не все содержательные элементы находят свое выражение в элементах поверхностной структуры текста [9, 31]. Будучи производимой единицей, текст (высказывание) создается всякий
раз как новое структурное единство из разрозненных
компонентов глубинного уровня (см. экспериментальные исследования Н.И. Жинкина, А.А. Леонтьева,
А.И. Новикова, Л.Н. Мурзина и А.С. Штерн). В результате этой работы выстраивается такая структура,
где одно формальное предложение текста включает в
себя имплицитно несколько глубинных предложений
(несколько ситуаций или ее фрагментов), что является
результатом действия закона контаминации как одной
из основ динамики текстопостроения [9, 37]. Таким
образом, текстовые модели всегда содержательны (являются отражением представления говорящего об отражаемой ситуации), более того, они ориентированы
на смысл, что для организации единиц других уровней не характерно [10, 179–180].
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
10
теоретические проблемы лингвистики
Несовпадения в использовании единиц поверхностного уровня ТИ и ВТ, обусловленные глубинными механизмами текстообразования и основными
законами текстопостроения, должны быть отнесены к
видам неточных соответствий. При отсутствии формального тождества данные единицы все же должны
рассматриваться как функционально родственные,
соотнесенные друг с другом парадигматически. При
анализе соответствий/несоответствий единиц поверхностного уровня ТИ и ВТ они выполняют роль интертекстуальных знаков, маркеров совпадающих единиц
текстов.
В качестве интертекстуальных знаков вслед за
Л.Н. Мурзиным, А.С. Штерн [9] и В.Б. Смиренским
[13] в нашем исследовании рассматривались следу­
ющие единицы разных уровней: а) знаки, соотносимые с предикативными единицами; б) знаки, соотносимые со словосочетанием или лексемой; в) лексикопарадигматический вариант (синонимы, гипонимы,
противопоставления и корреляты); а также г) такие
«синонимические» замены, которые характеризуют
динамику текстопостроения – гиперонимы и местоименные замены. Первые два вида знаков могут быть
связаны как с неточными, так и с точными соответ­
ствиями лексической или синтаксической единицы в
тексте-источнике и его вторичном варианте (указанные цифры процентов совпадений касались отчасти
этих видов совпадений). Остальные интертекстуальные знаки являются показателями неточных соответ­
ствий.
Существует значительное число работ, в которых
выявляется зависимость элементов поверхностной
структуры текста от глубинных механизмов его образования. Так, в исследовании А.С. Затонской устанавливается связь между характером используемых синтаксических конструкций и степенью соответствия
уровней осведомленности автора и потенциальных
адресатов текста. На основе экспериментальных данных показано, что при адаптации текста к условиям
его восприятия менее осведомленным читателем, чем
сам автор, прибегают к использованию более развернутых синтаксических конструкций; в тех случаях, когда текст адресуется читателю высокой степени осведомленности, в нем превалируют свернутые
структуры [5, 34]. Следует заметить, что свертывание
синтаксических конструкций всегда сопровождается изменением их лексического наполнения, и такие
преобразования являются предметом особого внимания лингвистов, поскольку они значимы не только для
изучения семантической динамики языка, но и для
практики коммуникации.
По нашим данным, наиболее частотными видами
лексических замен являются гиперо-гипонимические
соответствия и лексические замены, основанные на
отношениях «часть – целое».
Пример 4
«Правила игры» Михаила Зурабова меняются каждую неделю (Выборнов А. // Известия. 2005. № 27).
Правительство в очередной раз изменило правила
накопления пенсии для самых активных и хорошо зарабатывающих россиян (Шохина А. // Известия. 2005.
№ 30).
Как видно из данных примеров, структурно-семантическая модель выбранных автором конструкций акцентирует разные виды информации (см. рематический компонент актуального членения данных
предложений), допускает такие виды лексических
замен, в которых происходит расширение объема понятий (Михаил Зурабов – правительство) и сужение
понятия («правила игры» – правила накопления пенсии). При повторном воспроизведении сообщения сохранение коммуникативного и смыслового тождества
текста-прототипа и его производной формы обеспечивается способностью автора вторичного речевого
произведения подобрать адекватные варианты лексических замен.
К числу неточных замен, искажающих содержание
ТИ, относится использование во ВТ лексем с оценочной составляющей, отличающейся от соответству­
ющей характеристики лексемы ТИ. Примером текстов
подобного типа может служить фрагмент юмористического рассказа, моделирующего разные варианты
отношения говорящего к выступлению национальной
сборной по футболу на одном из чемпионатов мира в
случае успеха и в случае провала.
Пример 5
а) Капитан о товарищах и о себе
Победу ковали все. Прежде всего тренерская группа. Эти люди скромные, но требовательные и справедливые. Всегда внушали нам веру в нашу победу.
Никогда не заставляли нарушать режим. Это они подвели нас к пику спортивной формы.
б) Бывший капитан о бывших товарищах и о себе
Виноваты все. Прежде всего тренеры. Не скромные, не требовательные, не справедливые. Никогда не
верили в победу. Того, кто не нарушал режим, грозились отчислить (Арканов А. Мы люди принципиальные // Золотая серия юмора. М., 1999. С. 167, 170).
Разновидностью замен, основанных на изменении
оценочной составляющей ключевых лексем, является использование эмоционально нейтральных единиц
вместо эмоционально маркированных (или их обратного соотношения).
Пример 6
Ввоз мяса из Европы в Россию приостановлен
(Известия. 2005. № 14).
Европейской мясной индустрии нанесли сокрушительный удар (Известия. 2005. № 13).
Семантические преобразования (мясо – мясная
индустрия; ввоз приостановлен – нанесли сокруши-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С.В. ИОНОВА. Вторичная репрезентация текста: виды преобразований поверхностной структуры
тельный удар) здесь не носят характера синонимических повторов, они отсылают к разным предметным
ситуациям (ввоз мяса как единичный акт и как часть
европейской экономической политики; приостановка
действия как фиксация факта и разрушение планов
конкурентов сокрушительным ударом как событие) и
имеют различное оценочное наполнение. Часто такая
замена изменяет или искажает содержание исходной
единицы, и в таких случаях формальное выстраивание высказывания идет в соответствии с иной содержательной программой. Таким образом, среди выделенных типов соответствий можно установить случаи
адекватных и неадекватных замен. Под неадекватными понимаются такие формальные замены, которые
маркируют явные содержательные (семантические и
прагматические) расхождения с соответствующими
единицами в тексте-источнике.
Т р е т и й э т а п исследования касался анализа
значимых несоответствий, или собственно типов аппроксимации в текстах вторичной репрезентации.
В качестве единиц наблюдения здесь нами использовались ключевые слова текста, их набор и способы
выражения в первичном и вторичном текстах. Было
выявлено три типа несовпадений, касающихся способов выражении и степени представленности ключевых слов текста как организаторов его содержательного и формального пространства: а) элиминация
– намеренное исключение во ВТ некоторых ключевых
слов и соответствующей им области текста, представленных в ТИ; б) амплификация – значимые приращения к перечню ключевых слов ТИ за счет выделения
новых смысловых точек во ВТ; в) субституция – замена ключевых единиц первичного текста другими
единицами с целью актуализации релевантных в данной ситуации признаков.
Как показывают многочисленные исследования
ученых, процесс осознания (понимания) текста и по­
строения его ментальной проекции сопровождается
компрессией содержания. Способность к свертыванию и развертыванию содержания является фундаментальным свойством текста, рассматриваемого в
динамическом аспекте – в аспекте его порождения и
понимания. В результате действия компрессии текста рождаются особые образования – неразвернутые
формы первичного речевого произведения. По словам
Л.В. Сахарного, эти новые формы являются своеобразными перифразами исходного текста, результатом
его перекодирования, независимо от того, был ли вторичный текст создан самим автором или другой языковой личностью [12, 224]. Компрессия текста на данном этапе когнитивной обработки текста соответствует идее «внутреннего» предиката, «внутреннего слова», где выделяемые единицы являются квазизнаками, обозначением условной ситуации, своеобразным
кодом, который должен быть дешифрован читателем
при помощи автора текста [8, 61].
11
Примером свернутой формы текста могут служить
различного рода конспекты, тезисы, записи, сделанные на основе ТИ. Подобные действия характерны для
составления некоторых видов аннотаций к статьям и
развернутых подзаголовков, представляющих собой
набор ключевых слов, которые в обычных условиях
«растворены» в тексте, а в новом коммуникативном
статусе вынесены в предтекст, представляя его смысловые узлы. В качестве примеров адекватного представления содержания ТИ посредством его ключевых
слов можно рассматривать фрагменты текстов аннотаций, которые в полной мере передают объем содержания ТИ во ВТ.
Пример 7
С чего начинается Родина?
Размышления о патриотизме. Картинки в твоем
букваре. Война. Поколение победителей. Долги наши.
«Правды» о войне: генеральская, окопная, журналистская, писательская, экранная. Немецкое кладбище в Россошках. Парадоксы «исторической» памяти
(Максюта Н. Вопросы задает жизнь // Отчий край.
2005. № 3. С.158).
Пример 8
Встречи с функциями и графиками (Предисловие)
(…) Встречи с графиками – это темы, связанные с тем или иным приложением графиков функ­
ций. Встреча первая: Основные понятия и определения; встреча вторая: Преобразования графиков; встреча третья: Рисуем окружности; встреча
четвертая: Графические фантазии; встреча пятая:
Графическое исследование уравнений; встреча шестая: Исследование решений геометрических задач
(Тихонова Л., Подшивалова Л. Встречи с функциями и
графиками. Предисловие // Математика. 2001. С. 26).
Первый тип выявленных нами несоответствий
– элиминация – связан с некорректным относительно ТИ (хотя и соответствующим коммуникативной
ситуации вторичной репрезентации его содержания)
воспроизведением ключевых точек концептуального
содержания первичного текста с прилегающей к ним
содержательной областью. Данная особенность соответствует нормам ВТ и сопровождается таким процессом, как уменьшение числа концептуальных точек
содержания текста, что связано с действием двух видов причин: а) вхождением более частных текстообразующих концептов в более общие, б) устранением
некоторых опорных точек содержания текста как неактуальных в новой ситуации репрезентации текста.
Вторая особенность построения ВТ характеризует
написание, например, таких текстов, как выборочное
изложение материала, некоторые виды конспектов,
рефератов.
Пример 9
Принцип 2. Ребенку законом и другими средствами
должна быть обеспечена специальная защита (статья
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
12
теоретические проблемы лингвистики
19) и предоставлены возможности и благоприятные
условия, которые позволяли бы ему развиваться физически, умственно (статья 23), нравственно, духовно (статья 29) и в социальном отношении (статья 26)
здоровым и нормальным путем и в условиях свободы
и достоинства (статья 32). При издании с этой целью
законов главным соображением является наилучшее обеспечение интересов ребенка (Декларация
прав ребенка. Конвенция о правах ребенка. М.:
Педагогическое общество России, 2005).
Второй тип несоответствий – амплификация
– связан с действием механизмов распредмечивания
текстообразующих концептов с использованием дополнительных способов концептуализации содержания, а также с приращением ТИ, введением новых
структурных элементов текста, основанных на репрезентации новых концептов (многообразные виды
дописываний, текстов-продолжений). Вторичное воспроизведение содержания текста понимается как развертывание содержания ключевых концептов, представленных ключевыми словами, распредмечивание
смысла его опорных компонентов путем экспликации
скрытого в них содержания привычными для автора
(или уместными в данном случае) средствами языка. Развертывание текста представляет собой результат вычленения и вербализации свойств и признаков
предметов изображаемой ситуации, представленных
в них имплицитно. В отличие от лексической номинации с кодифицированным в ней набором характеристик предмета, положенных в основу формы и значения слова, отражение одной и той же предметной
ситуации в тексте – это всегда творческий процесс,
результатом которого является порождение разных,
чаще всего уникальных речевых произведений, соответствующих коммуникативным установкам автора и его языковой компетенции. Данное положение
можно проиллюстрировать примером развертывания
концептуального содержания одноименных текстов
путем восстановления наборов их ключевых слов.
Сопоставив характер развертывания содержания
совпадающих по форме заголовков (как свернутого
содержания) разных произведений, можно выявить
принципы отбора автором объектов отражения и их
признаков, которые составляют специфику и смысловое единство анализируемых речевых произведений.
П р и м е р 10
А. Платонов «Сокровенный человек»
Сирота, странник, умелец, мастер, герой, юродивый, вредитель, «природный дурак», стыд, страх,
неверие, вера, тайна, беззащитность, сердечность,
чув­ствительность, душевная маята, бескорыстная
любовь, сердечное дело (Корниенко Н. Свет платонов­
ского творчества // Платонов А. Сокровенный человек. М., 1991. С. 3–20).
В. Макеев «Сокровенный человек»
Поэт Дона, рыбарь, певец казачьей природы, дон-
ская душа, казачий прозаик, любовь, простодушие,
непосредственность, смелость, грубоватая, но родниковая душа, неприкаянность, (жилось) постыло, одиноко (Макеев В. Сокровенный человек // Отчий край.
2003. № 3. С. 55–59).
В качестве видов ВТ, в которых используются
амплификативные способы представления содержания, можно назвать учебные (адаптированные)
тексты, комментарии, интерпретации, пародии и др.
Например, при расширительном толковании юридического текста используются разного рода гипертекстовые ссылки, которые дополняют концептуальные
положения статей закона теоретически обоснованной
новой информацией (см., например, комментарий к
ст. 4 Федерального закона «О порядке освещения деятельности государственной власти в государственных средствах массовой информации» в виде списков
допустимых и закрытых для освещения в СМИ мероприятий).
Использование дополнительных способов концептуализации содержания, которое является закономерным проявлением механизмов вторичного текстообразования, также обусловливает амплификацию содержательных компонентов ВТ. Так, в тексте одного
из докладов, опубликованных в сборнике материалов
научной конференции, основной тезис (смысловое
содержание) сообщения представлен разными способами: а) в свернутой форме (в виде заголовка), б) по­
средством образа в эпиграфе, в) в развернутом тексте
понятийно.
П р и м е р 11
О функциональной интерпретации метакоммуникаций.
Но я, любя, был глуп и нем (А.С. Пушкин «Евгений
Онегин»).
Как отмечают исследователи, одной из проблем
коммуникации в современных западных обществах
является алекситимия – неспособность выражать
чувства словами… (Буторина Е.П. О функциональной интерпретации метакоммуникаций // Понимание
в коммуникации. М., 2005. С. 9).
Субституция как тип несоответствий, появля­
ющихся в ходе вторичной репрезентации текста, рассматривается нами как результат интерпретирующей
деятельности автора ВТ, актуализации определенных
содержательных компонентов текста, соответству­
ющих новым коммуникативным задачам.
П р и м е р 12
Дьявол ХХI века
Всемирная паутина меняет геном человека, утверждают ученые (Лит. газ. 2005. № 44).
П р и м е р 13
Узы Гименея под запретом!
Брак, замужество, а также все сопутствующие
этому приятности вроде марша Мендельсона, белой
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С.В. ИОНОВА. Вторичная репрезентация текста: виды преобразований поверхностной структуры
фаты и свадьбы могут отменить! (Лиза. 2005. № 44).
Следует отметить, что в статьях, которые предваряются данными свернутыми формами представления
содержания, речь идет о названных проблемах, однако
в первом случае рассказывается об одной из гипотез,
которая находится в стадии обсуждения, а во втором
случае говорится лишь о пункте предвыборной программы политической партии феминисток Швеции.
Данные содержательные компоненты находятся на
периферии смысловых полей указанных текстов, в
то время как в заголовках к данным публикациям и
в преамбулах к ним факультативная информация выносится в сильную позицию и формирует смысловой
центр этих свернутых текстов. Свертывание содержания в текстах-преамбулах такого типа произведено не в соответствии с законами текстообразования
и адекватного представления структуры содержания
текста-основы, а по законам эмоционального воздей­
ствия [14]. Существенные в информационном плане
элементы в данном случае редуцируются или теряют
актуальность, а периферийные элементы выступают
в качестве ключевых. Вследствие такой подстановки
структура содержания ТИ предстает в несвойственной ей, искаженной форме.
В качестве особого случая субституции следует
рассматривать некоторые виды имитационных текстов (подражания, переложения). Семасиологическая
модель построения таких текстов основывается на
использовании готовой ткани ТИ. Преобразование
поверхностной структуры ТИ происходит за счет
использования новых лексических единиц на месте
ключевых слов первичного текста (см., например,
текст кулинарного рецепта с характерными для него
жанровыми, языковыми и стилистическими особенностями и ВТ).
П р и м е р 14
Кулинарный рецепт «Индюшка с фруктами»
Возьмите тушку молодой индюшки. Тщательно вымойте и подсушите. Натрите мясо солью и перцем, полейте его апельсиновым соком и поставьте в духовку…
Рецепт приготовления ребенка ко сну
Возьмите молодого ребенка – не более 15 кг.
Тщательно смойте с него грязь в теплой воде. Заверните
чистое тельце в пижаму и слегка прижмите к себе…
(Рыкова О.А. Метафора-текст как способ представления манипулятивной функции текста. Курск, 2003).
Создавая текст переложения или подражания, автор целенаправленно изменяет ткань текста-основы,
создавая новую предметную ситуацию. Характер
субститутов (инновационных элементов) обусловлен смысловыми преобразованиями, основанными
на отношениях сопоставления, противопоставления,
сходства, смежности, аналогии, отрицания, совместимости, несовместимости выбранных для этого объектов.
13
В отличие от ВТ, основанных на процессах переработки смыслового содержания текста и преобразования его поверхностной структуры средствами
экзолексики (авторских привнесений), в текстах переложений и подражаний поверхностная структура
формируется преимущественно с помощью средств,
извлеченных из ТИ, поэтому процент фразовых и лексических совпадений здесь достаточно большой (см.
табл. 1), а несовпадающие элементы часто выступают
как неорганизованное множество единиц текста.
Наш анализ показал, что поверхностная структура
сообщения содержит не только лингвистические маркеры стандартных содержательных элементов текста, но и показатели его смысловой специфики. Как
свидетельствуют наши наблюдения, в процессе вторичного текстообразования и использования новой
стратегии развертывания текста сообщение не только теряет часть содержания, но и, обрастая новыми
деталями, получая новые ассоциативные импульсы и
эмоциональные характеристики, приобретает новое
качество, иногда далеко не соответствующее первоначальному.
В связи с введением коммуникативной координаты исследования структуры текстов изменяется само
понимание языковой (текстовой) точности. На основе приведенных фактов можно говорить о том, что
аппроксимация содержания является естественным
свойством вторичного текста. Приблизительность
выражения не нарушает равновесия тождества и различия, в равной степени присущих производным речевым произведениям, если преобразования текста
связаны с выбором наиболее приемлемой для него
формы, соответствующей новым коммуникативным
условиям. В тех случаях, когда формальные изменения (поверхностного уровня текста) отражаются на
характере содержательных компонентов текста (единицах когнитивного уровня), происходит закономерная трансформация или искажение сообщения.
Литература
1. Болдырев Н.Н., Бабина Л.В. Вторичная репрезентация
как особый тип представления знаний в языке // Филол. науки.
2004. № 2. С. 79–86.
2. Васильев Л.М. Методы современной лингвистики. Уфа,
1997.
3. Гак В.Г. Языковые преобразования. М., 1998. С. 302–
305.
4. Голев Н.Д., Сайкова Н.В. К основаниям деривационной
интерпретации вторичных текстов // Языковое бытие человека и этноса: психолингвистические и когнитивные аспекты.
Вып. 3. Барнаул, 2001. С. 20–27.
5. Затонская А.С. Объективный прагмалингвистический
эксперимент (на материале философской работы Л. Шестова
«Апофеоз беспочвенности») // Филол. вестн. Рост. гос. ун-та.
2004. № 3. С. 33–37.
6. Ионова С.В. Формирование смысловой доминанты вторичного текста // Вестн. Волгогр. гос. ун-та. Сер. 2:
Языкознание. Волгоград, 2002. Вып. 2. С. 68–69.
7. Ионова С.В. Аппроксимация содержания как основное
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
14
теоретические проблемы лингвистики
свойство вторичных текстов // Вестн. Волгогр. гос. ун-та. Сер.
2: Языкознание. Волгоград, 2005. Вып. 4. С. 33–38.
8. Манаенко Г.Н. Предикация, предикативность и пропозиция в аспекте «информационного» осложнения предложения //
Филол. науки. 2004. № 2. С. 61– 68.
9. Мурзин Л.Н., Штерн А.С. Текст и его восприятие.
Свердловск, 1991.
10. Новиков А.И. Доминантность и транспозиция в процессе осмысления текста // Прикладное языкознание. М., 2002.
С. 155–181.
11. Почепцов Г.Г. Теория коммуникации. М.; Киев, 2003.
12. Сахарный Л.В. Тексты-примитивы и закономерности
их порождения // Человеческий фактор в языке: Язык и порождение речи. М., 1991.
13. Смиренский В.Б. Поэзия интертекста и глубина гипертекста // http://www.dialog-21.ru/ Archive/ 2003/ Smirenskij.
htm.
14. Шаховский В.И., Сорокин Ю.А., Томашева И.В. Текст и
его когнитивно-эмотивные метаморфозы (межкультурное понимание и лингвоэкология). Волгоград, 1998.
15. Lachmann R. Dialogizitat. München, 1982.
THE SECOND PRESENTATION OF THE TEXT: TYPES OF TRANSFORMATIONS
OF THE SURFACE STRUCTURE
S.V. Ionova
Summary
The subject-matter of the paper is text transformation, namely the types of transformations the initial text undergoes in its second
presentation. The research carried out by the author elicited the types of transformations of the text’s surface structure. On the material of
the texts created on the basis of some initial texts the mechanisms of producing the second texts are shown.
------- ♦♦♦♦
♦♦
♦♦
♦♦
♦♦ ------Е.В. Пономаренко
©2007
О принципах синергетического исследования речевой деятельности
В языкознании ХХ в. выделяются такие парадигмы, как структуралистская, трансформационно-генеративная, функциональная, тесно связанные с ней
коммуникативно-прагматическая и когнитивная, и ни
одну из них нельзя считать изжившей себя, так как
все они периодически оживляются новыми работами.
Современная лингвистика полипарадигмальна [8].
В то же время появляются новые подходы, стимулируемые исследованиями в разных науках и дающие
свежий взгляд на, казалось бы, известные явления.
Особенно актуальны вопросы, касающиеся повышения эффективности и гармонизации межличностного и межнационального общения, разработки оптимальных моделей делового общения, формирования
комплексного воздействия на партнера и при необходимости – защиты от негативного влияния речевого
воздействия. В этом плане весьма перспективно направление, активно развиваемое в последнее время,
– лингвосинергетика – языковедческая составляющая
синергетики (теории самоорганизации систем).
Термин «синергетика» (от греч. sunergia – совместное действие, взаимодействие и т.п.) был введен
немецким физиком Г. Хакеном при описании самоорганизации лазерного излучения [18], хотя саморегуляция систем исследовалась и до появления синергетипономаренко Евгения Михайловна – доктор филологических наук,
доцент, профессор кафедры английского языка МГИМО (Университет)
МИД РФ.
ки. В дальнейшем Г. Хакен перешел от сугубо физических исследований к изучению деятельности мозга
и поведения человека и убедился, что разнообразные
системы (и природные, и социальные) обладают способностью к спонтанному образованию структур
(пространственных, временных, функциональных).
Название подхода передает его ориентацию на изучение взаимосвязи и совместного функционирования
всех компонентов системы: синергия – это «слияние
энергий». Основной предмет исследования для синергетики – эволюция открытых сложных нелинейных
систем в неравновесном состоянии, условия развития
системы от порядка к хаосу и далее к новому порядку,
анализ принципов организации систем, прохождения
критических периодов и самоупорядочивания.
Постепенно произошел переход от естественных наук к синергетическому осмыслению социальной реальности – культуры, управления, экономики,
когнитивной и творческой деятельности человека
и т.д. Языковеды также заинтересовались синергийными свойствами языка (работы В.Н. Базылева,
Н.А. Блазновой,
И.А. Герман,
Н.А. Давыдовой,
Л.А. Манерко, Н.Н. Мироновой, Г.Г. Москальчук,
Н.Л. Мышкиной, В.А. Пищальниковой, Е.В. Понома­
ренко, Е.В. Рыловой, М.Г. Старолетова и др.).
Разработка синергетического направления – это
не механический перенос естественнонаучной терминологии в область языковедения, а использование
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е.В. ПОНОМАРЕНКО. О принципах синергетического исследования речевой деятельности
необходимых понятий и исследовательских процедур
при выработке новых подходов к анализу речевой
деятельности – с опорой на сложившиеся до этого и
достаточно обоснованные научные представления, но
с преломлением их в новом ракурсе. Учитывая значимые для языкознания достижения других наук, языковеды пытаются через язык/речь в несколько ином
русле осмыслить главные вопросы фундаментальной
лингвистики – о влиянии языка на характер социального взаимодействия людей, о роли речевой деятельности в формировании системности человеческого
сознания, об участии языкового сознания в обеспечении целостности и гармонии человеческой личности
и т.д.
Система общих (в том числе научных) представлений человека о мире с течением времени претерпевает
некоторые преобразования, что в свою очередь вызывает самонастраивание и адаптацию концептуальной
системы, и языковое сознание неотделимо от этих
процессов. Поэтому появление новых взглядов ведет
к определенному обновлению метаязыка соответствующей научной дисциплины. Учение о системности
является универсальной основой науки. Языкознание
органично применило это учение в его развитии к
своему объекту исследования и в настоящее время наблюдается очередной этап этого процесса.
Исходный постулат синергетики – это идея о принципиальной возможности спонтанного возникновения порядка и организации из беспорядка и хаоса в
результате внутрисистемной самоорганизации и обмена с внешней средой; т.е. развитие системы, как отмечено ранее, представляется как чередование упорядоченных и хаотических состояний, способствующее
адаптации и самосохранению системы.
Основы синергетического понимания эволюции
системы сводятся к следующему [14]. Сложная незамкнутая система находится в состоянии относительного равновесия, которое определяют параметры
порядка – факторы, управляющие ее функционированием. Элементы системы в своем поведении тяготеют
к наиболее упорядоченной области (аттрактору), так
как это цель существования системы, наиболее благоприятный для нее режим. Постепенно динамические
процессы внутри системы и сигналы из внешней среды нарушают равновесие и приводят к возникновению случайных хаотических колебаний (флуктуаций),
которые, усиливаясь, могут так влиять на систему, что
она приближается к точке ветвления (бифуркации)
– моменту выбора дальнейшего пути. Сопротивляясь
разрушительным тенденциям, система избавляется от
излишков вещества, энергии или информации: происходит их рассеивание (диссипация) во внешнюю
среду, а также приток ресурсов извне, помогающий
упорядочиванию системы. В конце концов в ней проявляются спонтанные свойства, характерные не для
отдельных элементов, а для системы как целого, в
15
котором взаимодействие компонентов имеет первостепенное значение. Так проявляется свойство нелинейности, при котором «результат суммы воздействий
не равен сумме их результатов», т.е. результирующая
сила воздействия складывается не только из очевидных причин этого воздействия, но и преобразуется
под влиянием других, менее заметных или даже неочевидных, мало предсказуемых факторов. Система
выбирает дальнейший путь эволюции и переходит на
качественно новый уровень организации, а описанный механизм саморазвития запускается вновь. Иначе
система разрушится.
Для решения вопроса о возможности самосохранения системы синергетический анализ должен выявить
параметры порядка и те синергийные процессы, с помощью которых происходит эволюция системы и ее
элементов на пути к аттрактору. (Термин «элемент» в
анализе систем подразумевает компонент, неделимый
именно с точки зрения данной системы, даже если
сам по себе (вне системы) он не элементарен.)
Идея применить синергетические принципы в
языкознании представляется вполне оправданной.
Антропоцентричность современной лингвистики
обусловлена интересом к языковой личности во всем
разнообразии ее ментальных, психологических, этнокультурных и других особенностей. Ученые разрабатывают различные виды анализа речемыслительной
деятельности человека в поисках ответа на вопрос о
ее глубинных основах и закономерностях воздействия
на внутренний мир личности, а то, что в психологических и физиологических свойствах человека проявляется тенденция к самоорганизации, доказано специалистами в соответствующих областях науки.
Правомерность синергетического подхода в первую очередь связана с глубокими традициями изучения языка и речи в русле их системных характеристик (вспомним труды А.А. Потебни, И.А. Бодуэна
де Куртенэ, Ф. де Соссюра, Л.В. Щербы, позже
– В.Г. Адмони, О.В. Александровой, Т.В. Булыгиной,
В.А. Виноградова, В.В. Виноградова, В.В. Иванова,
Е.С. Кубряковой, Б.А. Серебренникова, В.М. Солнцева, Г.В. Степанова, Ю.С. Степанова и др.). При
этом линейная модель языка-системы не декларируется как догма. Она, естественно, развивается, в том
числе следуя наиболее приемлемым и перспективным
ориентирам других областей науки. Эпистемология,
сама воспринявшая синергетику как продуктивное
направление, признает, что фундаментальные исследовательские программы определяют стратегию исследований, но не дают жесткой детерминации операций научного поиска, допуская их транспонирование
на иной объект изучения, выбор аналоговых моделей,
их адаптацию к опыту и интуиции исследователя
и т.д. [17]. И поскольку сама системная методология
продолжает совершенствоваться – в частности в направлении изучения самоорганизации систем, – то не-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
16
теоретические проблемы лингвистики
избежно и развитие лингвосинергетических концепций. Думается, в этом случае можно избежать того,
что иногда критикуется как недостаток системного
языкознания, – чрезмерная абсолютизация системы
языка, представление о системе, путь развития которой «задан» с самого начала.
В языковедческих исследованиях синергетический подход применяется к различным аспектам языка
и речи. При этом постулируется несколько базовых
положений.
1. Утверждается, что язык оказывается инструментом, самонастраивающимся на реальность [19].
2. В качестве микросреды системы языка рассматривается мозг или, шире, совокупность ментальных
условий, необходимых для функционирования языка [13], в качестве макросреды – история этноса [2].
Средой обитания текста определяется концептуальная система реципиента [6].
3. В характеристике языка выделяется его способность пребывать в хаотичном состоянии. Постоянная
борьба между тенденциями к упорядоченности и к
хао­тизации рассматривается как движущая сила многих языковых преобразований [4].
4. В языке проявляется синергийное свойство: при
определенных условиях разрастание незначительных флуктуаций приводит к порождению глобальных
следствий в эволюции языка как сложной нелинейной
системы [5; 6].
5. Доказывается, что в процессе восприятия текста специфика концептуальной картины мира адресата
способствует возникновению случайных (отличных
от исходных) смыслов и активизации самоорганизации коммуникативных систем партнеров [5; 6].
6. Развивается теория энергожизни текста, в которой текст определяется как форма энергетического
бытия, самодвижение, ведущее «через мерцательную
игру смыслов к точечной энергопульсации его сущности» [12, 227] и выдвигается понятие «интегрального синкретичного звукосмыслообраза» текста – его
гиперсмысла.
7. Разработана концепция синергетического анализа формы текста как универсального конструкта,
существующего в виде метро-ритмической тенденции
текстовой организации [11]. В анализ структуры текста вводится качественно-количественный параметр,
который конкретизирует способы определения повторяющихся комплексов текста и позволяет выявить так
называемый гармонический центр текста. Определена
иерархия «сильных» и «слабых» позиций текста.
8. В результате исследования зависимости процессов самоорганизации текста от соотношения симметрии и асимметрии синтаксического фона текста
делается вывод, что для сохранения феноменальной
целостности текст должен стремиться к симметрии,
но никогда ее не достигать, так как симметрия его
структуры ведет к резкому снижению информатив-
ности, свойственной открытым нелинейным структурам [11].
9. Структура текста квалифицируется как неравновесно устойчивое состояние системы, когда уровень
ее разупорядоченности снижается вследствие самоорганизации элементов под влиянием аттрактора [6].
Развивается концепция аттракторов в языке и в структуре текста [3; 5; 11; 13; 15]. Особо выделяется креативный аттрактор (В.А. Пищальникова), представляющий в тексте зону доминантного смысла.
10. Методами синергетики разрабатываются процедуры внутренней реконструкции русского языка на
базе «асимметричного синтеза» словоформ [19].
11. Предлагается новое направление когнитивной
семантики – прогностическая семантика – и специфические методики лингвосинергетического исследования языка [9].
Даже краткий обзор показывает, что разработка
основ применения синергетических методов анализа к психологическим, когнитивным и структурным
аспектам речевой деятельности создает предпосылки
для успешного решения других задач языковедения,
в частности, выявления функциональной динамики
речи. Любой живой язык признается открытой саморазвивающейся системой – в отличие от мертвых
языков, «фиксированных» и содержащих конечное
число высказываний (Н.И. Жинкин). Живому языку
непременно присуща синергийность – способность к
саморегулированию и самосохранению при когерентном функционировании его элементов и обмене с внешней средой.
Для нас особый интерес представляет анализ
с позиций лингвосинергетики функциональных
свойств английского языка и дискурса, что пока еще
не нашло должного отражения в научной литературе.
Английский язык особенно ярко проявляет синергийные свойства в связи с тем, что: 1) в нем (как, впрочем, и в других языках) на протяжении всей истории
наблюдались переходы от равновесного состояния к
неравновесному, преобразования в составляющих
его подсистемах, формирование новых качественных
уровней развития и т.п.; 2) как язык в основном аналитического строя, английский через систему временных форм глагола (и, соответственно, принцип их согласования), развитую систему дейктических средств,
фиксированный порядок слов в речи, разнообразные
функции артиклей и т.д. синхронизирует передачу и
восприятие описываемого фрагмента действительности, создавая при этом общее функциональное
пространство речи, которое не только регулируется
закономерностями синтаксиса текста, но и варьируется в зависимости от семантических и прагматических
параметров общения; 3) будучи наиболее распространенным языком международного общения, он постоянно переживает воздействие извне (в отличие от
многих других языков – очень активное, в том числе
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е.В. ПОНОМАРЕНКО. О принципах синергетического исследования речевой деятельности
хаотизирующее) – со стороны огромного количества его реальных и потенциальных пользователей,
особенно non-native speakers (так называемых не естественных носителей), а также со стороны других,
интерферирующих и контактирующих с ним языков,
и в этих условиях необходимость саморегулирования
для системы вполне очевидна. Для английского языка способность к поддержанию равновесного состояния через какие-то модификации, адаптационные
механизмы и ответное воздействие на среду является
непременным условием его самосохранения как системы. Научный анализ в русле синергетики различных процессов и явлений английского языка и речи
должен содействовать этому процессу.
Важно отметить, что характерным типом синергийной системы является дискурс, т.е. текст в процессе функционирования, речь в динамике, в связи
со многими факторами, в том числе нелингвистическими, влияющими на создание и восприятие текста
участниками общения [1]. Известно, что один и тот же
текст может представлять разный дискурс, именно ситуационные факторы общения определяют синергию
прагмакоммуникативного плана текста. Поэтому можно утверждать, что свойство синергийности придает
тексту функциональную «полноценность», преобразуя его в дискурс, хотя при некоторых аналитических
операциях, связанных с изучением структурно-семантических характеристик речи, отличие между текстом
и дискурсом не всегда оказывается существенным, и
тогда им можно пренебречь.
Базовым положением функциональной лингвосинергетики является признание языка и дискурса открытой сложной неравновесной системой, способной
в ходе самоорганизации образовывать новые упорядоченные структуры речемыслительного и коммуникативно-функционального плана – со всеми вытекающими отсюда последствиями, которые будут рассмотрены ниже.
1. Необходимость анализа самоорганизационных
процессов языка и дискурса в тесной связи друг с другом вызвана тем, что все синергийные процессы эти
системы реализуют посредством друг друга – язык
через речь/дискурс проявляет свой функциональный
потенциал, а дискурс через язык упорядочивается и
систематизируется.
2. Существование системы в нелинейной внешней
среде.
В Большом энциклопедическом словаре «Языко­
знание» отношения языковой системы с внешней средой в наиболее общем виде определяются следующим
образом: «Система языка взаимодействует с окружающей средой познавательной деятельности человечества
(ноосферой)» [20, 452]. Конкретизируя это положение,
можно определить внешнюю среду для языка как совокупность различных подсистем общественного сознания в их взаимодействии. Это подсистемы средств
17
коммуникации, формирования мышления/психики,
способов познания, формирования культуры и идеологии общества и др.; также для конкретного языка, как
указано выше, компонентами среды являются другие,
контактирующие с ним языки.
Для дискурса компоненты внешней среды – это
сама языковая система, сознание коммуникантов и
ситуация общения. В свою очередь эти (под)системы
являются компонентами мегасистемы ноосферы (по
В.И. Вернадскому). Предлагаем следующую картину
иерархии рассматриваемых систем:
Неоднородность, иерархичность, открытость и
неравновесность этих взаимосвязанных (под)систем
обусловливаются нелинейностью внешней среды английского языка и дискурса – ее зависимостью от возникающих функциональных колебаний. Результат их
многообразного влияния на язык проявляется не как
последовательное детерминированное воздействие,
а как комплексное, разноплановое, нередко хаотизирующее влияние. Характерным примером такого
воздействия в отношении английского языка является
влияние различных этнических и социальных сообществ, которые в ходе культурно-исторического процесса преобразовывали среду (условия существования языка) и вносили свои специфические элементы,
ассимилировавшиеся в английскую фонетику, лексику, грамматику.
Для дискурса функциональные колебания (флуктуации) внешней среды важны постольку, поскольку
такое влияние способно формировать новые ситуационные характеристики, приводящие к каким-то преобразованиям, а то и критическим величинам «напряжения» (бифуркациям) в речевом произведении, придавать течению коммуникативного акта своеобразные
повороты (фазовые переходы), направлять дискурс к
реализации определенного коммуникативного замысла (к аттрактору).
3. Проявление нелинейных свойств самого языка и
дискурса как самоорганизующихся систем.
В языке нелинейные свойства реализуются на основе известного принципа асимметрии (С. Карцевский)
и проявляются в способности к реструктуризации,
когда на определенных этапах развития система на
соответствующих участках реорганизуется, адапти-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
18
теоретические проблемы лингвистики
рует свое поведение к новым воздействиям и, освоив возникшие тенденции, выходит на новый уровень
развития. Это наблюдается при таких явлениях, как,
например:
• заимствование иноязычной лексики;
• внедрение в английское правописание француз­
ских, греческих, других элементов;
• распространение should-форм вместо subjunctive I;
• вытеснение shall как вспомогательного глагола
будущего времени;
• распространение американского произношения
ряда слов в речи британцев (например, [i:] в словах
either, neither, звучащего [t] в слове often) и т.д.
Закрепление такого рода колебаний в парадигматике языка и включение их в нормативные грамматики и словари привели систему к равновесию на новом
уровне после некоторой хаотизации. Благодаря нелинейным свойствам язык, переживая на каком-то этапе
определенную перестройку, все же сохраняет свою
системную целостность.
В дискурсе нелинейные свойства проявляются в
формировании смысловой системы путем взаимодействия всех элементов, когда общий смысл системы конкретного коммуникативного блока не равен
простой сумме смыслов составляющих дискурса.
Например, в произведении О. Хаксли «Crome Yellow»
в одном эпизоде говорящий – пожилой мужчина с
большим жизненным опытом – высказывает предположение о литературном опусе романтически настроенного юноши:
«I’ll describe the plot for you. Little Percy, the hero,
was never good at games, but he was always clever. He
passes through the usual public school and the usual
university and comes to London, where he lives among
the artists. He is bowed down with melancholy thought;
he carries the whole weight of the universe upon his
shoulders. He writes a novel of dazzling brilliance; he
dabbles delicately in Amour and disappears, at the end of
the book, into the luminous Future» (A. Huxley).
При всей «внешней» серьезности изложения в данном высказывании на самом деле формируется противоположная модальность. И хотя здесь нет фраз, откровенно высмеивающих замысел обсуждаемого романа,
иронический эффект достигается комбинацией различных линейных и нелинейных средств, настойчиво
подчеркивающих банальность и незрелость сюжета,
как, например, синтаксический и семантический параллелизм (was never good – was always clever, the usual
public school – the usual university, dazzling brilliance –
luminous Future), многократное использование так называемого исторического настоящего, лексика детства
или несерьезного отношения к жизни (little Percy,
games, school, dabbles delicately), преувеличенно высокопарные фразы (bowed down, melancholy thought,
the whole weight of the universe, Amour, disappears…
into the luminous Future). Воспринимаемые линейно,
данные средства как будто должны придавать пафос
возвышенной патетики всему описанию. Однако в реальности противоположно заряженное функциональное пространство образуется, во-первых, благодаря
потенциалу нелинейности дискурса, который комплексным взаимодействием разноуровневых средств
актуализирует спонтанные функциональные свойства
системы смыслов как отражение асимметрии между
системной парадигматикой используемых языковых
средств и их синтагматикой в данном конкретном
дискурсе, а во-вторых, благодаря взаимодействию со
средой (сознанием), привлекающей смысловой компонент «избитости» сюжета.
Анализируя нелинейность английского дискурса,
следует коснуться также определенной роли так называемых хаотических элементов. Понятие «хаотические элементы» в дискурсе, особенно в литературном
произведении, носит условный характер: речь идет не
о беспорядочном нагромождении речевых единиц, а
о включении в речевую цепь элементов, не соответст­
вующих общим тенденциям или начальным условиям эволюции системы [7]. Синергетика определяет
хаос не как полную разупорядоченность (и тем более
не бессмысленность), а как слабо­структурированное
состояние системы, когда случайные колебания в
поведении элементов могут быть не только дезорга­
низующими, но и конструктивными. т.е. элемент
выступает как хаотический не с точки зрения сознательного пользователя, а с точки зрения внутреннего
состояния системы – относительно других элементов, в деятельности которых благодаря хаотическому элементу возникают новые тенденции. Поэтому
хаотизация в определенной мере признается необходимым механизмом эволюции системы, в том числе
– системы смыслов дискурса. Нарушая плавность
движения системы к аттрактору, хаотические элементы вызывают функциональные «подвижки» в общем
структурно-смысловом развитии системы, тем самым
повышая динамизм ее функционирования, расширяя
спектр возможных путей дальнейшей эволюции и
активизируя восприятие дискурса адресатом (данное
положение будет далее проиллюстрировано при анализе языкового материала).
Признание нелинейных свойств языка и дискурса
не означает отрицания его линейности. Традиционное
представление о том, что линейность расположения
элементов при функционировании языка «есть фактически синтагматика языка» и что линейность – это форма существования всех элементов языка и форма функ­
ционирования языка (В.М. Солнцев, Ф. де Соссюр,
М.Л. Макаров), по-своему верно. Однако содержание речевого произведения создается как результат
не только «сложения» семантики последовательно
– линейно – выстроенных фрагментов дискурса, но и
возникновения новых смысловых компонентов, присущих именно целостному произведению.
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е.В. ПОНОМАРЕНКО. О принципах синергетического исследования речевой деятельности
4. Активное взаимодействие языка и дискурса с
внешней средой на основе круговой причинной связи.
Это явление можно продемонстрировать на следующих примерах. Поступающий из внешней среды
сигнал (воздействие) в течение определенного времени вызывает в языке/речи незначительные флуктуации – поначалу эпизодическое, а затем параллельное
употребление некой лексемы, фонетической, грамматической единицы и т.п., кореферентной уже существующей в системе единице: например, одна из них
«моложе», или маркирована стилистически, или ассоциируется с принадлежностью говорящего к какойлибо общественной группе, и т.п. В конце концов воздействие среды усиливает позиции одной из единиц,
нарушая равновесие в системе. Конкуренция между
этими элементами приводит к тому, что один из вариантов вытесняет «соперника» – например, закрепляется вариант, предпочитаемый молодым поколением, у
которого концептуальная картина мира в чем-то отличается от представлений старшего поколения. В период широкого вступления молодых людей в активную
экономическую, политическую, культурную жизнь
страны (когда они начинают влиять на установление
параметров порядка социальной, а значит, и языковой
систем) более распространенным становится популярный среди них элемент. Языковая система переживает момент бифуркации, борьбы между традицией и
новацией; «проигрывающий» элемент перемещается
на периферийные позиции в системе, а затем и вовсе
выходит из употребления. Подобным образом происходит так называемая диссипация элементов, мешающих упорядоченности, – «рассеивание» во внешней
среде, так как они вытесняются из системы, хотя и не
исчезают бесследно. Далее доминирующий вариант
прочно закрепляется и система вновь стабилизируется – она «забывает» те флуктуации, которые не согласуются с ее тенденциями, и воспринимает те пути
развития, которые способствуют ее выживанию в соз­
давшихся условиях.
Подобный процесс наблюдается в британской
фонетике, что, как известно, показали исследования
Дж. Уэллса (Лондонский университет) при подготовке
нового словаря «Longman’s Pronunciation Dictionary»,
включающего два (иногда и более) варианта для одной лексемы, уже практически не воспринимаемых
как отклонение от нормы и связываемых с американским влиянием. Например, дается два варианта произношения слов necessary/necessarily, ordinary/ordinarily
(с традиционным ударением на первом слоге и более
современным – на третьем), vacation, direct (c дифтонгом в первом слоге и без него), absorb, translate (с
глухим [s] и звонким [z]), tune, duly (с аффрикатой в
начале слова и с раздельно произносимыми звуками
[tj], [dj]) и т.д. Однако все большее внедрение американского произношения – это не только лингвистическое явление, но и фактор влияния американского
19
мироощущения и, соответственно, некоторых изменений в менталитете, моделях коммуникации и т.п. А
поскольку такое влияние проявляет себя достаточно
настойчиво, то закономерно происходит некоторая
реструктуризация и в языковой системе, и в обратном
направлении – в ее (микро)среде – сознании носителей языка, принимающих новые тенденции как «авторитетные» и закрепляющих их в языковом сознании.
Таким образом, воздействие внешних факторов не
разрушает языковую систему как вследствие ее способности к внутренней реструктуризации, так и благодаря тому механизму самосохранения, который работает как ответное воздействие языка/речи на среду,
по-своему перерабатывающую получаемые от него
сигналы. Иначе можно говорить лишь об адаптации
системы, а постоянный процесс только адаптации рано
или поздно приведет к полному перерождению (в конечном итоге – фактическому разрушению) системы.
Применительно к английскому дискурсу взаимодействие со средой можно продемонстрировать на
примере фрагмента из романа Г. Грина «Our Man in
Havana». Автор изображает ситуацию вербовки британским агентом простого обывателя (продавца пылесосов) – живущего в Гаване англичанина по имени
Уормолд. «Вербовка» происходит в туалете бара (диалог начинается с реплики вербуемого – Уормолда):
– It sounds like the Secret Service.
– It is the Secret Service, old man, or so the novelists
call it. That’s why I wanted to talk to you about your chap
Lopez. Is he reliable or ought you to fire him?
– Are you in the Secret Service?
– If you like to put it that way.
– Why on earth should I fire Lopez? He’s been with me
ten years.
– We could find you a chap who knew all about
vacuum cleaners. But of course – naturally – we’ll leave
that decision to you.
– But I’m not in your Service.
– We’ll come to that in a moment, old man. Anyway
we’ve traced Lopez – he seems clear. But your friend
Hasselbacher. I’d be a bit careful of him.
– How do you know about Hasselbacher?
– I’ve been around a day or two, picking things up...
Where was Hasselbacher born?
– Berlin, I think.
– Sympathises East or West?
– We never talk politics.
– Not that it matters – East or West they play the
German game. Remember the Ribbentrop Pact. We
won’t be caught that way again… But I agree with you, it
would be conspicuous if you dropped him. Just play him
carefully, that’s all. He might even be useful if you handle
him right.
– I have no intention of handling him.
– You’ll find it necessary for the job.
– I don’t want any job. Why do you pick on me?
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
20
теоретические проблемы лингвистики
– Patriotic Englishman. Been here for years. Respected
member of the European Traders’ Association. We must
have our man in Havana, you know… With your cleaners
you’ve got the entrée everywhere.
– Do you expect me to analyse the fluff?
– It may seem a joke to you, but the main source of
the French intelligence at the time of Dreyfus was a
charwoman who collected the scraps out of the wastepaper baskets at the German Embassy.
– I don’t even know your name.
– Hawthorne.
– But who are you?
– Well, you might say I’m setting up the Caribbean
network. One moment. Someone’s coming. I’ll wash. You
slip into a closet…
He thrust Wormold into the compartment as he had
thrust him into the lavatory… At last the feet passed
towards the door. The door closed.
– Can I come out?’ Wormold asked. It was like a
surrender. He was under orders now.
Данный диалог составляют эволюционно «разнонаправленные» дискурсивные подсистемы, которые в
конечном счете (в области аттрактора) функционально сближаются. При этом коммуникативная стратегия агента Хоторна оказывается более успешной, чем
попытки Уормолда уклониться от навязанного ему
течения беседы. Речь агента отличается настойчивостью и безапелляционностью в продвижении к реализации его замысла. С точки зрения структурно-синтаксической организации, ей свойственны отрывистость, эллиптичность (But your friend Hasselbacher;
Sympathises East or West? Patriotic Englishman; Been
here for years; One moment и др.), включение элементов категоричности, в том числе повелительного
наклонения (we’ll come to that in a moment, play him
carefully, that’s all, you’ll find it necessary, we must have
our man, you slip into a closet). Успешность речевой
стратегии и тактики Хоторна определяется тем, что
его дискурсивная (под)система устойчиво сохраняет
равновесие, поскольку эффективно взаимодействует
с внешней средой – во-первых, с сознанием, которое
постоянно питает его уверенностью в собственной
правоте, во-вторых – с развитием ситуации общения,
в прагматике которой он создает благоприятные для
себя функциональные колебания. Активно продвигая дискурс к поставленной цели, агент, несмотря на
поступающие от партнера хаотические для его дискурсивной системы сигналы (непонимание, возражения), возвращает систему дискурса в равновесное (по
отношению к своей позиции) состояние, вытесняет
хаотические элементы (игнорирует очевидное противодействие партнера) и сам формирует нужную ему
среду в коммуникативной ситуации, а со временем – и
в ответной реакции Уормолда.
Что же касается участия Уормолда в описываемом
фрагменте, то его речевая (под)система слабее взаи-
модействует со средой и оказывается менее эффективной. Неравновесность его когнитивно-смысловой
системы (микросреды) во время общения не дает
ему возможности подпитывать свою дискурсивную
(под)систему плодотворным взаимодействием с внешней средой – ему не удается выдвинуть убедительные
для Хоторна аргументы против его суждений и перестроить лингвоментальную систему агента и складывающуюся коммуникативную ситуацию. Правда,
в дискурсе Уормолда есть компоненты, «противовесные» по отношению к стратегии агента, – например,
высказывания с отрицанием (I’m not in your Service;
We never talk; I have no intention, I don’t want), но их
не хватает, чтобы существенно повлиять на среду (на
коммуникативное поведение такого настырного партнера). Кроме того, ирония Уормолда (Do you expect
me to analyse the fluff?) вызывает некоторые функцио­
нальные колебания в общей системе коммуникативного взаимодействия партнеров, но поскольку Хоторн
не способен должным образом оценить комизм ситуации, юмористические компоненты речи Уормолда
оказываются не согласующимися с общими тенденциями внешней среды (сознания агента и навязанного
им характера ситуации), и эффективный обмен дискурсивной системы Уормолда с внешней средой так и
не происходит. Соответственно, речь Уормолда в целом характеризуется прагматическими компонентами
недоумения, бесперспективности, рождающихся при
взаимодействии таких средств, как вопросительные
предложения (Are you in the Secret Service? How do you
know about Hasselbacher? Why do you pick on me? Can
I come out? и т.д.), средства выражения неуверенности
(it sounds like, I think, I don’t know) и др.
В итоге в конкуренции речевых стратегий и, шире,
дискурсивных систем коммуникантов «побеждает» дискурс Хоторна, о чем свидетельствует авторский комментарий с позиции Уормолда: It was like a
surrender. He was under orders now. Показателем эффективности речевой деятельности агента является
то, что ему удалось воздействовать на внешнюю среду
дискурса – изменить ментальную систему партнера
на нужном участке, добившись от него реакции, более
соответствующей его, Хоторна, коммуникативному
замыслу. К концу диалога система дискурса выходит
на новый уровень упорядоченности и далее будет развиваться в обновленном функциональном режиме.
Таким образом, системность в построении дискурса и синергийность взаимодействия его компонентов-высказываний оказывается важнейшим условием
создания соответствующей функциональной перспективы речи и успешности воздействия на реципиента. Поэтому дискурс нуждается, с одной стороны,
в механизмах саморегулирования речевого материала
как следствия саморегулирования (синергийности)
информативно-смысловой и прагматической нагрузки речи, с другой стороны, в постоянном обмене с
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е.В. ПОНОМАРЕНКО. О принципах синергетического исследования речевой деятельности
внешней средой. Общие принципы подобного взаимодействия проявляются в том, что:
• система дискурса формируется на базе внешней
среды (сознания коммуникантов и ситуации общения)
и, взаимодействуя с ней, постоянно получает внешнее
влияние;
• если оно позитивно для системы, движение к
цели-аттрактору становится более согласованным и
ускоренным; если оно деструктивно, система может
разрушиться либо «уйти» в противоположную от аттрактора сторону;
• «спасаясь», она адаптируется через внутреннюю
и внешнюю реструктуризацию;
• стремление системы к самосохранению диктует необходимость оказывать ответное влияние на
внешнюю среду, иначе хаотизирующее воздействие
среды вызовет настолько сильные изменения во внутренней структуре системы, что она полностью «переродится» или окончательно разрушится;
• главный механизм саморегулирования для системы – это обмен с внешней средой: привлечение полезных для себя элементов и избавление от деструктивных элементов, которые, уйдя во внешнюю среду,
перестают мешать ее движению к аттрактору;
• при наличии конструктивных средств взаимодействия со средой система, пройдя через определенные модификации, способна согласовать свои тенденции с состоянием внешней среды и выйти на новый
уровень развития, восстанавливая равновесие.
Отсюда вывод: взаимодействие с внешней средой
является одним из решающих факторов успешности
(или неуспешности) речевой деятельности.
5. Определяющий характер функциональных связей как параметров порядка дискурса.
В данной работе управляющими факторами (параметрами порядка) дискурсивного общения признаются функциональные отношения, трактуемые
(по Т. ван Дейку) как содержательно-смысловое
взаимодействие высказываний в речевой цепи, т.е.
как семантические связи в их функционировании.
Семантическая структура речевого произведения
представляет собой мысленную модель участия объектов (явлений, признаков и т.д.) в событии (ситуации), благодаря чему лингвистика может выстраивать
и модель участия языковых средств в отображении
ситуации. Параметры порядка – это долгоживущие
факторы системы, регулирующие поведение ее элементов. Формы вербализации мысли носят более
вариативный характер, чем функционально-семантические отношения, которые отражают достаточно
типовые (в целом) психологические и логические
операции, свойственные человеческому сознанию.
Поэтому функциональные связи обладают большей
устойчивостью (по сравнению с формами речевого
выражения) и способны влиять на привлечение тех
или иных речевых элементов для обеспечения про-
21
движения системы смыслов к аттрактору. В ряду подобного рода отношений можно назвать пояснение
(1), расширение (2), каузацию (3), противопоставление (4), переключение (5), прагматический комментарий (6) и др. [14]:
(1) You can’t do nothing. You must go
(W.S. Maugham).
(2) I want to get away. My wife and I want to go West
(F.Sc. Fitzgerald).
(3) She loved him so much. So she gave him a final
date, a day by which he must return and take her away
(J. Fowles).
(4) It’s taken away all her confidence in herself,
you see, Kay. Otherwise she mightn’t have been so bad
(J.B. Priestley).
(5) You may regret your education, I’m ashamed
of my lack of it. Look at those sunflowers! Aren’t they
magnificent? (A. Huxley).
(6) He appears in criminal court next week and I have
to be a witness. I’m not looking forward to it (A. Hailey).
6. Направленность элементов к реализации функционального аттрактора, в качестве которого определяется содержание-намерение автора дискурса.
Помимо перечисленных положений, лингвосинергетика в несколько ином ракурсе освещает направленность элементов к коммуникативной цели – функциональному аттрактору; аттрактор реализуется на
том участке дискурса, где существует наиболее упорядоченное и равновесное состояние системы смыслов, который притягивает к себе все траектории элементов («речевой ткани» и смысловых компонентов).
Например: Outwardly they seemed ill-matched – Edwina
elegantly attractive and self-possessed; Lewis, scrawny,
unimpressive physically, an introvert except with those he
knew well, though the personal reticence never showed in
his roaring-lion financial newsletter. But their marriage
appeared to work well, and each showed respect and
affection for the other, as Lewis had just now. Perhaps, it
proved that not only did opposites attract; they tended to
stay married (A. Hailey).
Исходное состояние системы смыслов выражает
первая фраза. Однако элементы outwardly и seemed
сразу создают функциональные колебания – придают
прагматический элемент ожидания новых смыслов,
поскольку адресат заведомо может предполагать, что
внешнее впечатление бывает обманчиво – признаки
функциональной направленности разворачиваемого
дискурса к утверждению определенного мнения прослеживаются с самого начала и на протяжении всего
фрагмента. Несмотря на то, что далее характеристики
персонажей как будто подтверждают справедливость
начального суждения об их несоответствии друг другу (Эдвина – elegantly attractive, self-possessed; Льюис
– scrawny, unimpressive physically, an introvert), в эти
характеристики уже включены элементы, прогнозирующие противоположное заключение: его reticence
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
22
теоретические проблемы лингвистики
в принципе согласуется с тем, что она self-possessed, и
к тому же with those he knew well он и не был introvert.
Поэтому описываемое далее впечатление о благополучии этого брака (work well) и о сохранении гармоничных отношений между супругами (respect, affection)
не воспринимается как неестественное. Отсюда следует и вполне логичный вывод о возможности счаст­
ливого супружества для внешне непохожих людей
– аттрактор формулируется в последней фразе.
В английском дискурсе функционально-прагматическая нагрузка текста формируется путем системного выстраивания функциональной перспективы (при
взаимном функциональном обмене подсистем высказываний, СФЕ и внешней среды) и с использованием
эффективных лексических и синтаксических средств
(функциональных операторов), благодаря чему создается системное единство функциональных связей
между высказываниями. Главный результат самоорганизации дискурса заключается в образовании новых
функциональных свойств и выхода системы смыслов
на качественно новый уровень.
Итак, анализ перечисленных функциональных
свойств английского дискурса, во-первых, подтверждает его статус синергийной динамичной системы, вовторых, позволяет выявить его концептуальную функ­
ционально-синергетическую модель: базовое высказывание (равновесное состояние системы) – развитие
темы (функциональные колебания – удаление от равновесия – хаотизация – область бифуркации) – рема
(фазовый переход – режим с обострением) – вывод
(аттрактор).
Эта модель вариативна (так как вариативна функциональная перспектива дискурса), но отражает общие тенденции функциональности дискурса, обусловленные необходимостью кооперирования элементов системы (языковых средств различного уровня
и прагмастилистических приемов) ради реализации
содержания-намерения. Иллюстрацией модели может
служить отрывок из книги Д. Карнеги «How to Win
Friends and Influence People»:
(1) Horace Greeley, the most famous editor in America
during the time of the Civil War, disagreed violently
with Lincoln’s policies. (2) He believed that he could
drive Lincoln into agreement with him by a campaign of
argument, ridicule, and abuse. (3) He waged this bitter
campaign month after month, year after year. (4) In fact
he wrote a brutal, bitter, sarcastic and personal attack on
President Lincoln the night Booth shot him. (5) But did all
this bitterness made Lincoln agree with Greeley? (6) Not
at all. (7) Ridicule and abuse never do.
Исходное, относительно равновесное состояние
системы смыслов представлено в базовом высказывании (1), сообщающем тему речевого произведения
(отношение персонажа к другому участнику событий).
Характеристика персонажа – объекта высказывания
складывается из квалификации явно положительной
(the most famous editor) и пока еще не явно (так как
вне контекста) отрицательной ([disagreed] violently);
причем элемент негативной оценки (violently) вызывает хаотическое функциональное колебание.
Использование этих языковых средств с прагматическим усилением сигнализирует о дальнейшем развитии системы как о динамичном, потенциально напряженном эволюционном пути.
Действительно, в высказывании (2) такая направленность функционального продвижения подкрепляется целым рядом единиц, повышающих прагматическое напряжение (drive into agreement, campaign
of argument, ridicule, and abuse), хотя элементы
«увязки» с некоторым положительным впечатлением (как в (1)) еще присутствуют (believed, agreement).
Регулирование функционального взаимодействия (1)
и (2) осуществляет соответствующий параметр порядка – отношения последовательности сопутствующих обстоятельств. Высказывание (2) представляет
систему смыслов в момент колебания перед выбором
дальнейшего пути развития. На этом этапе проявляется конкуренция функциональных параметров порядка, а система приближается к области бифуркации.
Выбор системы становится очевидным в (3), когда экспликативная семантико-функциональная связь
раскрывает негативную оценку ситуации со стороны
автора и вызывает аналогичное восприятие у адресата (с использованием элементов waged… campaign,
bitter, month after month, year after year). (3) предопределяет основное направление функционального развития в сторону развенчания героя. Имевшиеся ранее
элементы положительной характеристики «забываются» системой – уходят во внешнюю среду.
Далее отношение конкретизации вводит высказывание (4) и создает в системе режим с обострением
(сверхбыстрого развития). Элементы с негативной
стилистической окраской (brutal, bitter, sarcastic,
personal attack, shot) ускоряют функциональное развитие системы к аттрактору – идее неприемлемости
агрессивной, бескомпромиссной политики. Однако
здесь возникает спонтанное функциональное свой­
ство системы – некоторая вероятность, что адресат
может воспринимать данный фрагмент дискурса (1)
– (4) как свидетельство успешности описанного стиля
поведения. Таким образом, приближается еще одна
область функциональной бифуркации.
Заключительная часть дискурса (5) – (7) представляет этап перехода на качественно новый уровень системы в результате прохождения второй области ветвления и окончательного выбора смыслового развития.
(5), используя форму риторического вопроса, «предвосхищает» завершение поворота в сторону критики
персонажа. Элемент but играет хаотизирующую роль,
но при этом способствует возникновению новых функциональных свойств анализируемой системы, таких
как обобщающий характер семантики блока и созда-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е.В. ПОНОМАРЕНКО. О принципах синергетического исследования речевой деятельности
ние психологической установки неприятия описанного метода политической борьбы. Категоричность формы (6) эксплицирует окончательное мнение, имеющееся у автора и создаваемое у адресата. Обобщающий
вывод-аттрактор отражает высказывание (7).
Таким образом, система данного фрагмента дискурса проходит путь развития от изложения частных
фактов до обобщающей оценки определенных социально-политических явлений, которая сопровождается проявлением спонтанно возникающих функциональных свойств и модификацией прагматического
значения – повышением категоричности.
В итоге можно сделать вывод, что функциональной эволюции системы английского дискурса присущи характерные признаки самоорганизующихся
синергийных систем – направленность развития
системы к аттрактору, круговая причинная связь, регулятивная роль параметров порядка, порождение
параметров порядка коллективным поведением элементов системы, чередование переходов от порядка к
хаосу и от хаоса к порядку, взаимообмен с внешней
средой, формирование спонтанных функциональных
свойств, оптимизация структуры и информационное
сжатие, выход системы на качественно новый уровень
развития. Исследование этих и других характеристик
речевой деятельности в русле синергетики, несомненно, полезно для поиска путей совершенствования не
только речевого общения, но и в целом социального
взаимодействия людей. Так как целостность текста на
уровне когезии и когерентности исследована довольно основательно, в настоящее время назрела необходимость разработать комплекс эффективных моделей
функциональной динамики дискурса, соответствующих динамике присущих людям мыслительных и
эмоциональных процессов.
Литература
1. Александрова О.В. Дискурсивные особенности научнопопулярного текста на английском языке // Проблемы обучения профессионально ориентированному общению на иностранном языке: Материалы межвузов. семинара. Ч. 2. М., 2001.
2. Базылев В.Н. Новая метафора языка (семиотико-синергетический аспект): Дис. … д-ра филол. наук. М., 1999.
3. Блазнова Н.А. Точечные аттракторы в структуре текста:
Дис. … канд. филол. наук. Кемерово, 2002.
23
4. Гак В.Г. От хаоса к порядку и от порядка к хаосу
(«Анархия мать порядка, порядок отец анархии») // Логический
анализ языка. Космос и хаос: Концептуальные поля порядка и
беспорядка. М., 2003.
5. Герман И.А. Лингвосинергетика. Барнаул, 2000.
6. Герман И.А., Пищальникова В.А. Введение в лингвосинергетику. Барнаул, 1999.
7. Князева Е.Н., Курдюмов С.П. Основания синергетики.
Режимы с обострением, самоорганизация, темпомиры. СПб.,
2002.
8. Кубрякова Е.С. Эволюция лингвистических идей во второй половине ХХ века (опыт парадигмального анализа) // Язык
и наука конца ХХ века. М., 1995.
9. Лукашевич Е.В. Когнитивная семантика: эволюционно-прогностический аспект / Под ред. и с вступит. ст.
В.А. Пищальниковой. М.; Барнаул, 2002.
10. Макаров М.Л. Основы теории дискурса. М., 2003.
11. Москальчук Г.Г. Структурная организация и самоорганизация текста. Барнаул, 1998.
12. Мышкина Н.Л. Лингводинамика текста: контрадиктно-синергетический подход: Дис. … д-ра филол. наук. Пермь,
1999.
13. Пищальникова В.А. Общее языкознание. Барнаул,
2001.
14. Пономаренко Е.В. Функциональная системность дискурса (на материале английского языка). М., 2004.
15. Рылова Е.В. Символ как креативный аттрактор речевого произведения (на материале текстов О.Э. Мандельштама):
Автореф. дис. ... канд. филол. наук. Горно-Алтайск, 2000.
16. Современный философский словарь. Лондон;
Франкфурт-на-Майне; Париж; Люксембург; Москва; Минск,
1998.
17. Степин В.С. Динамика научного познания как процесс
самоорганизации // Самоорганизация и наука: опыт философ­
ского осмысления. М., 1994.
18. Хакен Г. Синергетика. М., 1980.
19. Шишкина Л.С. Язык как естественная модель становления целого // Синергетика и методы науки. СПб., 1998.
20. Языкознание; Большой энциклопедич. словарь / Под
ред. В.Н. Ярцевой. М., 2000.
21. Fauconnier G. Mental Spaces: Aspects of Meaning
Construction in Natural Language. Cambridge, 1998.
22. Newmeyer F.J. Functional Explanation in Linguistics and
the Origins of Language // Language and Communication. 1991.
Vol. 11 (1/2).
23. Sopher H. The Archetypal Patterns of Discourse //
Semiotica. Berlin, 1996. Vol. 109, № 1/2.
24. Wildgen W. Catastrophe Theoretic Semantics. An
Elaboration and Application of Rene Thom’s Theory // Pragmatics
& Beyond. III: 5. Amsterdam/Philadelphia: John Benjamins
Publishing Company, 1982.
ON THE PRINCIPLES OF SYNERGETIC STUDIES OF SPEECH
E.V. Ponomarenko
Summary
The paper discloses the foundations of a relatively new trend in linguistics – functional linguosynergetics. The author proves importance
of the synergetic approach to the studies of speech as a stage in the consistent development of linguistics is proved. The basic synergic
peculiarities of the English language functional plane such as non-linearity, interaction with the medium, the governing role of order
parameters, etc. are considered. The conceptual functional-synergetic model of the English discourse is suggested. The theoretical
postulates are illustrated by examples from contemporary English literature.
------- ♦♦♦♦
♦♦
♦♦
♦♦
♦♦ -------
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Социолингвистика. Психолингвистика
Sociolinguistics. Psycholinguistics
----------------------------------◄►◄►◄►----------------------------------Т.Б. Крючкова
©2007
Социолингвистический аспект исследования языковой вариативности*
Вариативность (вариантность) языка – явление
чрезвычайно разнообразное и многоаспектное. По
мнению некоторых языковедов, вариативность – это
общее свойство языковой системы. Все единицы языка представлены в виде множества вариантов. Само
бытие отдельной единицы языка есть ее варьирование, сосуществование множества ее вариантов [19].
Все языковые варианты делятся на два крупных
класса: 1) варианты, обусловленные структурными
особенностями языка, например, позиционно обусловленные аллофоны и алломорфы – реализация [а] как
[^] в первом предударном слоге в русском языке или
использование варианта корня бер/бир в зависимости
от следующего за ним звука; 2) варианты, появление
которых вызвано экстралингвистическими факторами, например, вариант компонента вм. компонент
как элемент профессионального языка математиков.
Следует отметить, что если варианты первого рода
полностью относятся к компетенции интралингвистики, то варианты второго рода могут изучаться как
интралингвистикой, так и социолингвистикой, но при
этом в поле зрения каждой из этих дисциплин попадают разные аспекты указанных языковых вариантов.
По словам Л.Б. Никольского, интралингвистика представляет функционирование языка как совокупность
производимых с помощью языка актов наименования
предметов и явлений действительности. В соответствии с этим представлением она рассматривает наименование как процесс «сборки» лингвистических
Исследование выполнено при финансовой поддержке
РГНФ в рамках научно-исследовательского проекта «Контрастивно-социолингвистическое исследование языковой вариативности: русский и западноевропейские языки», проект
№ 06-04-00432 а. Руководитель Т.Б. Крючкова.
Кроме позиционно обусловленных в языке существуют и
так называемые свободные варианты – варианты, возникшие в
ходе исторического развития языка без явно выраженного влияния каких-либо социальных факторов, например, варианты
флексий -ов и Ø в родительном падеже множественного числа существительных мужского рода в русском языке. Однако,
как показывают специальные исследования, выбор носителем
языка одной из конкурирующих форм обычно определяется
экстралингвистическими факторами [4; 6 и др.].
*
КРЮЧКОВА Татьяна Борисовна – доктор филологических наук, профессор, главный научный сотрудник Научно-исследовательского
центра по национально-языковым отношениям Института языкознания РАН.
единиц высшего уровня из единиц низшего уровня, т.е. интересуется вопросом о том, как, например,
морфемы конструируют слова, как слова, переходя в
высший разряд функциональных единиц, составляют
предложения. Социолингвистика в отличие от интралингвистики рассматривает функционирование языка
как совокупность актов переименования. Это значит,
что она изучает не процесс «сборки» единиц, а процесс замены одной значимой одноуровневой единицы
другой [18, 59–60].
Указанные «акты переименования» обусловлены тем, что в каждой языковой общности имеются
различные группы, которые наряду с социальными
признаками отличаются друг от друга и языковыми
особенностями. Кроме того, в различных коммуникативных ситуациях и в зависимости от взаимоотношений между участниками коммуникативного акта,
а также темы коммуникации употребляются разные
варианты языка. Собственно говоря, описание вариантов, характерных для различных социальных и
иных групп носителей языка, а также разнообразных
коммуникативных ситуаций, может быть вполне осуществлено в рамках и методами интралингвистики.
Основная задача социолингвистики состоит в том,
чтобы выяснить систематическую и функциональную
взаимосвязь между социальной структурой общества,
понимаемой в самом широком смысле, вплоть до половозрастного состава социума и структуры его расселения, формами коммуникативного взаимодействия
и языковыми вариантами, представленными в языке
и являющимися следствием и выражением гетерогенности коллектива носителей языка и разнообразия
коммуникативных ситуаций [25; 30].
Достаточно наглядно различия между традиционно лингвистическим и социолингвистическим
подходами можно продемонстрировать на примере изучения территориальных вариантов языка, т.е.
диалектов. Территориальные варианты языка, видимо, попали в поле зрения ученых раньше других социально обусловленных языковых вариантов.
Существуют две специальные дисциплины, занимающиеся изучением диалектов: диалектология и лингвистическая география. Но, как отмечает известный
социолингвист Р. Белл, по своим основным интересам диалектология резко отличается от современной
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т.Б. КРЮЧКОВА. Социолингвистический аспект исследования языковой вариативности
социолингвистики. Диалектологический подход был
преимущественно диахроническим, причем внимание фиксировалось на самих языковых формах, а не
на вербальных привычках говорящих, пользующихся
ими. Социолингвистика же, напротив, стремится использовать синхронный подход, беря образцы языка в
определенной временной точке и пытаясь соотнести
выбор, осуществляемый говорящими, с экстралингвистическими параметрами; усилия исследователя
направлены, скорее, на описание языкового состояния, нежели на акцентирование динамизма языка как
изменяющейся системы. Диалектология и социолингвистика расходятся еще в одном – в выборе первичной
единицы анализа. Первая трактует языки и диалекты
как монолитные структуры, между которыми в идеале
должны существовать отчетливые разделительные линии. Социолингвистика же стремится сосредоточить
внимание на социальной группе и используемых ею
языковых переменных, пытаясь соотнести эти переменные с традиционными демографическими единицами социальных наук: возрастом, полом, принадлежностью к определенному социально-экономическому
классу, региональной группировке, статусом и т.д. [2,
42–43]. В целом это высказывание довольно точно
формулирует различия между диалектологическим и
социолингвистическим подходами; единственное, с
чем мы не считаем возможным согласиться, это установление жесткой корреляции между диалектологией и диахроническим подходом к изучению языка,
а социолингвистики – с синхронным анализом. Нам
представляется, что в рамках диалектологии вполне
может быть дано описание всех уровней языковой
структуры на синхронном временном срезе. С другой стороны, социолингвистический подход к исследованию диалектов вполне может быть реализован
и в диахронии. В качестве примера можно привести
работы Ф. Вреде и Т. Фрингса, а также исследования
так называемой лейпцигской школы, в рамках которой возникло понятие «третьего измерения» диалекта, т.е. наряду с изучением диалекта в пространстве и
во времени было обосновано положение об изучении
социального измерения диалекта.
Для появления интереса к социальной стороне диалекта был необходим очень важный момент. Как подметил немецкий социолингвист Х. Леффлер, интерес
к диалектам со стороны социолингвистов возникает
именно тогда, когда они перестают быть основным
средством общения различных регионов. В этой ситуации встают вопросы: кто говорит на диалекте, где
и когда [29, 145]. Действительно, когда на диалекте
говорит все население региона, то работа находится
Сходное суждение ранее высказывал Дж. Гамперц�������
����
������
ста����
тье�������������������������
���������������������
������������������������
характерным�����������
����������������������
названием�
���������� ������������
“The Social �������������������
Group as a Primary
Unit of Analysis in Dialect Study” [26].
На наш взгляд, к этим вопросам следует добавить еще
один: как оценивается диалект его носителями и носителями
других форм существования языка.
25
только для диалектологов и ученых, занимающихся
лингвистической географией. Они должны описать
структуру каждого диалекта, установить границы их
распространения, выявить переходные (как в территориальном, так и в лингвистическом отношении) зоны.
Но как только часть населения наряду с диалектом
или вместо него начинает употреблять другие формы
существования языка, возникают проблемы, которые
рассматриваются в рамках социолингвистики.
Социальная дифференциация языка, результатом
которой является возникновение социально детерминированных языковых вариантов, была достаточно давно осознана учеными как наиболее отчетливая
форма связи между языком и обществом. Естественно,
что она привлекала и привлекает внимание многочисленных исследователей и в нашей стране, и за
рубежом. С изучения социальной дифференциации
языка собственно и началось становление социолингвистики в России, во Франции, Чехословакии и
некоторых других странах. Отдельные исследователи вообще сводили все проблематику социолинг­
вистики к изучению социальной дифференциации
языка. Так, в «Словаре лингвистических терминов»
О.С. Ахмановой именно такое толкование приводится в качестве одного из значений термина «социолингвистика» [1, 444]. Американские исследователи
для обозначения этой области исследования ввели
термин «вариантная социолингвистика» (‘variationist
sociolinguistics’) и датируют возникновение этого направления в США 1963 г., когда была опубликована
известная статья У. Лабова “The social motivation of a
sound change” [27, 5].
Несмотря на длительное и интенсивное изучение,
нельзя сказать, что тема языковой вариативности полностью исследована и закрыта. Обусловлено это целым рядом факторов. Во-первых, социальная структура общества постоянно обновляется, что находит
свое отражение как в составе, так и в интралингвистических и функциональных характеристиках языковых
вариантов. В течение времени могут значительно меняться и аксиологические параметры отдельных вариантов, что существенно влияет на их место в общей
иерархии языковых средств и возможности воздействия на другие подсистемы. Во-вторых, общественные изменения влекут за собой модификацию инвентаря и качественных характеристик коммуникативных
ситуаций, что обусловливает возникновение новых и
отмирание некоторых старых языковых вариантов. И,
наконец, в-третьих, в последние десятилетия наметился гораздо более широкий подход к пониманию
социально обусловленных языковых вариантов. Если
раньше к ним относили лишь варианты, являющиеся
результатом дифференциации языкового коллектива
по полу, возрасту, профессии и т.п., впоследствии к
ним добавились варианты, возникающие под влиянием переменных параметров коммуникативного акта:
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
26
социолингвистика. психолингвистика
ситуация общения, статус, ролевые характеристики
коммуникантов и т.п., то сейчас все чаще в качестве
социально обусловленных вариантов рассматриваются и функционально-стилистические разновидности языка. Таким образом, «фронт работ» постоянно
расширяется, что позволяет ожидать, что социально
обусловленная вариативность останется одной из вечных тем социолингвистики.
Изучение социально детерминированных языковых вариантов позволяет установить системные связи
между языком и обществом. В социолингвистике неоднократно подвергалась критике теория изоморфизма социальной структуры языка и структуры обслуживаемого им общества [23; 20; 21]. Однако, как совершенно справедливо отмечает Л.П. Крысин, до сих
пор не существует обоснованного ответа на вопрос:
каковы эти отношения, если не изоморфны [11]. Повидимому, только глубокое и системное исследование
социально обусловленной языковой вариативности
может помочь ответить на этот вопрос, имеющий
принципиальное значение для понимания социальной природы языка. Выяснение характера членения
национальных языков на такие варианты важно теоретически с точки зрения функциональной структуры
языка и способности этой структуры удовлетворять
разнообразные коммуникативные потребности общества. Правильное представление о языковых подсистемах важно и для нужд речевой практики, в частности, для выбора функционально наиболее пригодной
подсистемы, с помощью которой можно обслужить
различные социальные сферы общения. Кроме того,
изучение языкового варьирования позволяет вскрыть
механизмы языковых изменений, что является одной
из важнейших задач теоретического языкознания.
В специальной литературе отмечается, что в настоящее время существуют два подхода к изучению
социальной дифференциации языка – традиционный,
опирающийся лишь на социальную стратификацию
общества, обслуживаемого данным языком, и более
новый, учитывающий помимо социальных факторов
факторы ситуативные и стилистические, а также статусные и ролевые характеристики носителей языка
как участников тех или иных коммуникативных актов.
Первый подход дает своего рода статическую картину
социального расслоения данного языка на определенные подсистемы вне зависимости от характера функ­
ционирования каждой из выделенных подсистем в
процессе речевой коммуникации. Второй подход позволяет видеть социально дифференцированный язык
в динамике его функционирования (и поэтому может
быть назван динамическим). При статическом подходе носители национального языка подразделяются исследователем на группы в зависимости от того, какой
системой этого языка они пользуются. При динамическом подходе одни и те же группы носителей языка
могут характеризоваться использованием в их речи
средств разных языковых подсистем – в зависимости
от социальных и ситуативных параметров коммуникативного акта. Можно сказать, что при статическом
подходе в центре внимания находятся сами языковые
варианты и их корреляции с группами носителей, а
при динамическом – речевое поведение таких групп
или отдельных индивидов [11].
Нам представляется, что существует еще один
подход к исследованию языковых вариантов, который
является не в меньшей мере динамическим, чем тот,
о котором говорится в приведенном выше высказывании. Дело в том, что все социально детерминированные языковые варианты не существуют изолированно
друг от друга, они находятся в определенном взаимодействии. И большой интерес представляет изучение
взаимоотношения всех этих вариантов языка: разного рода «лектов», функционально-стилистических
вариантов и основных форм существования языка,
установление их комбинаторных возможностей, направлений взаимодействия и т.п. При таком подходе
в центре внимания находится система экстралингвистически обусловленных языковых вариантов, а не
речевое поведение социальных групп или индивидов.
Однако сама система рассматривается не в статике, а
в динамике.
Все существующие в языке социально детерминированные варианты подразделяются на два крупных
класса – стратификационные и ситуативные [22, 186].
Стратификационная вариативность коррелируется с
дифференциацией общества на «общественные слои
и социальные группы» [7, 347]. Обычно рассматриваются следующие направления такой дифференциации общества и соответственно языка: 1) гендерное,
2) возрастное, 3) территориальное, 4) классовое или
сословное, 5) профессиональное, 6) идеологическое.
К стратификационным вариантам относят также арго и
жаргоны деклассированных и языковые варианты, используемые в различных формальных (за исключением
Сословная дифференциация для современных развитых
обществ и обслуживающих их языков – явление мало актуальное. Понятие социального класса со времени его введения в
научный обиход в �����������������������������������������
XIX��������������������������������������
в. существенно изменилось, и в современной социологии гораздо более употребительным является
понятие социальной страты. Кроме того, в российской литературе понятие класса однозначно связывается с идеологией
марксизма и часто имеет негативную окрашенность. Однако
использование термина «стратификационная» вместо «классовая» применительно к дифференциации языка приведет к
определенной путанице, поскольку в оппозиции «стратификационная вариативность – ситуативная вариативность» термин
«стратификационный» употребляется как родовой по отношению к «классовый». Интересно отметить, что в западной
литературе отношение к термину «классовый» гораздо более
лояльное (см., например, статью Ш. Аша «Социальный класс»
в сб. “The
����� �������������������������������������������������
Handbook of Language Variation and Change” [24]��
).
Некоторые исследователи сюда же относят концептуальную дифференциацию. Однако, на наш взгляд, она связана
исключительно с языками для специальных целей, поэтому ее
целесообразно рассматривать именно в их рамках.
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т.Б. КРЮЧКОВА. Социолингвистический аспект исследования языковой вариативности
политических партий) и неформальных объединениях индивидов по интересам. Последние Л.П. Крысин
считает новыми разновидностями арго [9].
По мнению А.Д. Швейцера, «если языковыми коррелятами стратификационной вариативности являются те языковые различия, которые обнаруживают
представители различных социальных слоев и социальных групп, то ситуативная вариативность находит
свое выражение в дифференцированном использовании языка в зависимости от социальной ситуации»
[22, 189]. С понятием социальной ситуации тесно
связано понятие сферы общественной деятельности,
которое можно рассматривать в качестве родового по
отношению к первому. Таким образом, понятие сферы коммуникативной деятельности, абстрагируясь от
конкретных речевых ситуаций, вводит в структуру
социальной дифференциации языка еще одно измерение, связанное с горизонтальной дифференциацией социальной структуры, т.е. с расчленением ее по
дополняющим друг друга сферам общественной деятельности. Языковым коррелятом этих сфер в одноязычном обществе является функциональный стиль
[там же, 194].
Следует отметить, что термины «стиль» и
«функциональный стиль» весьма многозначны.
Отечественные языковеды, в том числе и социолингвисты, чаще всего вслед за В.В. Виноградовым понимают функциональный стиль как «общественно осознанную и функционально обусловленную, внутренне
объединенную совокупность приемов употребления,
отбора и сочетания средств речевого общения в сфере
того или иного общенародного, общенационального
языка, соотносительную с другими такими же способами выражения, которые служат для иных целей,
выполняют иные функции в речевой общественной
практике данного народа» [3, 73]. В современном русском книжном литературном языке обычно выделяют
следующие функциональные стили: обиходно-литературный, научный, официально-деловой, публицистический (газетно-политический) и производственнотехнический [13, 567]. В последнее время все чаще
звучит мысль о существовании особого религиознопроповеднического стиля [10].
Наряду с понятием «функциональный стиль»
А.Д. Швейцер вводит понятие "контекстуальный
стиль" (термин У. Лабова). «В отличие от функциональных стилей, соотнесенных со сферой коммуникативной деятельности, т.е. обобщенным типом социальных ситуаций, "контекстуальный стиль" соотносится непосредственно с конкретной социальной
ситуацией, с ее ролевой структурой» [22, 196–197].
Использование языка в различных социальных ситуациях может быть представлено в виде континуума переходов от ситуаций, характеризующихся предельно
официальными отношениями между коммуниканта
См. по этому вопросу обзор Л.Г. Лузиной [14].
27
ми и сугубо официальной обстановкой, до ситуаций с
предельно неформальной обстановкой общения и неофициальными отношениями коммуникантов. В этом
континууме обычно выделяются следующие дискретные уровни – официальный, нейтральный, неофициальный [22, 197–198].
Несколько иной подход предлагает Л.П. Крысин.
Он считает необходимым изначально подразделить
литературный язык на книжный и разговорный.
Первый дифференцируется на функциональные стили. Разговорный язык не членится столь же определенно на функциональные стили, поскольку в отличие
от книжного языка сознательно не культивируется.
Однако и здесь можно наблюдать некоторые различия, определяемые: а) сферой применения разговорного языка, б) коммуникативными целями речи, в) социальными характеристиками говорящего и слушающего и психологическими отношениями между ними,
а также некоторыми другими характеристиками [11,
45]. Однако легко видеть, что различия здесь, скорее,
терминологического, чем теоретического характера.
Основным недостатком классификации А.Д. Швей­
цера является, на наш взгляд, то, что в ней не определено место таких языковых вариантов, как литературный язык и просторечие. Попытка решить эту
проблему предпринимается в работе Л.П. Крысина
«Социолингвистические аспекты изучения современного русского языка». Он предлагает различать среди языковых вариантов подсистемы – разновидности языка, которые имеют своих носителей, и стили;
последние могут реализовываться в речи одних и тех
же лиц. К подсистемам кроме тех вариантов, которые
А.Д. Швейцер называет стратификационными, относятся также литературный язык и просторечие [9, 30].
Еще одна совокупность вариантов, которая как
бы «зависает в воздухе», – это языки для специальных целей (языки науки и техники). Уже много лет
ведутся дискуссии по поводу того, являются ли эти
образования функциональным стилем, особой функциональной разновидностью общелитературного
языка или подъязыками. При этом участники дискуссии часто сами не уточняют используемые термины,
иногда одни и те же термины по-разному понимаются
различными авторами, в результате чего достаточно
трудно понять, чем, например, подъязык отличается
от подсистемы или каким образом «особая функциональная разновидность литературного языка» соотносится с другими социально детерминированными
языковыми вариантами.
Весьма противоречивы и классификации языковых вариантов, предлагаемые зарубежными исследователями. Так, например, немецкий социолингвист
Х. Леффлер считает, что дифференциация языковых
вариантов производится по средству коммуникации,
коммуникативным функциям, ареальному признаку,
См. обзор этих подходов в работе О.А. Зябловой [8].
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
28
социолингвистика. психолингвистика
группам говорящих, их возрасту, полу, типам коммуникативного взаимодействия или ситуациям, в результате чего соответственно выделяются медиолекты, функциолекты, социолекты, мужские и женские
языки, возрастные языки, ситуалекты [29, 88]. Все эти
варианты автор сводит в достаточно сложную схему,
в которой также обнаруживаются некоторая неполнота, противоречивость и непоследовательность. Так
же, как у А.Д. Швейцера, неясно, какое место в этой
схеме занимает литературный язык и форма (формы),
промежуточные между литературным языком и диалектом. Кроме того, медиолекты по существу зачастую совпадают с функциолектами. Недостатки схемы
осознает и сам автор, который подчеркивает, что вариативность языка представляет собой чрезвычайно
сложное явление, описание которого можно осуществлять под разными углами зрения, причем при любом
подходе выявляется множество пограничных случаев,
которые с равным основанием можно отнести к нескольким типам.
Более полную классификацию социально детерминированных языковых вариантов дает К. Нарингз.
Он выделяет три направления (измерения) дифференциации языка.
1. Диатопическое измерение охватывает диалект,
стандартизованный литературный язык и промежуточные между ними формы (в немецком языке, на
материале которого построена классификация, – это
формы разговорной речи, в разной степени приближенные к диалекту и литературному языку).
2. Диастратическое измерение – сюда относятся
варианты языка, типичные для разных социальных
групп. Это измерение покрывает следующие языковые
варианты: специальные языки, к которым относятся
профессиональные, групповые языки, а также языки,
обслуживающие определенные области коммуникации, например, язык поэзии, язык газеты, спортивный
язык и т.п., и языковые варианты, возникающие в результате дифференциации общества по половому и
возрастным признакам.
3. Диаситуативное измерение – с ним связаны языковые особенности, обусловленные ситуацией общения. Ситуация, по мнению автора, является величиной комплексной, состоящей из следующих факторов:
коммуникативные партнеры, средство коммуникации,
место коммуникации. К этому же аспекту анализа автор относит стилистические исследования. Наиболее
рациональным автору представляется деление стилистических сфер по следующей шкале: возвышенный, нормально-языковой, обиходно-языковой, вульгарный [30].
Наиболее уязвимо для критики в этом построении,
на наш взгляд, диастратическое измерение, в котором
совершенно не дифференцированно рассматриваются
социолекты и функциональные стили.
Еще раз подчеркнем, что недостатки, которые об-
наруживаются в классификациях языковых вариантов, связаны отнюдь не с непрофессионализмом создающих их авторов, а с имманентными свойствами
объекта. Социально детерминированные варианты
языка редко представлены как четко отграниченные
от других гомогенные образования. Для современных
развитых языков характерно существование большого
количества пограничных и промежуточных форм [9;
22; 29]. Так, например, Л.П. Крысин, который, как мы
указывали выше, предлагает подразделять языковые
варианты на подсистемы и стили, пишет: «Надо сказать, однако, что не все языковые образования можно
однозначно различить по указанному принципу. Так,
профессиональные жаргоны обладают одновременно
и признаком, по которому выделяются языковые подсистемы: они имеют своих носителей, – и признаком,
характерным для стиля: лица, владеющие каким-либо
профессиональным языком, диглоссны, т.е. они владеют и еще каким-либо средством коммуникации,
обычно литературным языком» [9, 30].
Но если обратиться к конкретным исследованиям,
то чаще всего выделяемые в языке варианты описываются изолированно, в лучшем случае анализируется
их попарное взаимодействие: литературного языка и
диалектов, литературного языка и групповых жаргонов и т.д. (см., например, [9]). Однако сами по себе
языковые варианты никогда не существуют «в чистом
виде», соотнесенном только с одним экстралингвистическим параметром. Рассмотрим в качестве примера молодежный жаргон – социальный вариант языка,
которым пользуется молодежь в возрасте от 14 до 25
лет. Очевидно, что эта социальная группа весьма неоднородна и дифференцируется по полу, социальной
принадлежности, уровню образования, профессии,
принадлежности к различным молодежным группировкам, месту проживания, да, наконец, и по возрасту, поскольку маловероятно, что подростки 14 лет
пользуются тем же вариантом языка, что 25-летние
молодые люди. Существуют работы, показывающие,
что эти направления дифференциации определенным
образом отражаются и в молодежном жаргоне. Так,
проведенное нами исследование особенностей употребления русского языка студентками и студентами
МГУ позволило выявить довольно существенные
гендерные различия [12]. В работах Е.Г. Лукашанец
[15] и О.Д. Миралаевой [17] продемонстрированы
территориальные и профессиональные особенности
молодежного жаргона, а также специфические характеристики жаргона студентов и рабочих.
Т.А. Милехина, исследовавшая речевой портрет
бизнесмена, обнаружила довольно существенные
различия, обусловленные полом говорящего [16, 517–
518].
Эти наблюдения позволяют сделать вывод о том,
что различные типы социальной стратификации как
бы наслаиваются один на другой, что соответствую-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т.Б. КРЮЧКОВА. Социолингвистический аспект исследования языковой вариативности
щим образом отражается в языке, где возникает гораздо более значительное множество (микро)подъязыков,
чем это принято описывать в научной литературе.
При этом следует подчеркнуть, что они отнюдь не являются пограничными или промежуточными формами между двумя или более вариантами языка. Такие
идиомы являются едиными сущностями, возникновение которых происходит под влиянием нескольких
социальных факторов, воздействующих одновременно. Им можно противопоставить действительно промежуточные варианты. К последним можно отнести,
например, многочисленные формы существования
немецкого языка, переходные от литературного языка к диалекту, например, gehobene Umgangssprache,
Halbmundart и др. В последние годы триада литературный язык – просторечие – диалект стала более дифференцированно рассматриваться и в русском языке.
Так, наряду с чистым диалектом, демографическая
база которого постоянно сокращается, в настоящее
время выделяется сельское просторечие. А.С. Гердт
выделяет такую промежуточную (между литературным языком и территориальным диалектом) форму,
как региолект: речь жителей небольших и средних
городов одного региона, находящегося в окружении
местных диалектов [5].
Возвращаясь к языковым образованиям, являющимся едиными сущностями, возникшими под влиянием нескольких социальных факторов, отметим
еще одну их характерную особенность: каждое из них
базируется на одной из трех основных форм существования языка: нормированном литературном языке,
диалекте и некой находящейся между ними форме
(конкретных ее разновидностях), которая в различных языках имеет неодинаковые по социальным характеристикам группы носителей, обладает разным
статусом и по-разному называется (применительно к
русскому языку это просторечие). Эти формы занимают особое положение среди других социально обусловленных языковых вариантов (по-видимому, именно поэтому они плохо вписываются в их классификации). Они являются основой, своего рода субстратом
всех остальных стратификационных вариантов языка.
Без этой основы сам по себе ни один такой вариант
не может существовать. Хорошо иллюстрирует эту
мысль исследование Т.А. Милехиной. Анализируя
речь бизнесменов, она обращает внимание на то, что
это явление неоднородное. Основной признак, по которому идет дифференциация, – уровень образования
и социальная среда воспитания. Наиболее существенные различия наблюдаются именно в речи бизнесменов с высшим образованием, выросших в интеллигентской среде, и бизнесменов со средним образованием. Очевидно, что первые владеют литературным
языком, и все специфические языковые проявления,
связанные с их профессиональной деятельностью,
накладываются на эту форму существования языка, у
29
вторых – в основе используемого социального варианта лежит форма, более близкая к просторечию [16].
Нам представляется, что в процессе исследования
стратификационной вариативности социум следует
рассматривать как структуру, дифференциация которой осуществляется как бы в разных плоскостях:
во-первых, любой социум неоднороден по демографическим признакам (пол, возраст); во-вторых, он
расслаивается на социальные слои; в-третьих, дифференцируется по профессиональной принадлежности; в-четвертых, по принадлежности к различным
формальным и неформальным объединениям (например, клубу собаководов или фанатам какой-либо
футбольной команды) и т.д.. Очевидно, что все эти
направления дифференциации определенным, хотя и
опосредованным образом отражаются в языке, также
образуя сложную многомерную систему. В местах пересечения разных плоскостей этой системы возникают пока еще только в виде мыслительных конструктов некие языковые образования, каждое из которых
характеризуется целой совокупностью социальных
параметров. Эти языковые образования, в свою очередь, накладывается на одну из основных форм существования языка, в результате чего и возникает реальный языковой вариант. Следует подчеркнуть, что
таких реальных языковых вариантов гораздо меньше, чем это можно вычислить математически, причем
возможность тех или иных сочетаний определяется
многочисленными социолингвистическими ограничениями, не одинаковыми в разных странах и языках.
Например, профессиональный жаргон физиков, видимо, ни при каких условиях не может базироваться на
диалекте, а жаргон доярок – на литературном языке.
Варианты, возникающие под влиянием идеологической дифференциации общества, в русском языке
базируются на разновидностях литературного языка
(правда, отражая уровень нашей политической элиты,
Обычно в эти направления стратификации включается и
территориальное. На наш взгляд, территориальный вариант
(диалект) имеет особый статус, поскольку выступает как бы
в двух ипостасях. С одной стороны, он является результатом
территориальной дифференциации носителей языка и с этой
точки зрения аналогичен, например, профессиональному жаргону как результату профессиональной дифференциации языкового коллектива. В данной своей ипостаси он представлен в
виде определенного количества конкретных диалектов. Но, с
другой стороны, диалект как некое теоретически обобщенное
языковое образование является одной из основных (субстратных) форм существования языка, и в этом плане он противопоставлен литературному языку и просторечию.
Такой подход, в частности, позволяет вполне корректно
решить вопрос о месте в системе языковых вариантов языков
для специальных целей и профессиональных жаргонов. Первые возникают в результате наложения профессионального
варианта (сочетающегося с возрастными, гендерными и, возможно, некоторыми другими особенностями) на письменную
форму литературного языка, вторые – в результате совмещения этого варианта с разговорной формой литературного языка, просторечием или диалектом.
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
30
социолингвистика. психолингвистика
иногда здесь задействовано и городское просторечие).
А в немецком языке субстратом идеологических вариантов вполне может являться диалект, поскольку
многие немцы оценивают его как средство местной
самоидентификации, и, учитывая это, политики широко используют его в публичных выступлениях, чтобы привлечь симпатии избирателей.
Проблема совмещения классификаций стратификационных и ситуативных вариантов является «узким
местом» в большинстве попыток такого рода. Связано
это, на наш взгляд, с тем, что сами по себе в отрыве от
стратификационных вариантов стилистические варианты существовать не могут. Примечательным в этой
связи является высказывание А.Д. Швейцера: «Если
языковыми коррелятами стратификационной вариативности являются те языковые различия, которые
обнаруживают представители различных социальных
слоев и социальных групп, то ситуативная вариативность находит свое выражение в дифференцированном использовании языка в зависимости от социальной ситуации. При этом под влиянием социальной ситуации может возрастать или снижаться частотность
отдельных социально маркированных единиц или
же наблюдаться переключение с одной диалектной
или же функционально-стилистической системы на
другую» [22, 189]. Таким образом, стилистические
варианты (по крайней мере, контекстуальные) – это
не столько отдельные самостоятельные языковые образования, сколько правила употребления идиомов,
возникающих в результате наложения стратификационных вариантов на ту или иную основную (субстратную) форму существования языка10.
Следует отметить, что количество реальных языковых вариантов, входящих в компетенцию конкретного носителя языка, из которых осуществляется выбор,
детерминированный социальной ситуацией, зависит
от двух факторов: уровня общего развития и степени
вовлеченности в социальную жизнь. Очевидно, что
языковой (речевой) репертуар разнорабочего с неполным средним образованием гораздо уже, чем у журналиста с университетским дипломом, а у пенсионера,
вышедшего на пенсию 20 лет назад, он определенным
образом редуцирован по сравнению с работающим
индивидом с тем же уровнем образования. Если соотнести количество вариантов не с индивидом, а с субстратными формами существования языка которые,
10
На сосуществование двух видов социальной вариативности языка – стратификационного и ситуативного – обратил
внимание еще У. Лабов во время исследования стратификации
английского языка в г. Нью-Йорке. По его мнению, между
стратификационной и ситуативной вариативностью существует тесная взаимосвязь, которая проявляется в том, что в результате наложения стратификационных различий на различия
ситуативные одна и та же модель ситуативной вариативности
может по-разному реализовываться в различных социальных
группах [28]. Как следует из вышесказанного, мы трактуем
взаимоотношение этих видов вариативности несколько иначе.
безусловно, определенным образом коррелируются
с социальными характеристиками их носителей), то
максимальное число социально детерминированных
вариантов обнаружится на уровне разговорного литературного языка. На уровне книжного литературного
языка оно неизбежно сократится под давлением кодифицированной нормы, которая существенно нивелирует возможные варианты, и доминирующими здесь
становятся функциональные стили.
Литература
1. Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. М.,
2004.
2. Белл Р.Т. Социолингвистика. Цели, методы и проблемы.
М., 1980.
3. Виноградов В.В. Итоги обсуждения вопросов стилистики
// Вопр. языкознания. 1955. № 1.
4. Воронцова В.Л. Варианты флексий -ов и Ø в родительном
падеже множественного числа существительных мужского
рода // Социально-лингвистические исследования. М., 1976.
5. Гердт А.С. Диалект – региолект – просторечие // Русский
язык в его функционировании: Тезисы докл. международ.
конф. М., 1998.
6. Голанова Е.И. Словообразовательная вариативность наименований приспособлений и механизмов // Социально-лингвистические исследования. М., 1976.
7. Головин Б.Н. Вопросы социальной дифференциации
языка // Вопросы социальной лингвистики. Л., 1969.
8. Зяблова О.А. Немецкая экономическая лексика.
Социолингвистический аспект. М., 2004.
9. Крысин Л.П. Социолингвистические аспекты изучения
современного русского языка. М., 1989.
10. Крысин Л.П. Религиозно-проповеднический стиль и его
место в функционально-стилистической парадигме современного русского литературного языка // Поэтика. Стилистика.
Язык и культура: Памяти Т.Г. Винокур. М., 1996.
11. Крысин Л.П. Проблема социальной и функциональной дифференциации языка в современной лингвистике //
Современный русский язык. Социальная и функциональная
дифференциация. М., 2003.
12. Крючкова Т.Б. Некоторые экспериментальные исследования особенностей использования русского языка мужчинами и женщинами // Проблемы психолингвистики. М., 1975.
13. Лингвистический энциклопедический словарь. М.,
1990.
14. Лузина Л.Г. Социальный аспект лингвостилистических
исследований // Социолингвистика вчера и сегодня. М., 2004.
15. Лукашанец Е.Г. О некоторых особенностях современного жаргона молодежи // Рус. яз. в шк. 1981. № 3.
16. Милехина Т.А. Речевой портрет бизнесмена //
Современный русский язык. Социальная и функциональная
дифференциация. М., 2003.
17. Миралаева О.Д. Современный русский молодежный
жаргон (социолингвистическое исследование): Автореф. дис.
… канд. филол. наук. М., 1994.
18. Никольский Л.Б. Синхронная социолингвистика. М.,
1976.
19. Солнцев В.М. Вариативность как общее свойство языковой системы // Вопр. языкознания. 1984. № 2.
20. Швейцер А.Д. Современная социолингвистика. Теория.
Проблемы. Методы. М., 1976.
21. Швейцер А.Д. К проблеме социальной дифференциации
языка // Вопр. языкознания. 1982. № 5.
22. Швейцер А.Д. Социальная дифференциация языка //
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
К.Я. сигал. Об одном фрагменте психолингвистической грамматики сочинительной связи
Онтология языка как общественного явления. М., 1983.
23. Ярцева В.Н. Проблема связи языка и общества в современном зарубежном языкознании // Язык и общество. М.,
1968.
24. Ash S. Social Class // The Handbook of Language Variation
and Change. Cornwall, 2002.
25. Bright W. Introduction: the Dimensions of Sociolinguistics.
The Hague, 1966.
26. Gumperz J.J. The Social Group as a Primary Unit of
31
Analysis in Dialect Study // Social Dialects and Language Learning.
Champaign Illinois, 1964.
27. The Handbook of Language Variation and Change.
Cornwall, 2002.
28. Labov W. The Social Stratification of English in New York
City. Washington, 1966.
29. Loeffler H. Germanistische Soziolinguistik. Berlin, 1985.
30. Nahrings K. Sprachliche Varietäten. Tübingen, 1981.
Language Variation in Social Linguistic Perspective
T.B. Kryuchkova
Summary
The paper focuses on various social factors that bring about language variants. The writer asserts that no language variant can be
traced to a single social factor. Actual stratification variants result from a combination of social factors such as gender, age, the level of
education, trade, locality, etc. all operating simultaneously. They constitute a multitude from which a variant is chosen to suit each specific
communicative situation.
------- ♦♦♦♦
♦♦
♦♦
♦♦
♦♦ ------К.Я. Сигал
©2007
Об одном фрагменте психолингвистической грамматики
сочинительной связи
Как известно, в теории речевой деятельности
– отечественном варианте психолингвистики – начиная с самого момента ее возникновения в 1960-е гг.
и обоснования ее в трудах А.А. Леонтьева одной из
фундаментальных проблем считается проблема порождения речевого высказывания. Для психолинг­
вистов (в отличие от «чистых» лингвистов) речетворческий процесс отнюдь не тождествен реализации кода в тексте, напротив, он представляется как
сложная многофазовая трансформация личностных
смыслов говорящего в высказывание определенной
структуры, опосредованная внутренней программой,
неким структурно-смысловым аналогом «внутреннего слова» Л.С. Выготского (см., например, модель
А.А. Леонтьева [5] и ее вариант у Т.В. Ахутиной [1]).
Раскрывая психологическую сущность внутренней
программы высказывания, А.А. Леонтьев в то же
время характеризует и процесс ее языкового структурирования, где он противопоставляет или, скажем
иначе, разграничивает лексическое развертывание и
грамматическое конструирование компонентов внутренней программы [5, 159 и сл.]. Представляется, однако, что обеспечивающие их речемыслительные операции носят взаимоиндуцирующий характер. Кроме
СИГАЛ Кирилл Яковлевич – доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник Института языкознания РАН, заведующий
Отделом экспериментальных исследований речи Института языкознания РАН.
того, программа речевого высказывания есть композиционно-смысловое образование, сформированное
иерархизированными образно-смысловыми компонентами, а следовательно, при ее реализации тот или
иной актуальный смысловой компонент в равной степени обусловливает и выбор лексики, и выбор формы
синтаксической организации последней. При этом
эвристически более многообещающим и, главное,
согласованным с новейшими психолингвистическими воззрениями на грамматику кажется положение
об условном опережении «упаковки» смыслов, выражающихся лексически, по отношению к «упаковке»
смыслов, подлежащих морфолого-синтаксическому
оформлению. Применительно к сочинительной связи, одному из аспектов психолингвистического анализа которой и посвящена настоящая статья, данное
представление о языковом структурировании программы (а вернее, компонентов программы) речевого высказывания бесспорно: подтверждаемое в ряде
психолинг­вистических экспериментов по текстообразованию с использованием деграмматикализованных
списков слов (см. ниже эксперименты № 1 и № 2), оно
было вполне очевидно и в интроспекции (ср. замечание Л.В. Щербы о том, что при речевом построении
сочинительных конструкций «оба члена присутствуют в сознании, хотя бы в смутном виде, уже при самом начале высказывания» [15, 80]). В связи с этими
соображениями терминологическое обозначение дан-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
32
социолингвистика. психолингвистика
ного процесса (и этапа в порождении речевого высказывания) – «лексико-грамматическое развертывание»,
введенное Т.В. Ахутиной [1, 46], представляется оптимальным.
В исследовании лексико-грамматического развертывания как момента речевого структурирования
внутренней программы высказывания могут применяться как экспериментальные методы, так и наблюдение. В частности, рассматривая речевые ошибки,
связанные, например, с немотивированной контаминацией схем словосочетаний и предложений, или
речевую продукцию афатиков того или иного типа,
психолингвист, безусловно, может строить определенные предположения о том, как осуществляется
процесс лексико-грамматического развертывания и
в норме. Однако более приемлемым в данном случае
представляется как раз использование разнообразных
психолингвистических экспериментов, позволяющих
искусственно создавать и воспроизводить условия, в
которых гипотетически могут осуществляться те или
иные речемыслительные операции, приводящие к
созданию говорящим лексико-грамматически оформленного определенным образом высказывания (из недавних работ, посвященных методологическому обоснованию эксперимента в психолингвистике, см. [12]).
Обобщая экспериментальные данные, исследователь
получает возможность создать частную психолингвистическую модель того или иного синтаксического явления, например, сочинительной связи. Частная
психолингвистическая модель сочинения, под которой
понимается знаковая (логическая) схема, воспроизводящая системно релевантные характеристики сочинительной связи в условиях их функционального взаимодействия при порождении речевого высказывания,
не может, однако, существовать иначе как комплексный сегмент более общей модели грамматического
макрокомпонента (механизма) языковой способности
(или психолингвистической грамматики). В рамках
Московской психолингвистической школы терминологическое словосочетание «психолингвистическая
грамматика» используется при описании экспериментальных ситуаций, состоящих в свободном ассоциировании на любую словоформу-стимул (т.е. не только на грамматически исходную) [6, 77]. Вместе с тем
спорадическое применение этого термина и фактически его незакрепленность за конкретным понятием
дают нам основания для заимствования этого термина
и его понятийного перепрофилирования.
Под психолингвистической грамматикой условимся понимать конструкт, отображающий все смысловое
и операциональное содержание грамматического макрокомпонента языковой способности и управляющий
процессом синтаксирования на уровне морфем, слов
и предложений. Психолингвистическая грамматика
представляет собой динамическую функциональную систему, состоящую из эталонов формальных
языковых значений, разного типа прескрипторных
правил и приводящих их к действию речемыслительных операций, а также образцов и стереотипов коммуникативных (в превращенной форме – текстовых)
условий применения этих правил в речевой деятельности. Психолингвистическая грамматика действует
на этапе лексико-грамматического структурирования
компонентов внутренней программы речевого высказывания, где прескрипторные правила выступают
как функ­циональные операторы, следящие за допустимостью комбинаторики языковых знаков, от самых
простых до самых сложных. Несмотря на то, что в
целом ряде трудов, посвященных внутренней организации речевой деятельности человека, намеченное
здесь содержание психолингвистической грамматики
относится к сфере внутреннего лексикона (см. в связи
с этим [14, 137]), такое решение не кажется нам единст­
венно возможным. Экспериментальное изучение сочинительной связи показывает, что выбор компонент­
ного состава будущей сочинительной конструкции по
преимуществу грамматически санкционирован и, более того, является частью грамматического механизма формирования сочинительной связи. При этом на
выбор будущих сочиненных компонентов влияет в немалой степени характер их системных семантических
связей как единиц лексикона (синонимы, антонимы и
пр.). Эмпирические данные указывают, скорее, на сосуществование грамматического и лексического макрокомпонентов в языковой способности индивида и
на их коммуникативно направленное взаимодействие
при порождении речевого высказывания.
В настоящей статье представлен лишь фрагмент
психолингвистической грамматики сочинительной
связи (полную реконструкцию психолингвистической модели сочинения см. в [11]), где в двух экспериментальных исследованиях сделана попытка выявить
специфику речемыслительного механизма выбора
компонентов сочинительной конструкции при порождении речевого высказывания.
Эксперимент № 1
Функционально-системный анализ компонентов сочинительных конструкций как лексических
единиц показывает, что как синтаксические условия
сочинения способствуют возникновению парадигматических отношений между словами (синонимических, антонимических и др.), так и слова, входящие в
общую сферу лексико-семантической парадигматики, стремятся к сочинительной интеграции. В то же
время сочиненные компоненты должны быть объединены «сознанием однородности» (по выражению
А.М. Пешковского) или осмыслены говорящим как
части «общей картины», в которой на довербальном
уровне опосредуются сочинительные отношения.
«Общая картина» сочинительной конструкции представляет собой когнитивный эталон, формирующий
такое соотношение сходств и различий предметов,
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
33
К.Я. сигал. Об одном фрагменте психолингвистической грамматики сочинительной связи
признаков и т.д., при котором они могут быть осмыслены как равноправные компоненты будущего речевого высказывания. В описываемом ниже эксперименте проверялась следующая гипотеза: при выборе
компонентов будущей сочинительной конструкции
говорящий учитывает субъективную меру достаточности их смысловых сходств и различий и иерархию приоритетности типов их парадигматических связей в ле ксиконе.
При разработке методики данного эксперимента
мы вынуждены были отказаться от таких процедур,
в которых предполагается вставка слова в любую уже
заполненную синтаксическую позицию созданного
экспериментатором предложения (см. применение
подобной методики в [8, 199–204]): ведь такие процедуры увеличивают искусственность экспериментальной ситуации, а главное, заведомо ограничивают набор тестируемых на их основе гипотез. Так как
сформулированную выше гипотезу целесообразнее
всего проверять в специально организованных условиях порождения текста, мы обратились к так называемым экспериментам с деграмматикализованными
текстами. Их процедура состоит в том, что испытуемым дается текст, из которого изъяты грамматические элементы, и предлагается восстановить текст в
первоначальном виде [10, 117]. В цитируемой работе
выделяются два основных типа такого эксперимента:
с одновременным предъявлением испытуемым всего
искаженного текста и с последовательным предъявлением текста элемент за элементом [там же], а также
подчеркивается, что деграмматикализация чаще всего
является неполной: слова сохраняют грамматические приметы, характерные для данной части речи.
Продуктом полной деграмматикализации являлись
бы уже не слова, а морфемы, что совершенно изменило бы характер экспериментов, рассчитанных на
сохранение неискаженных лексических единиц [там
же, 120]. Н.В. Васильева несколько модифицирует
классическую, идущую фактически из психологии,
методику эксперимента с деграмматикализованным
текстом: она предъявляет испытуемым текст с лакуной и отдельные карточки, на которых записаны в исходной грамматической форме слова, составлявшие
лакунизированный фрагмент текста, а затем просит
восстановить пропущенную часть текста, расположив
карточки оптимальным образом [2, 232]. Очевидно,
что методика эксперимента с деграмматикализованным текстом легко адаптируется к речевым задачам,
решение которых может определить достоверность/
недостоверность конкретной психолингвистической
гипотезы.
Процедура проведенного эксперимента состояла в
следующем. Из 10 предложений, включающих двухкомпонентные субстантивные сочинительные конструкции с одиночным соединительным союзом и,
были выписаны сочиненные компоненты, поставлены в начальную форму (именительный падеж, единственное число) и размещены попарно в алфавитном
порядке. Перед испытуемыми была поставлена следующая задача: «Составьте предложения, используя
приведенные в анкете пары слов (всего 10 предложений)»; нумерация пар слов в анкете, полученной
каждым испытуемым, соответствовала их нумерации
в табл.1 (см. ниже). В данном эксперименте испытуемый побуждается к текстообразованию на основе
стимульных частично деграмматикализованных пар
слов, входивших в исходных художественных прозаических текстах в сочинительные конструкции одной
и той же структурно-семантической разновидности.
Этот момент чрезвычайно важен для качественного
анализа результатов эксперимента: если сочинительные отношения между элементами той или иной пары
не будут восстановлены испытуемыми, исследователь
получает возможность оценить меру субъективности
в осуществлении речемыслительной операции выбора компонентов будущей сочинительной конструкции. Испытуемыми были студенты-психологи I–III
курсов – всего 47 человек. Среди них – 15 юношей
Таблица 1
№ п/п
Пары слов,
предъявляемые испытуемым
Кол-во предложений-высказываний, в
которых данные пары слов реализованы как
компоненты сочинительных конструкций
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
смородина, черемуха
морковь, редька
борода, старик
горе, радость
дворик, церковка
молот, наковальня
деревня, село
каша, щи
городок, окрестность
гнев, перо
20
39
—
32
4
22
40
35
12
—
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
34
социолингвистика. психолингвистика
и 32 девушки. Возраст испытуемых – от 17 до 22 лет.
Родным языком всех испытуемых является русский
язык. Отметим также следующее: хотя время выполнения экспериментального задания не ограничивалось, замеры показали, что на создание предложениявысказывания с использованием одной стимульной
пары слов испытуемые затрачивали 1–1,5 мин.
Всего от испытуемых было получено 470 предложений-высказываний, среди которых имеются как
простые, так и сложные синтаксические конструкции.
Показательно, что при текстообразовании со всеми
стимульными парами слов, кроме № 3 и № 10, в разных соотношениях представлены их сочинительные
объединения. Для таких восстановленных сочинительных конструкций характерны, во-первых, двухкомпонентный состав; во-вторых, преимущественное
использование для связи компонентов одиночного соединительного союза и и лишь в отдельных случаях
других соединительных союзов: и ..., и; да; ни ..., ни;
в-третьих, порядок компонентов, как правило, соответствующий порядку слов в предъявляемых парах (а
следовательно, этот параметр не может учитываться
в рамках описываемого эксперимента); в-четвертых,
преобладающее расположение в синтаксической
позиции подлежащего, отражающее тематичность
известных смысловых единиц и падежную форму
стимульных слов в созданной экспериментальной ситуации. Поскольку слова в предъявляемых испытуемым парах вступают в различные парадигматические
отношения (синонимические, антонимические, гипонимические, (прецедентно)-ассоциативные) и, повидимому, характер этих отношений проявляется в
степени восстановления сочинительных связей между ними (см. табл.1), рассмотрим выборочно предложения-высказывания, полученные от испытуемых
на каждую стимульную пару слов. При этом будут
приведены и иные способы их синтаксизации, так
как сочинительная связь семантически относительно
автономна и может синтаксически организовывать
такие лексические совокупности, которые при других коммуникативно-смысловых условиях (мотиве и
речевой интенции говорящего) могут быть синтаксически организованы по-другому. После каждого приведенного предложения-высказывания, ни одно из
которых не подвергалось редакторской правке, указывается порядковый номер анкеты, из которой оно
взято, а также пол и возраст испытуемого, работавшего с данной анкетой.
Пару слов № 1 (смородина, черемуха), между которыми устанавливаются гипонимические отношения,
в созданных предложениях-высказываниях оформили
как сочинительную конструкцию 20 (42,5 %) испытуемых. Ср.: В нашем саду росли смородина и черемуха
(анк. № 1, м., 17 л.); Смородина и черемуха – любимое лакомство ребятни (анк. № 3, м., 18 л.); Дети
любят варенье из смородины и черемухи (анк. № 5,
ж., 17 л.); Смородина и черемуха очень полезны для
здоровья (анк. № 38, ж., 19 л.); Это был старый сад,
заросший смородиной и черемухой (анк. № 40, ж.,
19 л.). В одном случае данная пара слов была оформ­
лена как косвенное сочинение, при котором один из
сочиненных интегрантов, не входящий в пару, имеет
зависимый компонент, входящий в пару: В саду росла
черемуха и кусты смородины (анк. № 13, м., 17 л.). В
остальных анкетах обнаружены предложения-высказывания с иной синтаксической интерпретацией стимульной пары слов № 1. Ср.: Плоды черемухи созревают весной, в начале лета, а вот плоды смородины
почти в конце лета (анк. № 4, ж., 18 л.); Некоторые
люди путают смородину с черемухой (анк. № 9, м.,
17 л.); Смородина для варенья подходит больше, чем
черемуха (анк. № 26, ж., 19 л.); Ветви черемухи низко склонились над кустом смородины (анк. № 43, ж.,
19 л.). Обратим внимание на то, что и в этих предложениях-высказываниях «смородина» и «черемуха»
осмысляются как множество предметов, но мера их
различий или выделенность одного по сравнению с
другим в описываемой ситуации не позволяет развернуть сочинительный ряд. Названные коммуникативно-смысловые факторы препятствуют сочинительной
интеграции при составлении испытуемыми предложений-высказываний и с другими парами слов (см.,
однако, дополнительные разъяснения для стимульных
пар № 3 и № 10).
Те же гипонимические отношения связывают слова в паре № 2 (морковь, редька), но в сочинительный
ряд их интегрировали 39 (82,9 %) испытуемых. [Ср.:
И морковь, и редька в этом году удались на славу и
на зависть соседям (анк. № 19, ж., 18 л.); Морковь
и редьку необходимо включать в ежедневный рацион
(анк. № 31, ж., 18 л.); Из моркови и редьки можно
приготовить вкусный салат (анк. № 39, ж., 19 л.);
Морковь и редька выращиваются в открытом грунте (анк. № 41, м., 21 л.); Морковь и редька – это
овощи, плоды которых находятся в земле (анк. № 45,
ж., 19 л.). Остальные испытуемые сочли невозможной сочинительную связь данных слов при выражении своего замысла в речевом высказывании (кстати,
здесь преобладают сложные сочинительные конст­
рукции с сопоставительной и условной семантикой).
Ср.: Тертая морковь лучше, когда в нее добавляют
редьку (анк. № 9, м., 17 л.); В моркови много витамина А, а какие витамины в редьке, я не знаю (анк. № 11,
ж., 17 л.); Я люблю есть морковь с сахаром, а редьку
ненавижу (анк. № 33, м., 18 л.).
Ни один испытуемый не объединил в сочинительную конструкцию слова из стимульной пары № 3
(борода, старик), между которыми устанавливаются
ассоциативные отношения. В полученных от испытуемых высказываниях эти слова выступают как разные
члены предложения, причем тот из них, который тяготеет к начальной позиции, отражает тему высказыва-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
К.Я. сигал. Об одном фрагменте психолингвистической грамматики сочинительной связи
ния и/или выделенность обозначаемого им предмета.
Ср.: Не всякому старику борода к лицу (анк. № 2, м.,
19 л.); Великолепная борода и густые брови делали его
похожим на старика (анк. № 8, ж., 17 л.); Борода у
старика иногда говорит о его мудрости (анк. № 21,
ж., 17 л.); Каждое утро старик долго сидел перед
зеркалом, тщательно расчесывая длинную седую бороду (анк. № 32, ж., 19 л.); У старика Хоттабыча
– волшебная борода (анк. № 45, ж., 19 л.). Безусловно,
в прямых словарных значениях выделенные слова не
просто осмыслить как составные части «общей картины», без чего их сочинительное объединение невозможно (ср., однако, старик и его борода). Однако
в результате метонимического переноса (обычно в
таких случаях говорят о синекдохе) слова борода и
приобретения им значения «мужчина с бородой»
вхождение его в одну сочинительную конструкцию
со словом старик вполне допустимо. Ср. исходный
текст, из которого была взята деграмматикализованная сочинительная конструкция: – Азбука есть?
– спросил вдруг мужик, просовывая рыжую бороду.
– Есть, ступай сюда. Старик и борода нырнули в лавочку (Д. Григорович). Обратим внимание на то, что
автор не употребляет выделенную сочинительную
конструкцию сразу, он как бы подготавливает читателя к ее введению в текст: первый раз слово борода
использовано в денотативно-референтном значении
1. «Волосяной покров на нижней части лица у мужчин» [9, 61] и лишь при вторичном использовании
как средства текстовой когезии происходит косвенная
сигнификация (метонимизация) его значения, подчеркиваемая сочинительной связью со словом старик
1. «Мужчина, достигший старости» [там же, 761].
Разбор этого примера показывает, что без единого семантического знаменателя (в данном случае – общей
гиперсемы «мужчина»), составляющего когнитивную
основу «общей картины» сочинительной конструкции, сочинительное соединение двух и более слов в
речевом высказывании невозможно.
Пару слов № 4 (горе, радость), находящихся в
антонимических отношениях, представили в созданных ими предложениях-высказываниях как сочинительные конструкции 32 (68 %) испытуемых. Ср.:
Радость и горе часто следуют друг за другом (анк.
№ 1, м., 17 л.); Ничто не длится вечно – ни горе, ни
радость (анк. № 2, м., 19 л.); Горе и радость ходят
рука об руку (анк. № 5, ж., 17 л.); Горе и радость испытывают все люди (анк. № 17, м., 19 л.); Когда-то
давно они поклялись друг другу быть вместе и в горе,
и в радости, и каждый из них знал, что этим они навсегда связали свои судьбы (анк. № 34, ж., 19 л.). В остальных анкетах отражены другие возможности синтаксизации антонимической лексики. Ср.: Ваше горе
– наша радость (анк. № 7, м., 18 л.); Не знала Маша
горя, но и радость была в ее доме не часто (анк. № 8,
ж., 17 л.); Огромное это горе, когда совсем нет радос-
35
тей (анк. № 15, м., 19 л.); Рядом с горем всегда есть и
радость (анк. № 25, ж., 17 л.). Необходимо отметить,
что абстрактность значений слов в антонимической
паре побудила испытуемых к созданию нравственных
сентенций, далеко не все из которых можно назвать
прецедентными. Кроме того, в предложении-высказывании из анк. № 7 выявлен еще один фактор, препятствующий сочинительной синтаксизации парадигматически связанных слов: установление отношений
тождества между выражаемыми ими понятиями (ср.
также квазисентенции из романа Дж. Оруэлла «1984»:
Мир – это война, Свобода – это рабство и т.п.).
Всего 4 (8,5 %) испытуемых восстановили сочинительные отношения в паре слов № 5 (дворик, церковка), между которыми в лексиконе существует достаточно стабильная ассоциативная связь. Ср.: Возле
нашего дома – дворик да маленькая церковка (анк.
№ 1, м., 17 л.); Из окон автобуса было видно церковку и дворик вокруг нее (анк. № 16, ж., 18 л.); Слова
дворик и церковка имеют уменьшительно-ласкательные суффиксы (анк. № 41, м., 21 л.). Последнее
предложение-высказывание носит метаязыковой характер и обнаруживает лингвистическое основание
для сочинительного соединения выделенных слов. В
большинстве полученных от испытуемых предложений-высказываний синтаксизация данной пары слов
произошла по-другому: слово с пространственным
значением (дворик) выполняет функцию обстоятельства места (= локативной предложно-падежной словоформы), а слово с собственно предметным значением
(церковка) – функцию подлежащего или дополнения.
Ср.: Во многих двориках старой Москвы приютились
церковки (анк. № 8, ж., 17 л.); Во дворике была церковка, окруженная деревьями (анк. № 14, ж., 19 л.);
Зашли мы в незнакомый дворик и увидели небольшую
старую церковку (анк. № 45, ж., 19 л.) и т.п.
При составлении предложений-высказываний для
пары слов № 6 (молот, наковальня), связанных прецедентно-ассоциативными отношениями в лексиконе
(ср. устойчивое выражение находиться между молотом и наковальней), 22 (46,8 %) испытуемых оформили эту пару слов как сочинительное соединение.
Примечательно, что эти слова используются в сочинительных соединениях не только в преобразованных их фразеологической «судьбой» значениях, но и
в прямых, денотативно-референтных значениях. Ср.:
Молот и наковальня ассоциируются с греческим богом Гефестом (анк. № 2, м., 19 л.); Молот и наковальня давно перестали быть символом труда (анк.
№ 12, ж., 19 л.); Тогда он находился как бы между
молотом и наковальней (анк. № 16, ж., 18 л.); В кузнице всегда можно найти молот и наковальню (анк.
№ 30, ж., 18 л.); С утра до вечера молот да наковальня: руки все в мозолях (анк. № 47, ж., 19 л.). Ср. также
предложения-высказывания, в которых рассматриваемой паре слов дана иная синтаксическая интерпре-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
36
социолингвистика. психолингвистика
тация: Для чего кузнецу молот, если нет наковальни
(анк. № 4, ж., 18 л.); Тяжко наковальне, да и молоту
не сладко (анк. № 18, м., 17 л.); Мало кто любит звуки от удара молотом по наковальне (анк. № 28, ж.,
18 л.). В приведенных предложениях-высказываниях,
где нет фразеологически закрепленной сочинительной синтаксизации слов молот и наковальня, представлены, тем не менее, экзистенциальные сентенции
(см. 1-й и 2-й примеры), которые выражают прагматическую норму культуры и могут быть отнесены к
прецедентным явлениям.
Пара слов № 7 (деревня, село), состоящая из синонимов, получила сочинительное оформление в
предложениях-высказываниях 40 (85,1 %) испытуемых. Ср. лишь некоторые примеры: В деревни и села
Подольского района пришла поздняя осень (анк. № 10,
ж., 20 л.); И любят песни деревни и села (анк. № 17, м.,
19 л.); Не из деревни и не из села, а из большого города приехал я в Москву (анк. № 23, м., 18 л.); В деревнях
и селах уже закончили собирать урожай (анк. № 28,
ж., 18 л.). В тех нескольких анкетах, где представлена
иная синтаксизация данной пары слов, имеются сложные синтаксические конструкции с сопоставительными отношениями (с сочинительным союзом а и бессоюзные): Летом я отдыхала у бабушки в деревне, а на
дискотеку ходила в большое село (анк. № 35, ж., 18 л.);
В деревнях иногда нет света, в селах обычно проведено электричество (анк. № 11, ж., 17 л.).
Между словами в стимульной паре № 8 (каша,
щи) в лексиконе устанавливаются как прецедентноассоциативные, так и гипонимические отношения.
35 (74,5 %) испытуемых восстановили сочинительную конструкцию, хотя в созданных ими предложениях-высказываниях преобладают все же прецедентные
структуры. Ср.: Щи да каша – пища наша (анк. № 1,
м., 17 л. и еще 12 подобных реакций); Щи да каша
– традиционные русские блюда (анк. № 14, ж., 19 л.);
Не хлебом единым, а кашей и щами (анк. № 17, м.,
19 л.); На обед хозяйка подала кашу с маслом и горячие щи (анк. № 25, ж., 17 л.). Ср. также предложениявысказывания, в которых синтаксизация данных в
стимульной паре слов произошла иначе: Каша – это
не щи! (анк. № 10, ж., 20 л.); За завтраком многие
едят кашу, за обедом – щи (анк. № 18, м., 17 л.); Пока
мама разогревала щи, Юля ела овсяную кашу (анк.
№ 43, ж., 19 л.); Дети съели щи, а от каши отказались (анк. № 47, ж., 19 л.).
Пару слов № 9 (городок, окрестность), между которыми в лексиконе существует ассоциативная связь,
оформили в сочинительную конструкцию в предложениях-высказываниях 12 (25,5 %) испытуемых. Ср.:
Городок и его окрестности были очень живописными (анк. № 14, ж., 19 л.); На прошлой неделе мы посетили этот дурацкий городок и его окрестности
(анк. № 16, ж., 18 л.); Городок и его окрестности
покрылись снегом (анк. № 17, м., 19 л.); С горы от-
крывался прекрасный вид на ближайший городок и
его окрестности (анк. № 27, м., 17 л.). Обладая референциальной семантикой «предмет и относящийся
к нему другой предмет», подобные сочинительные
конструкции обязательно включают в свой состав
примыкающее ко второму компоненту анафорическое лично-притяжательное местоимение, делающее
отсылку к первому компоненту и устраняющее избыточный повтор: городок и его окрестности ← городок и окрестности <этого> городка. Ср. также
предложения-высказывания с другой синтаксической
интерпретацией включенных в стимульную пару № 9
слов: Лучше жить в самом городке, чем в его окрест­
ностях (анк. № 2, м., 19 л.); В окрестностях этого
городка было много яблоневых садов (анк. № 11, ж.,
17 л.); Туристы хотели побродить по городку, а затем осмотреть окрестности (анк. № 22, ж., 18 л.).
Наконец, ни один испытуемый не восстановил сочинительную конструкцию из пары слов № 10 (гнев,
перо), парадигматические отношения между которыми не прояснены и лишь в архаизированной части
лексикона могут быть квалифицированы как ассоциативные. Ср. лишь некоторые предложения-высказывания испытуемых: В гневе перо разит страшнее
клинка (анк. № 3, м., 18 л.); Индеец в гневе сломал свое
перо (анк. № 7, м., 18 л.); В гневе он схватил перо и
написал ответ своему врагу (анк. № 14, ж., 19 л.); Его
волшебное перо не писало, когда он был в гневе (анк.
№ 18, м., 17 л.); Мой гнев был такой, что ни в сказке сказать ни пером описать (анк. № 38, ж., 19 л.).
По всей видимости, затруднения в обнаружении семантической координации слов гнев и перо привели
к тому, что никто из испытуемых не восстановил их
сочинительную связь. Ср., однако, фрагмент диалогической реплики из романа Л. Леонова «Русский
лес»: – ...видимо, ваш отец все же немало потрудился в жизни, если привлек к себе перо и гнев такого
выдающегося ученого. Сочинительное соединение
обусловлено здесь субъективно-семантическим «выравниванием» имен, так как перо и гнев у Л. Леонова
– это метонимически преломленная материальная акциденция чувства-отношения и его прямое наименование. Такая интерпретация допустима прежде всего
потому, что для слова перо2 характерна метонимически производная семантика 2. «О писательском труде,
стиле» [9, 512], позволяющая ему вступать в сочинительные отношения с именами существительными,
обозначающими чувства, эмоции и пр.: Сердечно желаю Вам творческого настроения и легкого пера (из
поздравительной открытки). Таким образом, мы еще
раз убеждаемся в том, что невозможность подвести
две различные смысловые единицы (два слова) под
«общую картину» исключает их последующую сочинительную синтаксизацию.
При сопоставительном анализе полученных от
испытуемых предложений-высказываний на разные
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
37
К.Я. сигал. Об одном фрагменте психолингвистической грамматики сочинительной связи
пары слов с одинаковыми парадигматическими связями в лексиконе (№№ 1, 2 – гипонимические; №№ 5, 6,
8, 9 – (прецедентно)-ассоциативные) обнаруживается
ощутимое несовпадение количества речевых построений с сочинительной связью стимульных слов (см.
табл.1). Как нам представляется, этот факт объясняется тем, что в созданной экспериментальной ситуации
появление сочинительной связи активизируется прецедентностью речевых структур сочинения, их коммуникативной предготовностью, существованием их
в виде «коммуникативных фрагментов» (см. введение
этого термина в [3, 118]): ведь при отсутствии подлинного мотива (не стимула!) речевого высказывания
синтаксизация стимульных пар слов вынужденно
идет либо по линии предпочтения их стереотипных
синтаксических связей, либо по линии приоритетности типа парадигматических отношений этих слов в
лексиконе для определенной (в данном случае – сочинительной) их синтаксической интерпретации.
По результатам проведенного эксперимента можно сделать два основных вывода, которые в целом
подтверждают проверявшиеся гипотетические положения. Во-первых, при выборе будущих сочиненных компонентов в условиях произвольной речевой
деятельности говорящий опирается на осознаваемую
в разной степени субъективную меру достаточности смысловых сходств и различий между ними, т.е.
на опосредующую сочинительную интеграцию слов
«общую картину» сочинительной конструкции. Вовторых, наличие между двумя словами семантической связи облегчает восстановление синтаксической
связи между ними, причем конкретным синтаксичес-
Эксперимент № 2
Несмотря на то, что в речевой деятельности говорящего на выбор компонентов будущей сочинительной конструкции может оказать индуцирующее
воздействие почти любой общий для них уровневый
фактор, сила этого воздействия в каждом случае различна. По мнению Б.Ю. Нормана, морфологический
фактор – принадлежность к одной и той же части
речи – может спровоцировать объединение на основе
сочинительной связи соподчиненных компонентов,
синтаксически и, главное, семантически неоднородных [7, 72]. Ср., однако, иллюстрирующий такую ситуацию пример: – ...Ел я с дамочками и в долинах,
потому вид великолепен снизу вверх (Г. Успенский).
Выделенные предложно-падежные словоформы являются мнимосочиненными: ведь отрезок и в долинах можно свободно переставить в начало псевдоконструкции без разрушения грамматико-смысловой
цельности предложения-высказывания (Ел я и в долинах с дамочками), что обнаруживает статус сегмента
и не как сочинительного союза, всегда находящегося
в интерпозиции, а как выделительно-усилительной
частицы и текстового коннектора. Разбор данного
примера, равно как и анализ роли морфологического фактора в акте сочинительной связи в целом, позволяет нам сформулировать следующую гипотезу:
принадлежность слов к одной и той же части речи не
может быть в речевой деятельности говорящего достаточным условием для их сочинительной интеграции. Для проверки этого гипотетического положения
был поставлен специальный психолингвистический
эксперимент.
Таблица 2
№ п/п
Пары слов,
предъявляемые испытуемым
Кол-во предложений-высказываний, в
которых данные пары слов реализованы как
компоненты сочинительных конструкций
1
2
3
4
5
6
вежливо, скучая
далеко, темно
быстро, с отвращением
мудрый, простой
суетлив, смирный
деревня, село
3
—
5
12
2
17
ким отношениям могут быть приведены в соответствие приоритетные для них типы семантических отношений в лексиконе. По данным описанного выше
эксперимента, восстановлению сочинительной связи
между словами способствуют следующие иерархически сгруппированные типы парадигматических
отношений слов: синонимические > гипонимические
> (прецедентно)-ассоциативные > антонимические.
Скорее всего, данная иерархия приоритетности отображает вероятностную функциональную корреляцию
синтаксиса сочинения и лексики в речевой деятельности говорящего.
Основанный так же, как и эксперимент № 1, на
процедуре текстообразования на основе использования частично деграмматикализованных пар слов (в
том числе и не в начальной форме той или иной части речи), в исходном тексте входивших в состав сочинительных конструкций, настоящий эксперимент
имеет свою специфику. При отборе сочинительных
конструкций для их последующей деконтекстуализации и частичной деграмматикализации мы исходили
из того, что они должны обладать, во-первых, общей
союзной схемой (X и Y), а во-вторых, различным соотношением морфологических (частеречных) харак-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
38
социолингвистика. психолингвистика
теристик сочиненных компонентов с их семантическими и функционально-синтаксическими характеристиками. В качестве источников экспериментального
материала были использованы художественные прозаические тексты, что обусловлено необходимостью
иметь для качественного анализа результатов эксперимента созданные вне данной экспериментальной
ситуации сочинительные соединения попарно размещенных стимульных слов. Всего в анкете были предложены испытуемым 6 пар слов – набор, по качеству
и количеству стимульных единиц достаточный для
тестирования сформулированной выше гипотезы.
Экспериментальное задание заключалось в том, что
испытуемые должны были составить предложения,
используя приведенные в анкетах пары слов (всего
6 предложений). Время выполнения экспериментального задания не ограничивалось, но, как показали замеры, на создание речевых высказываний с каждой
стимульной парой слов испытуемым требовалось в
среднем около 1,5–2 мин. В эксперименте приняли
участие 23 студента-психолога III–IV курсов (возраст
– 19–23 лет, мужчин – 6 человек, женщин – 17 человек). Родным языком всех испытуемых является русский язык. Особо отметим, что в эксперименте участ­
вовали 5 (21,7 %) третьекурсников, уже знакомых с
его процедурой по эксперименту № 1, и что выборки
испытуемых в обоих экспериментах сопоставимы по
основным социометрическим параметрам (возраст,
уровень образования и пр.).
В результате от испытуемых было получено 138
предложений-высказываний. Рассмотрим выборочно
данные речевые построения, распределив их не в порядке следования включенных в них стимульных пар
в табл. 2 (и в полученных испытуемыми анкетах), а
по типу соотношения морфологических, семантических и примарных функционально-синтаксических
характеристик потенциальных компонентов сочинительных конструкций. Такой способ подачи материала обусловлен в первую очередь статистическим
распределением восстановленных сочинительных соединений в предложениях-высказываниях, созданных
испытуемыми на разные стимульные пары. При этом
мы будем приводить и те речевые высказывания, в
которых члены стимульных пар не получили сочинительной синтаксизации, чтобы показать непредзаданность и вероятностность появления сочинительной
связи в общих стимульных условиях и, главное, ее
семантическую формированность. Так же, как и при
представлении результатов предыдущего эксперимента, предложения-высказывания даются в неотредактированном виде, с указанием порядкового номера
анкеты, из которой они взяты, а также пола и возраста
составивших их испытуемых.
Сочинительная связь была восстановлена большинством испытуемых там, где пары слов, полученные из прототипических сочинительных конс-
трукций, характеризовались семантической контактностью и морфологической (частеречной) однотипностью: 17 (73,9 %) и 12 (52,1 %) испытуемых объединили сочинительной связью слова в стимульных
парах № 6 (деревня, село) и № 4 (мудрый, простой)
соответст­венно. Ср.: Мы ехали в машине и мимо нас
мелькали деревни и села (анк. № 4, ж., 23 л.); То ли
деревня, то ли село показалось на горизонте (анк.
№ 5, м., 21 л.); В деревнях и селах девушки рано выходят замуж (анк. № 6, ж., 19 л.); Справа от дороги
находилась какая-то деревня или село (анк. № 20, ж.,
20 л.) и Старик дал нам простой, но мудрый совет
(анк. № 3, ж., 23 л.); Отец, будучи человеком мудрым
и простым, промолчал (анк. № 9, м., 23 л.); Дедушка
был очень мудрый, но простой в общении человек
(анк. № 21, ж., 21 л.). Ср. также предложения-высказывания, в которых стимульные пары слов получили
иную синтаксическую интерпретацию: «Какая же
это деревня, – возразил он. – Это самое настоящее
село» (анк. № 12, м., 19 л.); Деревню от села не могу
отличить (анк. № 17, ж., 20 л.); Жители села называли его по-старому деревней (анк. № 21, ж., 21 л.) и
Мудрый человек дает, как правило, простые советы
(анк. № 1, ж., 19 л.); Все называли его мудрым, но с
виду он казался совсем обычным, простым человеком
(анк. № 17, ж., 20 л.); Мудрый старик объяснил нам
вещи, не казавшиеся до этого простыми (анк. № 19,
ж., 21 л.).
Меньшее количество испытуемых объединили сочинительной связью морфологически неоднотипные
пары слов, семантика которых позволяет осмыслить
их как имеющие сходный функционально-синтаксический потенциал: № 3 (быстро, с отвращением), где
представлены наречие и предложно-падежная словоформа имени существительного, – 5 (21,7 %) испытуемых, № 1 (вежливо, скучая), где даны наречие и
деепричастие, – 3 (13,4 %) испытуемых. Семантика
образа действия однозначно определяет обстоятельст­
венную функцию данных слов, но их сочинительная
интеграция зависит, по-видимому, от значимости для
испытуемых смыслового единства обоих признаков
действия. Ср.: Быстро и с отвращением палач закончил свою работу (анк. № 4, ж., 23 л.); Он быстро и с отвращением отдал ей деньги (анк. № 8, м.,
21 л.); Быстро и с отвращением она распихала всех
по сторонам и оказалась в центре (анк. № 17, ж.,
20 л.) и Он разговаривал со мной как будто скучая,
но очень вежливо (анк. № 21, ж., 21 л.); Беседовать
со старшими нужно вежливо, а не скучая (анк. № 22,
м., 23 л.). Ср. также предложения-высказывания, где
испытуемыми не найдены семантические основания
для сочинительной синтаксизации стимульных слов:
Быстро обходя сидевших у входа на станцию метро
бомжей, проходившие с отвращением смотрели на
них (анк. № 7, ж., 21 л.); С отвращением отбросив от
себя паука, я быстро убежала (анк. № 11, ж., 19 л.);
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
К.Я. сигал. Об одном фрагменте психолингвистической грамматики сочинительной связи
С отвращением он быстро съел суп (анк. № 19, ж.,
21 л.) и Он вежливо выслушивал ее бредни, откровенно скучая (анк. № 6, ж., 19 л.); Скучая на лекции, студент все равно старался вести себя вежливо (анк.
№ 13, м., 18 л.).
Только 2 (8,6 %) испытуемых восстановили сочинительную связь между словами в стимульной паре
№ 5 (суетлив, смирный), где морфологически однотипные слова – качественные прилагательные – различаются по грамматическому параметру полнота/
краткость, хотя и обозначают семантически соотносимые (по противоположности их оценок) признаки
предмета. Ср.: Обычно он смирный малый, но иногда
чрезмерно суетлив (анк. № 6, ж., 19 л.); Этот ребенок суетлив обычно, но сейчас смирный (анк. № 20,
ж., 20 л.), а также предложения-высказывания испытуемых, давших иную синтаксическую интерпретацию рассматриваемой стимульной паре слов: Сложно
быть смирным тому, кто суетлив (анк. № 2, ж.,
20 л.); Мой пес сегодня на редкость суетлив, хотя
обычно он смирный (анк. № 3, ж., 23 л.); У меня очень
смирный ребенок, но иногда он бывает суетлив (анк.
№ 21, ж., 21 л.).
Наконец, морфологически однотипные слова (в
контексте – наречия, омонимичные словам категории состояния) в стимульной паре № 2 (далеко, темно), относящиеся к разным лексико-грамматическим
подклассам (обстоятельственное наречие места и качественно-определительное наречие) и по условию
семантически неравноценные, ни один испытуемый
не объединил сочинительной связью. Ср. лишь некоторые созданные испытуемыми предложения-высказывания: На улице темно, а до дому еще очень
далеко (анк. № 3, ж., 23 л.); Идти туда дале ко, да
и темно уже (анк. № 6, ж., 19 л.); Дале ко от фонаря было темно (анк. № 8, м., 21 л.); Было уже темно, но далеко в море еще гасли последние отблески
кровавого солнца (анк. № 14, ж., 20 л.). Смысловому
объединению и сочинительному оформлению данной
стимульной пары слов в речевом высказывании способствует создание так называемой общей картины,
вводящей для столь разных в семантическом плане
компонентов общий когнитивный знаменатель. Ср.
исходное предложение: – Вам идти дале ко и темно, – слышит он (Зайкин. – К.С.) час спустя голос
Надежды Степановны. – Почему вам не остаться у
нас ночевать? (А. Чехов), где в составе сочинительного соединения обстоятельственное наречие места
и качественно-определительное наречие, участвуя в
репрезентации «общей картины» характеризации возможного пути героя до дома, указывают на нежелательность его ухода для говорящей.
Полученные в эксперименте результаты, очевидно, свидетельствуют в пользу проверяемой гипотезы:
ведь, с одной стороны, в № 4 и № 6, где сочинительные отношения были восстановлены большинством
39
испытуемых, фактор морфологической однотипности стимульных компонентов выступает в единстве с
фактором их семантической контактности, с другой
же стороны, в № 1 и № 3, где даны морфологически неоднотипные компоненты, многие испытуемые
также восстанавливали сочинительные отношения
между этими компонентами. В первом случае, таким
образом, морфологическая однотипность стимульных
компонентов несамодостаточна, а во втором случае
их морфологическая неоднотипность не препятствует структурированию сочинительных отношений, так
как испытуемым очевидна семантическая контактность и, более того, семантическая одноплановость
стимульных компонентов. Этим же объясняется, по
всей видимости, восстановление сочинительных отношений в № 5. Наоборот, в № 2, где представлены
наречия, относящиеся к разным лексико-грамматическим подклассам, т.е. не являющиеся семантически
одноплановыми, сочинительные отношения не были
восстановлены, несмотря на отнесенность стимульных компонентов к одной и той же частеречной организации. Иначе говоря, испытуемые – носители языка
не посчитали достаточным фактор морфологической
однотипности стимульных компонентов для восстановления сочинительных отношений между ними.
Все это указывает на несамодостаточность морфологического фактора для выбора компонентов будущей
сочинительной конструкции и на доминантность в
этой речемыслительной операции фактора когнитивной (или семантической) общности, вытягивающей в
сочинительный ряд соподчиненные морфологически
однотипные/неоднотипные компоненты. В то же время общность категориальной семантики слов, принадлежащих к одной и той же части речи, вне сомнения,
способствует их сочинительной синтаксизации, на
что указывает преобладание сочинительных структур
с морфологически однотипными компонентами в экспериментальном материале.
Речемыслительная операция выбора компонентов
будущей сочинительной конструкции, искусственно
обособленная в обеих представленных выше экспериментальных ситуациях, в психологическом плане
является произвольной, но в лингвистическом плане
она отображает взаимозависимость и взаимопреднастроенность лексики и грамматики. С одной стороны,
уровневые характеристики слов как языковых знаков
вероятностно определяют возможность их синтаксически равноправного функционирования в речевом
высказывании (ср. у Н.И. Жинкина: «Смысловые
связи через ансамбли лексем действуют и на отбор
синтаксических структур текста» [4, 77]). С другой
же стороны, отбор слов в общем случае происходит с
неосознаваемой говорящим ориентацией на свойства
сочиненных компонентов, определяемые синтаксической природой сочинительной связи (ср. предвосхищение этого психолингвистического утверждения
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
40
социолингвистика. психолингвистика
у В.М. Солнцева, полагавшего, что «"лексическая
подборка слов" – это скорее фактор грамматического
порядка, часть механизма формирования грамматических связей» [13, 293]). Результаты обоих экспериментов указывают также и на то, что при порождении
речевого высказывания выбор будущих сочиненных
компонентов осуществляется на основе довербального опосредования сочинительной интеграции смысловых единиц, формирующего когнитивно-прагматико-эмотивную равноценность последних как составляющих «общей картины» сочинительной конструкции преимущественно с семантикой соединительных
отношений.
Литература
1. Ахутина Т.В. Нейролингвистический анализ динамической афазии. (О механизмах построения высказывания).
2-е изд. М., 2002.
2. Васильева Н.В. Антропоним и его идентификаторы: линг­
вистический эксперимент // Кирилло-мефодиевские традиции
на Нижней Волге. Вып. 5. Волгоград, 2002. С. 231–239.
3. Гаспаров Б.М. Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования. М., 1996.
4. Жинкин Н.И. Речь как проводник информации. М.,
1982.
5. Леонтьев А.А. Психолингвистические единицы и порождение речевого высказывания. М., 1969.
6. Леонтьев А.А. Основы психолингвистики. М., 1999.
7. Норман Б.Ю. Однородные члены предложения в свете
современной грамматической теории // Рус. яз. в нац. шк. 1976.
№ 2. С. 6–72.
8. Норман Б.Ю. Грамматика говорящего. СПб., 1994.
9. Ожегов С.И. Словарь русского языка. 23-е изд. М.,
1990.
10. Роговой Б.С. Лингвопсихологические эксперименты с
деграмматикализованными текстами // Вопросы общего языкознания. Л., 1965. С. 117–140.
11. Сигал К.Я. Сочинительные конструкции в тексте: Опыт
теоретико-экспериментального исследования (на материале
простого предложения). М., 2004.
12. Сигал К.Я. Некоторые проблемы теории психолингвистического эксперимента // Вопр. филологии. 2004. № 3.
С. 22–33.
13. Солнцев В.М. Введение в теорию изолирующих языков.
М., 1995.
14. Человеческий фактор в языке. Язык и порождение речи
/ Ред. Е.С. Кубрякова. М., 1991.
15. Щерба Л.В. О частях речи в русском языке // Щерба Л. В.
Избранные работы по русскому языку. М., 1957. С. 63–84.
ON ONE FRAGMENT OF PSYCHOLINGUISTIC GRAMMAR OF COORDINATION
K.J. Seagal
Summary
The paper is based on two experimental researches, devoted to the selection of components of coordinate constructions in the
process of speech production. The author regards this cognitive operation as a fragment of psycholinguistic grammar of coordination.
Psycholinguistic grammar is generally a theoretical model, that includes all sense and operational contents of the grammar mechanism
of language competence and rules of syntactic linking.
In the two experiments, that are described in the paper, the following hypotheses are verified:
-
a speaker, who chooses some words for their further coordination, takes into account a subjective measure of sufficiency of their
sense resemblance and distinction as well as a hierarchy of priority of their paradigmatic relations in lexicon;
-
the words’ morphological homogeneity is not a sufficient condition for their coordination in the process of speech production.
In the author’s opinion the main condition for coordination is the “common topic” of the coordinate construction, that is created in the
speaker’s cognition.
------- ♦♦♦♦
♦♦
♦♦
♦♦
♦♦ -------
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Языки народов мира
L a n g u a g e s o f t h e P e o p l e s o f t h e Wo r l d
©2007
----------------------------------◄►◄►◄►-----------------------------------
И.В. Самарина
Процессы моносиллабизации в языках материковой Юго-Восточной Азии*
Ареал материковой Юго-Восточной Азии (ЮВА)
охватывает Вьетнам, Лаос, Камбоджу, Таиланд, на западе его границей является Мьянма, на юге он включает Западную Малайзию, на севере – простирается
на юг Китая. На этой территории представлены языки
пяти семей: аустроазиатской, австронезийской, тайкадайской, сино-тибетской и хмонг-миен (мяо-яо).
Определенные географические, этнические, исторические и социальные причины привели к формированию в данном регионе ареально-исторической общности языков материковой ЮВА [1; 18, 26]. Несмотря на
принадлежность к различным языковым семьям, изолирующие языки материковой Юго-Восточной Азии
обнаруживают глубокое типологическое сходство,
общие тенденции развития, что явилось результатом
конвергентного развития этих языков в условиях длительных интенсивных контактов.
Основное содержание конвергентного развития
языков ареала материковой ЮВА составляет глобальный процесс моносиллабизации, следствием которого является перестройка как фонологической, так и
морфологической систем языков разной генетической
принадлежности.
Вопросы сродства языков ареала Юго-Восточной
Азии, и в первую очередь их несомненное типологическое сходство, привлекали внимание многих исследователей. Общие типологические черты побуждали
к поиску генетических связей между этими семьями. Одним из первых был миссионер В. Шмидт, который в 1906 г. выдвинул гипотезу о существовании
макросемьи языков – аустрической, объединяющей
аустроазиатские и австронезийские языки [36]. В доказательство выдвинутой гипотезы В. Шмидт привел
фонологические, морфологические и лексические
факты, однако лексические данные оказались несостоятельными. В 1942 г. П. Бенедикт предположил существование другой языковой общности в Юго-Восточной Азии, в которую он включил австронезийские,
кадайские и тайские языки, – аустротайской [21]. В
1973 г. П. Бенедикт вернулся к аустрической гипотезе,
однако он также оказался не в состоянии обнаружить
лексические соответствия, которые позволили бы гоРабота выполнена при финансовой поддержке РГНФ (проект № 06-04-174а «Языки мира. Аустроазиатские языки.
Андаманские языки»).
*
САМАРИНА Ирина Владимировна – научный сотрудник Научно-исследовательского центра по национально-языковым отношениям
Института языкознания РАН.
ворить о генетическом родстве аустрических языков.
В 1975 г. П. Бенедикт пополнил аустротайскую языковую общность языками мяо-яо (последние теперь
чаще называют языками хмонг-миен) и в то же время отверг аустрическую гипотезу, поскольку не смог
подкрепить ее лексическими соответствиями [22].
Начиная с 1982 г. La Vaughn H. Hayes стремился найти лексические свидетельства в пользу аустрической
гипотезы [27; 28]. В своей последней публикации [29]
он говорит о том, что это ему удалось. Аустрические
языки включаются им в качестве подгруппы в состав
аустротайских языков.
Достоверных научных данных о прародине аустрических языков нет. Предполагается, что прародиной
аустронезийских языков мог бы являться о. Тайвань
и близлежащие районы Южного Китая. Можно также предположить, что район распространения аустроазиатских языков простирался до Юго-Восточного
Китая. Таким образом, Южный или Юго-Восточный
Китай мог бы быть прародиной аустрических языков.
Cлова в протоаустроазиатском языке состояли из
одного или более лексических корней и множества
аффиксов. Таким образом, типичное слово было полисиллабичным. Представляется также, что в протоауст­
роазиатском существовала система ударения с ударением на одном из лексических корней. Лексическая
структура слова подверглась двум глобальным изменениям: изменению ударения и фонологической редукции. Сдвиг ударения повлек за собой изменение
фонологической структуры слова. В ряде случаев
опускались целые слоги, в других они редуцировались и инкорпорировались в оставшуюся часть лексического слова. Таким образом, исконно полисиллабические языки видоизменились в моносиллабические
языки. Такой сдвиг в полной мере произошел только
в нескольких языках, в том числе во вьетнамском, в
то время как, например, языки мунда остались полисиллабическими, хотя исследование их лексикона
показывает, что и в этих языках произошло большое
количество фонологических редукций. Слова австронезийских языков не подверглись такой масштабной
редукции, как слова аустроазиатских языков, и поэтому каноническая австронезийская праформа преимущественно бывает двусложной или трехсложной.
Протоаустрический язык был предположительно языком с развитой морфологией, и насколько ее унаследовали дочерние языки, неизвестно.
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
42
языки народов мира
В тайских языках VII–VIII вв. была представлена в основном односложная лексика, многосложная
лексика составляла менее 1 %. Это состояние не изначальное. В далекой древности произошло изменение типа тайских языков, выразившееся в опрощении
многосложных слов до односложных. Тайские односложные слова – «износившиеся» многосложные слова, которые формировались посредством префиксов и
суффиксов [10, 63].
Как уже говорилось выше, языки данного ареала
обладают сходными типологическими чертами. Практически все они являются изолирующими, т.е. отношения между словами выражаются не в формах самих
слов, а с помощью порядка слов, служебных элементов, интонации. Однако если рассмотреть такие типологические черты, которыми обычно характеризуются
изолирующие языки, как моносиллабизм и слоговость,
более внимательно, то окажется, что изолирующие
языки в этом отношении не дают единой картины.
Когда мы говорим о моносиллабизме изолирующих
языков как наиболее характерной типологической черте, то в первую очередь речь идет о соответ­ствии слога
и морфемы: «Слогоделение морфологически значимо,
т.е. слог всегда соответствует либо слову, либо значимой
части многосложного слова» [20]. В данных языках носителем смысла может быть только слог, отдельная фонема может быть морфемой только как частный случай
слога [20]. Сложные производные слова образуются
сложением слов-моносиллабов. В этом смысле современные изолирующие языки следует считать полисиллабичными. Однако этот полисиллабизм отличается от
полисиллабизма неизолирующих языков, поскольку в
неизолирующих языках полисиллабизм присущ корневым элементам, а в данном случае – это «результат
складывания корневых слов-моносиллабов в словаполисиллабы» [19, 12]. В.М. Солнцев отмечал, что типологические свойства любого языка наиболее полно
выявляются в сфере слова, и определял слово как грамматически законченную единицу языка, способную к
отдельному синтаксическому употреблению [20].
В слоговых языках абсолютное большинство слогов непосредственно соотносится со смыслом, т.е.
слогоделение является семантически значимым. Границы слога и морфемы в большинстве случаев совпадают. Отсюда следует невозможность существования
морфемы, меньшей слога. Отдельная фонема может
репрезентировать морфему только как частный случай, если она представляет собой слог. В отличие от
языков другой типологии, например, флективных, деление потока речи на слоги не вызывает затруднений.
Структура слога четко определена, что выражается в
ограниченном количестве позиций в слоге и фиксированном наборе фонем, могущих занимать эти позиции. Отсутствуют такие явления, как ресиллабация,
чередование фонем, ассимиляция, диссимиляция,
морфемные изменения на стыках [10, 51–57]. Боль-
шинство морфем может функционировать в качестве
самостоятельных членов предложения, являясь синтаксически свободными.
Моносиллабичность находится во взаимнооднозначном соответствии с такой характеристикой
языка, как «собственно слоговой язык» [5]. Собственно слоговой язык характеризуется отсутствием неслоговых морфем и ресиллабации, а его фонологическая
система отличается устойчивостью. К числу таких
языков относится большинство тайских языков, языков хмонг-миен, часть аустроазиатских языков, в том
числе вьетнамский и мыонг. Остальные же слоговые
языки, по классификации В.Б. Касевича [5], относятся
к языкам с неустойчивой фонологической системой и
делятся на два типа: 1) языки с наличием неслоговых
морфем и отсутствием ресиллабации (большинство
мон-кхмерских языков; кадайские языки – лаха, лати,
пупео, гэлао; материковые австронезийские языки на
территории Вьетнама) и 2) языки с отсутствием неслоговых морфем и наличием ресиллабации (австронезийские языки).
Языки первого типа – это так называемые квазиполисиллабические языки, характеризующиеся наличием двух типов слогов: сильных и слабых, или пресиллабов. Приведем основные критерии различения
сильных и слабых слогов:
1) связь слога со значением: если слог является
экспонентом знаменательной морфемы, то это безусловно сильный слог;
2) позиция слога: наличие слабого слога обязательно
предполагает наличие сильного слога в постпозиции к
нему (для языков с «левосторонней редукцией») или в
препозиции к нему (для языков с «правосторонней редукцией», в частности, для китайского) сильного слога;
3) сегментная огранизация слога: максимально
возможное количество позиций в слабом слоге, как
правило, меньше, чем в сильном слоге; ограничено
количество фонем, которые могут занимать соответ­
ствующие позиции в слабом слоге, позиция централи
обычно бывает представлена одной фонемой «шва»,
отсутствует позиция медиали, отсутствуют инициальные стечения согласных;
Понятия «языки с правосторонней редукцией» и «языки
с левосторонней редукцией» были введены П. Бенедиктом.
Тип редукции зависит от организации синтагмы в конкретном
языке: если в синтагме слабая первая позиция, то речь идет о
языках с левосторонней редукцией, т.е. фонетическим изменениям подвергается первый слог двусложного/многосложного
образования (большинство аустроазиатских языков и австронезийских языков на территории Вьетнама, тайские языки,
языки мяо-яо, т.е. подавляющее большинство языков материковой ЮВА), если же слабой является конечная позиция в
синтагме, то это языки с правосторонней редукцией и редукции подвергается последний слог в синтагме (китайский). В
кадайском языке лати обнаруживаются оба типа организации
синтагмы: слабой позицией может быть как первая, так и последняя позиция в синтагме, поэтому в нем помимо левосторонней редукции обнаруживаются элементы правосторонней
редукции.
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
и.в. самарина. Процессы моносиллабизации в языках материковой Юго-Восточной Азии
4) просодические характеристики слога: для слабого слога фонологически нерелевантны супрасегментные признаки (известно лишь одно исключение – мон-кхмерский язык кхму [38]); он реализуется
с меньшей интенсивностью, чем сильный слог; его
длительность существенно меньше, чем длительность
сильного слога аналогичной структуры;
5) фонетические изменения в слоге: редукция и
фонетические изменения характерны только для слабых слогов; так, в языке рук (вьетическая группа монкхмерских языков) в слабых слогах возможны следующие процессы:
а) редукция централи до нуля звука – puki3→
3
pki ‛женщина’ (здесь и далее тоны в транскрипции
обозначены цифрами);
б) свободное чередование инициалей –
rata3 ~ lata3 ‛камень’, rəka1 ~ təka1 ‛курица’;
в) ослабление смычки при произнесении
инициалей p-, с-, k-, что сопровождается их частичной
фрикативизацией и озвончением;
г) возможность опущения инициали –
hapa1 ~ apa1 ‛они’, taŋăi3 ~ aŋăi3 ‛бежать’ и т. д.;
6) возможность опущения первого слога в слове,
т. е. наличие в языке вариантов типа təkal1 ~ kal1 ‛белый’, kən k3 ~ n k3 ‛сзади’, с большой долей вероятности говорит о том, что первый слог – это пресиллаб.
На статус слога как слабого, или пресиллаба, указывает также наличие определенных соответствий с
другими родственными языками: рук kucŋ1 ~ вьет.
giường [zŋ2] ‛кровать’; рук kuck4 ~ вьет. giặc
[zk6] ‛враг’; рук kəc4~ вьет. giữ [z4] ‛охранять, сохранять’; рук kaăŋ1~ арем athÃ2 ~ вьет. răng [zăŋ1]
‛зуб’; рук lata3~ арем atea ~ вьет. đá [da5] ‛камень’;
рук pu ŋ3~ арем uthe~ вьет. rắn [zăn5] ‘змея’; рук
tulul3~ арем ulu ‛яйцо’; рук rəka1~ арем lakea ~ вьет.
gа [γa2] ‛курица’; ванкиеу mpi mpəa ~ лати mpa mbe
‘родители’ и т.п.
Таким образом, сильный слог обладает обязательной фонологически релевантной просодической характеристикой, может употребляться самостоятельно,
являясь экспонентом знаменательной или служебной
морфемы, в ряде случаев он не связан со значением и
является лишь строительным элементом для единиц
более высокого уровня.
Отпадение пресиллабов – это, как известно, проявление
наблюдаемой во многих языках данного ареала тенденции к
моносиллабизации, при этом в ряде случаев, как отмечают
многие исследователи, происходят изменения в структуре
сильного слога, следующего за пресиллабом, свидетельствующие о том, что ранее перед ним был пресиллаб, — например,
озвончение инициали сильного слога, возникновение инициальных кластеров, изменение просодических характеристик, в
том числе появление фонационных различий и т.д.
Примеры из вьетнамского языка приводятся в современной орфографии, далее в квадратных скобках следует их
транскрипция.
Вьетический язык, тоновая система которого еще находится в процессе становления.
43
Слабый слог, или пресиллаб, характеризуется нейтрализацией просодических признаков. Его сегментная структура представляет собой как бы «редуцированный» вариант сильного слога (по числу позиций
и по инвентарю единиц, могущих занимать эти позиции). Наличие слабого слога обязательно предполагает наличие в постпозиции к нему сильного слога.
Если слабый слог является экспонентом какой-либо
морфемы, то это служебная морфема.
Последовательность «слабый слог + сильный
слог» на фонетическом уровне характеризуется слитностью произнесения, т. е. невозможностью паузы
внутри данного сегмента.
Базовая фонологическая единица квазиполисиллабического языка схематически может быть представлена следующим образом:
± [(C1 + V1 ± C2)/C2]+[C3 ± C4/M + V2 ± C5]T,
где Cn – консонантная позиция; Vn – централь;
M – медиаль; T – просодическая характеристика; + –
обязательность; ± – факультативность; / – вариативность; […] – границы слога.
Как свидетельство живого процесса моносиллабизации, в языках, кроме сильных и слабых слогов,
имеются также слоги, занимающие промежуточное
положение: с одной стороны, они характеризуются
нейтрализацией супрасегментных средств, произносятся с меньшей интенсивностью, подвергаются
редукции, что сближает их со слабыми слогами, с
другой стороны, их сегментная структура сохраняет
специфические черты сильного слога. Это характерно
для компонентов повторов и заимствований, занимающих в синтагме слабую позицию (начальную для
языков с «левосторонней» редукцией, конечную для
языков с «правосторонней» редукцией): рук t00 t44
‛красноватый’.
Процесс образования квазипресиллабов происходит следующим образом. Сильный слог, занимая
первую позицию в синтагме («слабая» позиция) подвергается редукции и приобретает свойства слабого
слога: тон становится нейтральным, долгота гласного
утрачивается, гласный может сокращаться почти до
нуля звука, т.е. противопоставление по долготе/краткости становится нерелевантным.
На фонетическом уровне окказионально как слоги
промежуточного типа могут реализоваться 1) синтаксически самостоятельные односложные слова, если
они занимают слабую позицию в синтагме, например, рук a1 ho1 [ă-ho1] ‛мой дом’ (букв. ‛дом’ + ‛я’);
2) служебные слова, если, примыкая к знаменательному слову, они входят вместе с ним в одну синтагму,
при этом на фонетическом уровне иногда наблюдается
явление ресиллабации: taŋ1 om3 [tă0-ŋom3] ‛сейчас
болен’ (букв. показатель длительности + ‛быть больным’); tk3 ma2 ŋ33[tk3 | m0-ŋ33] ‛чтобы увидеть’
(букв. ‛чтобы’ + частица + ‛видеть’); ср. ho1 luh1 ma2
lĕh1 ciŋ2 [ho1 luh1 | ma2 | lĕh1 ciŋ2] ‛я упал и сломал
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
44
языки народов мира
ногу’ (букв. ‛я’ + ‛падать’ + частица + ‛ломать(ся)’ +
‛нога’), где ma2 – сильный слог. При этом, как видно
из примеров, может происходить перераспределение
слогов.
В ряде случаев определение статуса слога вызывает затруднения. Так, в языке рук предположительно
пресиллабом la- может являться первый слог в словах
la0 ko 1 ‛отчим’, la0 m 4 ‛мачеха’. В данных словах
не удается однозначно определить статус первого
слога la0 (что отмечено нами нейтральным тоном, которым обычно обозначаются слоги промежуточного
типа) – сильный слог или пресиллаб. Сегментно он
совпадает с существующим в языке рук пресиллабом
la- (ср. lata3 ‛камень’, latăh1 ‛пиявка’), произносится с падающим низким тоном, похожим на нейтральный, и поэтому может быть пресиллабом. С другой
стороны, la0 в обоих словах произносится достаточно
четко, практически не редуцируясь, аналогично другим сильным слогам в начальной позиции синтагмы.
Отметим, что у обоих слов la0 ko 1 ‛отчим’ и la0
m 4 ‛мачеха’ имеется общая сема («некровный родитель»), что позволяет предположить связь между одинаковыми сегментами в обоих словах и определенной общностью знаменательных значений этих слов.
Ср. наличие общей семы и материальное совпадение
первых слогов в парах maku 3 ‛муж’ и maki3 ‛жена’,
puku 3 ‛мужчина’ и puki3 ‛женщина’, puc 3 ‛мальчик’ и puki3 ‛девочка’, первые слоги которых ma- и
pu-, безусловно, уже являются пресиллабами, о чем
свидетельствует сильная редукция этих слогов в потоке речи, вплоть до полного опущения их: maku 3 →
mku 3 ‛муж’, maki3 → mki3 ‛жена’, puku 3 → ku 3
‛мужчина’, puki3 → pki3 → ki3 ‛женщина’.
Различная фонетическая реализация слов с пресиллабами зависит также от положения в синтагме:
позиция в начале синтагмы – «слабая», степень редукции пресиллаба больше, позиция в конце синтагмы (а также в случае изолированного произнесения) –
«сильная», степень редукции пресисллаба меньше,
ср.: фонетическую реализацию слова рук kaăŋ1 ‛зуб’
в предложениях kaăŋ1 [kəăŋ] ho1 | ot3 ‛мой зуб болит’ (букв. ‛зуб’ + ‛я’ + ‛болеть’) и ho1 | ot3 kaăŋ1
[kăăŋ] ‛у меня болят зубы’.
Запрет на перемещение слоговых границ является
одним из основных принципов структурной организации слоговых языков, в отличие от языков другой
типологии (например, во флективных языках изменение границ слогов при присоединении словоизменительных аффиксов – распространенное явление,
ср. рус. до-мик → до-ми-ка). В языке рук в потоке
речи наблюдаются отклонения от этого принципа.
При произнесении сложных слов, первый компонент которых завершается согласным, а второй компонент имеет пресиллаб, начинающийся с гласного,
происходит перемещение границ слогов: k3 a-l3
[3 kÃ-l3] ‛рисовая солома’ (букв. ‛волосы’ + ‛рис’)
(имплозивная финаль -k слога k3 превращается в
эксплозивную инициаль k- последующего слога); maku3 a-l3 [mÃ-ku3 Ã-l3] ‛стрекоза’ (букв. ‛муж’ +
‛рис’), при этом образуется слабый слог Ã, отсут­
ствующий в системе языка.
При перераспределении слогов могут образовываться окказиональные инициальные кластеры, не представленные в фонологической системе языка рук: [n] – an3 4 [Ã-3 n4] ‛гулял?’ (букв. ‛гулять’ + вопросительная частица); [nh] – n3 hom1 [3 nhom1]
‛не гулял?’ (букв. ‛гулять’ + ‛еще не’); [] – ta1
om3 [tÃ-om3] ‛болен’ (букв. показатель длительности + ‛болеть’); [l] – ta1 l1 [tÃ-l1] ‛оставаться’ (букв. показатель длительности + ‛оставаться’);
[t] – pa-hit3 oi2 [pÃ-hi3 toi2] ‛закончился’ (букв.:
‛исчерпывать(ся)’ + показатель совершенности).
Перераспределение слогов может сопровождаться
и другими фонетическими изменениями, например,
озвончением глухой терминали при превращении ее
в инициаль последующего слога: lup3 le1 [lu3 ble1]
‛обезьяна поднялась’ (букв. ‛обезьяна’ + ‛подниматься’). В фонетических процессах перераспределения
слогов находит свое выражение тенденция к открытости слогов, т.е. процесс постепенной утраты терминалей, в связи с этим набор терминалей всегда намного ограниченнее набора инициалей.
В языке лати (кадайские языки) утрачены все
терминали, за исключением 1) нескольких случаев
заимствования: qha43 34 t 43, ср. пупео kaŋ4, вьет.
Kinh [ki] ‛вьетнамцы’; kh43, ср. лаха khăn4, пупео
khăn4 ‛повязка’; k34 ср. вьет. quần [kwăn2] ‛брюки’,
na34 34 kh34 ‛коромысло’, ср. лаха khan1, кам Ra: n2,
тхен a:n1, мак ga:n1, маонан ŋga:n1; 2) вариативного произношения назализованных гласных: -Ṽ ~ -V̆N,
где V – гласная, N – назаль: 43 te42 ~ ăm43 te42
‛теплый’, k42 ke43 ~ kăn42 ke43 ‘морозный’, 43
pi42 ~ ăm43 pi42 ‛жаркий’, 34 e42 ~ ăm34 e42
‛прохладный’, kũ34 42 ~ kŭn34 42 гора’; 3) рифм
-ŭm и -ŭŋ с терминалями-сонантами, которые можно
также трактовать соответственно как фонетическую
реализацию рифм -m и -ŋ, где в качестве централи
выступает слоговой сонант: thŭm42 ~ thm42 ‛пруд’;
cŭm43 ~ cm43 ‛угол’; nŭm43 ~ nm43 ‛питон’; ŭm43 ~
m43 ‛бусина’; 4) слогов, получившихся в результате стяжения двух самостоятельных слогов: βã hm34
‛день собаки’ (11-й день двенадцатеричного цикла)
(букв. ‛день ’ + ‛собака’) и ni33 m35 ‘собака’ (букв.
классификатор + ‛собака’), mja22 34 mi324 ‛шмельплотник’, ср. пупео mha1 ‛собака’; βã m33 be33 ‛день
свиньи’ (12-й день двенадцатеричного цикла) (букв.
‛день ’ + ‛свинья’) и ni33 m33 be45 → nŭm33 be45
‘свинья’ (букв. классификатор + ‛свинья’). Таким образом, если в языке лати и имеются сонантные терминали, то подобные слоги находятся на периферии
фонологической системы.
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
и.в. самарина. Процессы моносиллабизации в языках материковой Юго-Восточной Азии
Ярким примером конвергентного развития генетически разнородных языков материковой ЮВА являются австронезийские языки на территории Вьетнама (чам, джарай, эде, тьру, раглай). Они находятся
в окружении изолирующих языков, и в связи с этим
приобрели типологические свойства, не характерные
для агглютинативных материковых юго-западных и
островных австронезийских языков [24]. Они утрачивают черты полисиллабических языков и переходят
в разряд квазиполисиллабических языков: эде mka
‘измерять’, təкεh ‘кирпич’, kətru ‘указывать’, həmli
‘хлопок’, əl ‘перед’ (врем.).
Упрощенно процесс моносиллабизации можно представить следующим образом: CVCVC →
CCVC → CVC: – пупео ŋhm2 → ŋhm2 → hm2
‛пить’. О завершении процесса моносиллабизации
(совпадении морфемы со словом и слогом) в языке
свидетельствует: 1) практическое отсутствие слабых
слогов; 2) наличие небольшого количества инициальных кластеров; 3) словосложение как регулярный
способ словообразования (вновь образованные односложные единицы используются для образования
многосложных многоморфемных единиц) [7, 29]. Наблюдается неравномерность процесса моносиллабизации по разным группам генетически родственных
языков и по разным диалектам одного и того же языка. Так, в языке лаха (кадайские языки) диалект Тхануен сохраняет более древнее состояние, в то время
как диалект Тхуантяу далее продвинулся на пути к
моносиллабичному состоянию [7, 10–11]:
Диалект Тхуантяу
Диалект Тхануен
Значение
nk1
ta3
mənk1
kəta3
‛птица’
‛глаз’
Для пресиллаба, начиная с определенного этапа
процесса моносиллабизации (утрата пресиллабами
грамматического значения), материальная оболочка
теряет свою значимость, превращаясь скорее в «символ»: важным становится лишь сам факт наличия/отсутствия пресиллаба, появляются свободные варианты: рук lata3 ~ rata3 ‘камень’, rəka2 ~ təka2 ‘курица’.
Для элементов сильного слога в родственных языках (и тем более в диалектах одного языка) прослеживаются строгие фонетические соответствия, в то
время как для пресиллабов это не так. Например, в
одном из близкородственных языков или диалектов
сущест­вует форма слова с пресиллабом, в то время
как в другом пресиллаб отсутствует: зао-до bok ~ заотьен tabok ‘белка’, зао-до mbjai ~ зао-тьен bjau ‘рис’,
зао-до katsŋ ~ зао-тьен tsŋ ‘холм’, зао-до pieu ljaŋ ~
зао-тьен palaŋ pieu ‘слива’, ванкиеу vil ~ рук kaβel3
‘деревня’, или представлены формы слов с усеченной
формой пресиллабов (преглоттализованный вариант),
в то время как в другом – с полной: зао-до ŋγŋ ~
зао-тьен buγŋ ‘голова’, зао-до ŋlom ~ зао-тьен bo lom
‘кошка’, зао-до mphi ~ зао-тьен muphii ‘волосы’, рук
45
kumÃh1 ~ арем mmah ‘желтая обезьяна’, или с разными пресиллабами: рук kaÃ1 ~ арем athÃ‘зуб’,
рук lata3 ~ арем atea‘камень’, рук icim1 ~ арем acim
‘птица’.
В рамках процесса моносиллабизации заимствованные дисиллабы, т.е. лексические единицы, состоящие из двух равноправных слогов, трансформируются в полуторасиллабы: рук mək< вьет. mồ coi
[mo2 k1] ‘сирота’, рук bədoi < вьет. bộ đội [bo6 doi6];
арем pəhŋ < вьет. bồ hóng [bo2 hŋ5] ‘сажа’; ванкиеу
səbeŋ< вьет. xà beng [sa2 bεŋ1] ‘лом’, ванкиеу səb ŋ <
вьет. xà phòng [sa2 fŋ2] ‘мыло’; ср. также в языке ванкиеу стяжение măh lε→ ml‘сколько’.
В тех случаях, когда процесс моносиллабизации
близок к завершению и связь пресиллаба с грамматическим значением уже не устанавливается, иными
словами, пресиллаб не является префиксом, инициали пресиллаба и сильного слога обычно различаются.
Если инициали одинаковые, то это повтор; ср. схему
образования повторов в ванкиеу: C1 + u + C1 + ... : pái
‘говорить’ ~ pup¾i ‘говорить’ (обобщ.). Если инициаль
сильного слога – кластер, то инициалью пресиллаба в
повторах становится только первый элемент кластера: klßh ‘молоть’ ~ kuklóh ‘молоть’ (обобщ.).
Гоморганность инициалей типична для той фазы
процесса моносиллабизации, когда еще имеются инфиксы, когда набор инициалей слабого слога практически не отличается от набора инициалей сильного
слога, когда типичны повторы, образуемые, например, по схеме C1u-C1VC2 (ванкиеу). Ср. также кату
tak ‘вонзать, закалывать’ → tatak ‘закалывать друг
друга’ (ta- – показатель взаимности).
Аффиксация исконно была средством, характерным
для аустроазиатских и австронезийских языков. Сейчас аффиксация как словообразовательное средст­во
постепенно теряет в этих языках свое значение. В австронезийских языках, распространенных на территории Вьетнама, сохранившиеся инфиксы практически
утратили свою продуктивность [24]. Префиксы сохранились лучше. Они более многочисленны. Некоторые
из них еще можно отнести к достаточно продуктивным. В мон-кхмерских языках аффиксация наиболее
полно представлена в катуических языках (кату, пакох, таойх, ванкиеу). В отличие от других мон-кхмерских языков в кату сохранилась система словообразовательных инфиксов, в то время как в других языках
это лишь реликты древней морфологии. В кхмерском
языке Д.И. Еловков выделяет 18 словообразовательных аффиксов (префиксов и инфиксов), отмечая, что
характер и количество выполняемых ими функций
очень ограниченны и явление аффиксации относится
к периферии кхмерского языка [3]. Во вьетнамском
языке древняя аффиксация полностью утрачена.
В собственно тайских языках сохранились предпосылки для вторичного образования слабых слогов.
Так, Л.Н. Морев [10] пишет о слабых безударных сло-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
46
языки народов мира
гах, образовавшихся 1) в результате редукции некогда
знаменательного слова: тай. ma-muuaŋ3 ‛манго’, где
первый слог ma < maak2 ‛плод’; тай. pra-tuu1 ‛дверь’ <
praak2 ‛вход’ + tuu1 ‛проем’; 2) в результате силлабации первого компонента кластера путем вставки
эпентетического гласного «шва»: лаос. pha-laat6 <
phlaat6 ‛поскользнуться’. Как отмечает Л.Н. Морев, в
этих слогах гласный всегда краткий типа «шва», тон
нейтральный, предполагаемая гортанная смычка в
конце слога отсутствует: тай. sa2-laai1 ‛растворяться’, лаос. si3 pai2 ‛пойду’, где si3 (показатель будущего времени) – слабый слог, ср. тай. pai11 si4 ‛пошли!’,
где слог si4 – сильный.
По соотношению в языке гласных и согласных фонем языки делятся на вокалические (количество гласных фонем превышает количество согласных фонем)
и консонантные (количество гласных фонем меньше
количества согласных фонем). Тоновые языки – преимущественно консонантные. Так, например, все тайские языки являются консонантными [10, 32–33], при
этом соотношение гласных и согласных фонем в разных языках различно. Наиболее консонантными являются кам-суйские языки (соотношение 4 : 1), в северной ветви тайских языков (соотношение колеблется
от 3 : 1 до 2 : 1). Наиболее вокалическими являются
юго-западные тайские языки. Кадайские языки также
являются консонантными (лати – 31 : 16). Вьет-мыонгские языки – консонантные (вьетнамский – 29 : 12).
Языки, в которых супрасегментные характеристики
представлены регистровыми и фонационными различиями, преимущественно вокалические. Так, в языках
пакох и таойх (катуическая группа мон-кхмерских)
количество централей доходит до 30, еще большее количество гласных в языке ванкиеу.
В языках этого ареала тоны обычно не используются для выражения грамматических значений. Если
понимать тон как супрасегментную характеристику,
для описания которой необходим такой признак, как
мелодический контур, то собственно тоновыми языками являются тайские и кадайские языки, языки
хмонг-миен. Наибольшее количество тонов зафиксировано в языках хмонг-миен: 5–12 тонов. Тоны не являются древней чертой аустроазиатских языков. Они
результат языкового развития северных мон-кхмерских, включая вьетнамский. Во вьетнамском языке,
как и в тай-кадайских языках, количество тонов варьирует от четырех до шести. Существование тонов
в северном кхму – это также инновация, возникшая
как результат имевшегося ранее противопоставления
инициальных глухих и звонких.
Сев. кхму
klá:ŋ ������������
(высок. тон)
kl���
�
:ŋ (низк. тон)
rá:ŋ ������������
(высок. тон)
r���
�
:ŋ (низк. тон)
Вост. кхму
kla:ŋ
gla:ŋ
r°a:ŋ
ra:ŋ
Значение
‘�����
орел�’
‘�������
камень’
‘����
зуб�’
‘�������
цветок’
Что же касается остальных языков на территории
Вьетнама, то для них характерны такие супрасегмент­
ные характеристики, как регистр и фонация. Обычно
в языках имеется различие по регистру (высокий/низкий). Кстати, этот же признак входит в число фонологически релевантных при описании тонов. В монкхмерских языках имеются противопоставления по
фонационному типу гласных: напряженная (ясная,
чистая) фонация/расслабленная (придыхательная)
фонация или скрипучая фонация (creaky voice)/нейтральная фонация. Как отмечает Нгуен Тай Кан,
противопоставление «напряженная (ясная, чистая)
фонация/расслабленная (придыхательная) фонация»
связано с утратой противопоставления по звонкости/
глухости инициалей, противопоставление «скрипучая
фонация (creaky voice)/нейтральная фонация» уходит
в древний период мон-кхмерской ветви [32, 237].
Регистр, мелодический контур и фонационные
признаки участвуют в формировании супрасегментной характеристики слога в неразрывном единстве.
Так, в языке рук тоны 1 и 3 являются высокими, их
мелодический контур практически совпадает почти
на всем протяжении, и лишь в завершающей фазе
тона 3 происходит повышение. Именно финальная
гортанная смычка тона 3 является тем элементом,
который делает различие между тонами 1 и 3 более
устойчивым. Тоны 1 и 2 являются ровными; в речи
их регистры могут сближаться, что делает эти тоны
похожими, однако напряженная артикуляция, с которой произносится тон 1, и придыхательная фонация, с
которой произносится тон 2, позволяют их различать
[6]. Ср. табл. 1 и 2, в которых представлено фонологическое и фонетическое описание тонов.
Таблица 1
Фонологические признаки тонов
Тон
1
2
3
4
Регистр
высокий
низкий
+
–
–
+
+
–
–
+
Мелодический контур
ровный
неровный
+
–
+
–
+
–
–
+
Таблица 2
Фонетические признаки тонов
Признак
Тоны
Тон Тон Тон Тон Тон Тон
1
2 2а 3
4 4а
Финальная гортанная
смычка
–
–
–
+
–
+
Фарингализация
–
–
–
–
+
–
придыхательная –
+
–
–
–
–
напряженная
–
–
+
–
–
Фонация
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
+
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
47
и.в. самарина. Процессы моносиллабизации в языках материковой Юго-Восточной Азии
(в частности больший инвентарь фонем). Для части
архаичных языков характерно наличие инициальных
консонантных кластеров как результат постепенного
перехода от дисиллабической формы к моносиллабической. Архаичность языков возрастает и в направлении с севера на юг: южные языки более архаичные,
чем северные.
Таблица 3
I.
II.
III.
IV.
сев. диалект
1. вьетнамского
языка
пров.
2. мыонг
Футхо
пров.
3. мыонг
Шонла
4. мыонгванг
5. куой
6. тхомон
7. понг
8.
9.
10.
11.
данлай-лиха
тум
V.
рук
VI.
арем
12. ахлао
(тхавынг)
VII.
13. со (тхавынг)
14. малиенг
VIII.
15. кхапхоонг
(кой)
Кол-во
инициальных
консонантных
кластеров сильного
слога
Полисиллабичные
слова
Дисиллабичные
слова
Моносиллабичные
слова
Языки
Структура фонологического слова
во вьетических языках
Группа
Вьетические языки, образующие группу в монкхмерской ветви аустроазиатских языков, интересны
тем, что на синхронном уровне демонстрируют различные стадии процесса моносиллабизации. Вьетическая группа более известна под названием «вьетмыонгские языки», которое было дано в начале XX в.
по двум ее основным представителям (практически
единственным известным к тому времени языкам этой
группы) – вьетнамскому языку и языку мыонг [30].
Однако в последние десятилетия появилось много
материалов по другим генетически близким языкам,
относимым к той же группе. Ж. Диффлот [23] предложил для этой группы новый термин – «вьетическая»
(Vietic), указав, что она включает, с одной стороны,
вьет-мыонгскую подгруппу, а с другой стороны, такие генетически родственные языки, как арем, шать
поонг (кхонгкхенг), куой (уйло) и др. Вьетнамские
лингвисты в основном продолжают употреблять название «группа вьет-мыонг», однако Нгуен Тай Кан
[32], учитывая расширение группы, использует название «группа вьет-тьыт», а под «вьет-мыонгскими
языками» при этом понимается подгруппа группы
вьет-тьыт.
Вьетические языки, за исключением вьетнамского
языка и языка мыонг, представляют собой языки небольших этнических групп, проживающих большей
частью в труднодоступных горных районах. Численность большинства из них составляет несколько сотен
человек, а иногда не превышает и 100 чел. (по данным
1984 г., численность группы арем составляла 41 чел.,
сколько их осталось в настоящее время, неизвестно).
Все языки, за исключением вьетнамского, являются
бесписьменными. Несмотря на то, что в последнее
время появилось достаточно много новых материалов
по вьетическим языкам, бóльшая часть их остается
неопубликованной и доступна только собравшим их
исследователям. Вьетические языки делятся на восточные и западные. К восточным относятся языки на
территории Вьетнама, к западным – языки на территории Лаоса и Таиланда. В Лаосе этнические группы, говорящие на вьетических языках, проживают в
основном вдоль вьетнамско-лаосской границы в провинции Кхаммуан. Самым восточным вьетическим
языком является вьетнамский, распространенный в
предгорьях и на равнинах вдоль всего тихоокеанского побережья Вьетнама. Географическому делению
вьетических языков на восточные и западные в основном соответствует и деление на архаичные и неархаичные языки. Архаичность/неархаичность языка
в первую очередь определяется тем, на какой стадии
процесса моносиллабизации находится данный язык,
что, в частности, отражается в структуре фонологического слова (табл. 3). Архаичные языки в отличие
от моносиллабических неархаичных до сих пор сохраняют дисиллабическое (или «квазидисиллабическое») состояние и более сложную структуру слога
–
–
+
0
–
–
+
0
–
–
+
0
–
–
–
–
–
–
–
+
+
+
+
+
1
5
0
6
–
–
–
–
–
–
+
+
+
+
+
+
6
9
14
7
–
+
+
1
+
–
+
+
+
+
0
5
–
+
+
5
Материалы по языкам ахлао (тхавынг), кой (кхапхоонг),
куой, тхомон, малиенг, поонг, данлай-лиха, тум и по диалектам языка мыонг: мыонгванг (пров. Хоабинь, Вьетнам), мыонг
пров. Шонла (Вьетнам), мыонг пров. Футхо (Вьетнам) были
собраны в рамках проекта “Intercontinental Dictio�������������
n������������
ary Series”
(аустроазиатские языки: руководитель проекта – Б. Комри,
Институт эволюционной антропологии, Лейпциг; координатор проекта – И. Пейрос). Словарные материалы собирались
на основе единого списка (ок. 1500 слов). Материалы по диалектам языка мыонг собраны автором, а материалы по другим
языкам были переданы ему для последующей обработки. По
языкам арем и рук [6; 33���������������������������������
�����������������������������������
] использованы материалы совместной Российско-вьетнамской лингвистической экспедиции, соответственно, 1984 и 1986 гг., в которых автор также принимал
участие. Данные по языку со (тхавынг) взяты из работы������
Суви�����
лай Премсрират �������������������������������������������
[37]���������������������������������������
. Следует отметить неполноту и фрагментарность имеющихся материалов, затрудняющие и ограничивающие исследование.
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
48
языки народов мира
Трехсиллабичные слова сохранились только в
со (тхавынге), их количество невелико. Они имеют
структуру Cv(C) Cv ‘CV(C), например: au'â:j ‛ухо’,
ki'kajû: ‛красный муравей’.
Дисиллабичные слова, или «квазидисиллабичные
слова», представляют собой последовательность из
двух слогов, первый из которых является пресиллабом, или слабым слогом, а второй – сильным слогом.
Структура дисиллаба: (C)v(C)'CV(C) или N'CV(C), где
N – назальный сонорный, гоморганный с инициалью
сильного слога. В этом случае мы говорим о наличии
в языке двух типов слогов. Чем ближе находится язык
к моносиллабичному состоянию, тем более простая
структура у пресиллаба, тем меньший инвентарь фонем может занимать в нем соответствующие позиции,
тем бóльшая вариативность пресиллаба, тем менее
значимым становится материальное выражение пресиллаба, тем чаще у слов имеются две формы – с пресиллабом и без него.
Инициальные консонантные кластеры возникают
в тот период, когда язык от дисиллабической формы
слова переходит к моносиллабической, когда очень
активны процессы редукции и отпадения пресиллабов, и кластеры являются результатом выпадения
гласной пресиллаба. Затем вступает в действие закон
упрощения структуры слога, характерный для языков
данного ареала, вследствие чего в языке происходят
процессы, способствующие устранению инициальных кластеров, например, за счет утраты первого или
второго элемента кластера. Таким образом, отсут­ствие
инициальных консонантных кластеров в языке может
означать, что язык еще не перешел к этапу образования кластеров, т.е. находится на стадии дисиллабичности (со – нет кластеров, ахлао – один кластер), либо
он уже стал моносиллабичным и прошел этап упрощения инициали слога (вьетнамский – нет кластеров,
диалекты языка мыонг – либо нет кластеров, либо остались один–два кластера). Вторым элементом кластера обычно бывает либо -l-, либо --, в языке рук
встретился кластер bj- (элемент -u- мы рассматриваем
как медиаль). В роли первого элемента кластера чаще
всего выступают kh-, ph-, k-, t-, p-, b-, m- и др. Следует отметить вариативность пресиллабов. Часто они
представляют свободные варианты, или их реализация зависит от идиолекта носителя языка: khr- ~ khl-,
phr- ~ phl-, khr- ~ phr- и т.д. Если в языке остается еще
достаточно много пресиллабов, то инициальные кластеры по аналогии могут разбиваться гласной, образуя
вторичные пресиллабы.
Таким образом, вьетические языки находятся на
различных этапах процесса моносиллабизации, однако во всех этих языках пресиллабы практически уже
не функционируют как префиксы.
В заключение еще раз отметим, что процессы моносиллабизации характерны для большинства языков
ареала материковой ЮВА независимо от их генети-
ческой принадлежности. Однако конкретные языки
вносят свою специфику в этот процесс и находятся на
разных его стадиях. Существует много параметров,
характеризующих определенную стадию процесса
моносиллабизации, в том числе соотношение в языке моносиллабов, полуторасиллабов и дисиллабов,
структура и функции пресиллабов или постсиллабов,
структура сильного слога (наличие/отсутствие инициальных кластеров) и др. Одновременно (или вслед
за процессом моносиллабизации) происходит упрощение структуры сильного слога (тенденция к открытости слогов, исчезновение инициальных кластеров и
т.д.).
Литература
1. Алиева Н.Ф. Чамский язык и проблема индокитайского
языкового союза // Региональная и историческая адаптация
культур в Юго-Восточной Азии. М., 1982.
2. Алиева Н.Ф., Буй Кхань Тхе. Язык чам. Устные говоры
восточного диалекта. СПб., 1999.
3. Еловков Д.И. Структура кхмерского языка: Фонетика,
фонология, грамматика, лексика, семантика. СПб., 2006.
(Лингвистические исследования).
4. Ефимов А.Ю. Некоторые проблемы развития фонаций в
мон-кхмерских языках // Исследования по фонологии и грамматике восточных языков. М., 1978.
5. Касевич В.Б. Фонологические проблемы общего и восточного языкознания. М., 1983.
6. Материалы Российско-вьетнамской лингвистической экспедиции. Вып. 4. Язык рук / Отв. ред. Н.В. Солнцева, Нгуен
Ван Лой. М., 2001.
7. Материалы Советско-вьетнамской лингвистической экспедиции 1979 года. Язык лаха / Отв. ред. В.М. Солнцев, Хоанг
Туэ. М., 1986.
8. Материалы Советско-вьетнамской лингвистической
экспедиции 1979 года. Язык мыонг / Отв. ред. В.М. Солнцев,
Хоанг Туэ. М., 1987.
9. Материалы Советско-вьетнамской лингвистической экспедиции 1979 года. Язык ксингмул / Отв. ред. В.М.Солнцев,
Хоанг Туэ. М., 1990.
10. Морев Л.Н. Сопоставительная грамматика тайских языков. М., 1991.
11. Самарина И.В. О различении сильных и слабых слогов
в языке рук // Проблемы, доказательства и типологизации в
фонетике и фонологии (Материалы Всесоюзного совещания).
М., 1990.
12. Самарина И.В. Об особенностях фонологической системы языка лати // Китайское языкознание. VIII международная конференция. Материалы (25–26 июня 1996 г.). М., 1996.
13. Самарина И.В. О классификации кадайских языков и
о месте в ней языка лати // Китайское языкознание. IX международная конференция. Материалы (Москва, 23–24 июня
1998 г.). М., 1998.
14. Самарина И.В. Некоторые типологические особенности «полутораслоговых» языков ареала Юго-Восточной Азии //
VI Международная конференция по языкам Дальнего Востока,
Юго-Восточной Азии и Западной Африки (25–28 сентября
2001 г.). СПб., 2001.
15. Самарина И.В. Фонетика и фонология // Материалы
Российско-вьетнамской лингвистической экспедиции. Язык
рук. / Солнцев В.М., Солнцева Н.В., Самарина И.В. Язык рук.
Лингвистический очерк. М., 2001.
16. Самарина И.В. Языковая ситуация во Вьетнаме // Язык
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
и.в. самарина. Процессы моносиллабизации в языках материковой Юго-Восточной Азии
и общество на пороге нового тысячелетия: итоги и перспективы: Тезисы докл. международ. конф. (Москва, 23–25 октября
2001 г. ). М., 2001.
17. Самарина И.В. Вьетические языки: некоторые вопросы классификации и типологии // VII Международная конференция по языкам Дальнего Востока, Юго-Восточной Азии и
Западной Африки (16–19 сентября 2003 г.). М., 2003.
18. Самарина И.В. Конвергентное развитие языков
Вьетнама: к проблеме индокитайского языкового союза //
Языковые союзы Евразии и этнокультурное взаимодействие:
история и современность. М., 2005.
19. Солнцев В.М. Типологические свойства изолирующих
языков (на материале китайского и вьетнамского языков) //
Языки Юго-Восточной Азии. Вопросы морфологии, фонетики
и фонологии. М., 1970.
20. Солнцев В.М. Морфема и слово // Языки Юго-Восточной
Азии. Вопросы морфологии, фонетики и фонологии. М., 1970.
21. Benedict P.K. Thai, Kadai, and Indonesian: a new alignment
in Southeastern Asia // American Anthropologist. Vol. 4. № 1. Pt.
1. 1942.
22. Benedict P.K. Austro-Thai and Austroasiatic // Austroasiatic
Studies. Pt. 1. 1976.
23. Diffloth G. Proto-Austroasiatiс creaky voice // MKS. 15.
University of Hawaii Press, 1989. P. 139–154.
24. Đoàn Văn Phúc. Đо·n tit hóa và vân đê ngôn điệu trong
các ngôn ngữ chi Chàm // Những vân đê ngôn ng các dân tộc
ở Việt Nam và khu vực Đông Nam Á. Hà Nội, 1998. (Доан Ван
Фук. Моносиллабизация и проблема супрасегментных характеристик в языках чамийской ветви // Вопросы языков народов
Вьетнама и Юго-Восточной Азии.)
25. Đoàn Văn Phúc. Vn đe âm vị học đong đại các ngôn
ngữ Chamic // Nghiên cứu Đông Nam Á. 1992. Số 2. (Доан Ван
Фук. Вопросы синхронной фонологии чамийских языков //
Исследования по Юго-Восточной Азии. 1992. № 2).
49
26. Enfield N.J. Areal Linguistics and Mainland Southeast Asia
// Annual Review of Anthropology. 2005. 34. P. 181–206.
27. Hayes, La Vaughn H. On the Track of Austric. Part I.
Introduction // MKS. 21. 1992. P. 143–177.
28. Hayes, La Vaughn H. On the Track of Austric. Part II:
Consonant Mutation in Early Austroasiatic // MKS. 27. 1997.
P. 13–41.
29. Hayes, La Vaughn H. On the Track of Austric. Part III.
Basic vocabulary comparison // Mon-Khmer Studies. 29.
30. Maspéro, Henri. Études sur la phonétique historique de la
langue annamite. Les initiales // BEFEO. Vol. 12. Fasc. 1–2. 1912.
31. Nguyễn Hữu Hoành, Nguyễn Văn Lợi. Tieng Katu. Hà Nội,
1988. (Нгуен Хыу Хоань, Нгуен Ван Лой. Язык кату.)
32. Nguyễn Tài Cẩn. Giáo trình lịch sử ngữ âm tieng Việt (sơ
thảo). Hà Nội, 1995. (Нгуен Тай Кан. Учебник исторической
фонетики вьетнамского языка.)
33. Nguyễn Văn Lợi, Đoàn Văn Phúc, Phan Xuân Thành. Sách
học tieng Pakôh – Taôih. Hà Nội, 1986. (Нгуен Ван Лой, Доан
Ван Фук, Фан Суан Тхань. Учебник языка пакох – таойх.)
34. Nguyễn Văn Lợi. Tieng Rục. Hà Nội, 1993. (Нгуен Ван
Лой. Язык рук.)
35. Samarina I. Presyllables as a Manifestation of
Monosyllabisation in Languages of South-East Asia // Abstracts
of the The Fifth International Symposium on Languages and
Linguistics. November 16–17. 2000. Hochimin City, 2000.
36. Schmidt W. Die Mon-Khmer-Völker, ein Bindeglied
zwischen Völkern Zentralasiens und Austronesiens // Archiv für
Anthropologie. New series. 5. Braunschweig, 1906.
37. Suvilai Premsrirat. So (Thavung). Preliminary dictionary.
Bangkok; Melbourne, 2000.
38. Svantesson J.-O., Mukhanova Karlsson A. Minor Syllable
Tones in Kammu // International Symposium on Tonal Aspects of
Languages: With Emphasis on Tone Langiuages. Beijing, China,
March 28–31, 2004.
Monosyllabization processes in languages of mainland SouthEast Asia
I.V. Samarina
Summary
Mainland Southeast Asia demonstrates the areal phenomenon in linguistics. In that region the languages of Austroasiatic, Austronesian,
Tai-Kadai, Sino-Tibetan, Hmong-Mien families are in contact. The tendency to monosyllabicity is a prominent typological feature of most
isolating languages of Mainland Southeast Asia despite their genetic relationship.
The quasi-polysyllabic languages present an intermediate stage in a cyclic change of poly- or disyllabic languages into monosyllabic
languages. The quasi-polysyllabic languages are distinguished by the existence of two kinds of syllables: “minor” syllables, or presyllables, and “major” syllables.
In some quasi-polysyllabic languages monosyllabization is about to be complete (Vietic languages except Vietnamese which is
monosyllabic now) and there are a few `relicts’ of the archaic grammatical structure to be found. In other languages the `vitality’ of wordformation affixes is still preserved (Katuic, Khmer languages of Vietnam).
The quasi-polysyllabic languages demonstrate a complicated typological picture. The quasi-polysyllabic languages differ in the ratio
of monosyllabic, sesquisyllabic and poly- or disyllabic words, in the amount and the structure of presyllables, in the possibility to express
grammatical meanings by presyllables, and so on. Some of them are tonal languages, others have phonational differences.
------- ♦♦♦♦
♦♦
♦♦
♦♦
♦♦ -------
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
50
языки народов мира
Е.Ю. Скороходова
©2007
Современное состояние функционально-стилистической системы русского
литературного языка
Процесс выделения функциональных стилей в
современном русском языке имеет давнюю историю. В.В. Виноградов в соответствии с функциями
языка выделял «обиходно-бытовой стиль (функция
общения); обиходно-деловой, официально-документальный и научный (функция сообщения); публицистический и художественно-беллетристический
(функция воздействия)» [3, 6]. Иной принцип – в
соответствии со сферами функционирования языка
на основе деятельности людей. По этому принципу
построена наиболее распространенная схема, предложенная М.Н. Кожиной: «Обычно выделяют пять
основных функциональных стилей: научный, официально-деловой, публицистический, художественный
и разговорно-бытовой»[9,160]. В работе «К основаниям функциональной стилистики» (1968) автор связывает формирование функционально-стилистических видов речи с формами общественного сознания
– наукой, политикой, религией, искусством, выделяя
соответствующие стили – научный, политико-идеологический (публицистический), законодательный
(официально-деловой), религиозный, художественный. «Собственно "отражательная сторона" форм сознания, связанная с "отражательной стороной" языка
как орудия познания, определенным образом связана
с речью и воздействуя на характер последней, на способ функционирования языковых средств и речевую
структуру, эта отражательная сторона способствует
образованию функциональных стилей, соответствующих существующим формам сознания» [8, 169].
Интересно, что в работе 1968 г. указывался и религиозный стиль (как соответствующий религиозному
способу познания действительности), но отмечалось
отсутствие данного стиля в русском языке. Однако в
конце ХХ в. религиозный стиль вполне четко проявляется в системе функциональных стилей – см. работы Л.П. Крысина «Религиозно-проповеднический
стиль и его место в функционально-стилистической
парадигме современного русского литературного
языка» (1996), С.A. Гостеевой «Религиозно-проповеднический стиль в современных СМИ» (1997),
В.М. Лейчика «Тенденции интеллектуализации и
демократизации в современном русском языке и их
выражение в публицистических текстах» (2003).
Дальнейшие работы по определению функциональных стилей русского литературного языка так или
иначе повторяли или уточняли исходную пятичастную
СКОРОХОДОВА Елена Юрьевна – кандидат филологических
наук, доцент, заведующая кафедрой русского языка и литературы
Российского государственного социального университета.
схему. Из нее выделяли то язык художественной литературы (Н.М. Шанский, И.Б. Голуб) [20; 4], то разговорную речь (Д.Э. Розенталь) [14], то и первое и второе (Д.Н. Шмелев, Л.К. Граудина, Е.Н. Ширяев) [21;
9]. Тем не менее состав собственно функциональных
стилей до недавнего времени оставался неизменным
– научный, официально-деловой, публицистический.
Функциональный аспект позволяет выделить
основные виды текстов, выполняющих определенную задачу и отличающихся сходными свойствами.
Функциональные разновидности и стили речи выполняют различные функции, обслуживая различные
ситуации общения. Однако нельзя не отметить, что
принципы выделения ситуаций общения в настоящее
время существенно изменились. Например, складывается представление о том, что «деловое общение на
русском языке не может ограничиваться использованием лексического материала и грамматических конст­
рукций исключительно официально-делового стиля
речи, поскольку круг ситуаций, в которых происходит
деловое общение, не ограничивается рамками официальных бесед и переговоров деловых партнеров» [1,
353]. Предлагается также изучение экстратерриториальных вариантов русского литературного языка [6,
358]. Указывается также и на то, что, например, «политическая речь представляет собой особую сферу, в
рамках которой общие функции языка приобретают
свою специфику, связанную с задачами политической
деятельности, политической обстановкой в обществе
и речевыми характеристиками контингента участников политической коммуникации» [16, 370].
Еще более интересную картину представляет собой сфера, прежде называемая публицистическим
стилем, поскольку теперь это уже не публицистический стиль, а язык средств массовой информации, в
рамках которого выделяются язык газеты, язык рекламы, язык радио, язык кино и язык телевидения (см.
Программы курсов по специализации «Язык средств
массовой информации» под ред. М.Н. Володиной (М.:
Изд-во МГУ, 2000) и учебное пособие «Язык СМИ
как объект междисциплинарного исследования») [22].
Есть и другая точка зрения: «Язык средств массовой
информации является одной из разновидностей публицистического стиля русского литературного языка,
сфера использования которой имеет социально-политическую основу» [19, 85]. Закономерны вопросы
– как все-таки соотносятся эти понятия, что в настоящее время представляет собой публицистический
стиль и сохраняется ли он как единое целое (например, по отношению к языку СМИ и литературному
языку), в чем его отличие от других и есть ли общие
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е.ю. скороходова. Современное состояние функционально-стилистической системы русского литературного языка
стилистические черты, объединяющие современные
медиа-тексты?
Существование единого публицистического стиля вызывает все бóльшие сомнения. Помимо связи с
формами общественного сознания, о которой уже говорилось выше, каждый функциональный стиль имеет ряд формальных признаков, на основании которых
можно определять функциональную принадлежность
того или иного текста. Например, использование элементов определенной терминологической системы
и логическая последовательность изложения будут
характерными чертами научного текста; предельная
формализация, стремление к точности и юридическая
сила документа будут объединять тексты делового
стиля. Объединяющие, центростремительные силы
пока удерживают относительную стабильность двух
указанных стилей, тогда как в публицистическом стиле явно преобладают центробежные тенденции.
Следует отметить, что научный и деловой стили
объединены рядом общих формальных черт, различаясь прежде всего задачами коммуникации. «Научная
и официально-деловая речь, обладая рядом общих
признаков, обусловленных их книжно-письменным
характером, отмечены и различиями, связанными с
фактором общественного назначения: научная речь
выполняет в качестве основной информативную функ­
цию, хотя содержание информации определяется результатами оценочного изложения некоторой суммы
знаний; деловая – не только информирует, но и предписывает, регулирует формы социального взаимодействия. Обе разновидности обладают специализированными, достаточно жесткими внутристилевыми
нормами, в них слабо проявляется, или совсем не проявляется, индивидуализация речи» [13, 337].
Публицистический же стиль не только не обладает в настоящее время жесткими внутиристилевыми
нормами, но и теряет те общие признаки, которые
еще 15–20 лет назад были обязательными для любого медиа-текста. В работе А.Н. Васильевой «Газетнопублицистический стиль речи» (1982) указывается:
«Язык советской газеты в целом един, а языковая
специфика (лексика, словосочетания) и специфика
стилистической манеры в каждой газете имеют част­
ный характер, не разрушающий этого единства. Это
единство корнями уходит в содержательное единство,
в морально-политическое единство общества» [2, 18].
О морально-политическом единстве современного общества говорить не приходится, очевидно, не следует
и ожидать единства в средствах массовой информации – ни идеологического, ни стилистического.
Причин тому довольно много. Первый фактор, это
само развитие средств массовой коммуникации. Их
современное разнообразие влияет на специфику создаваемых текстов. Разнообразие публицистических
текстов обусловлено как типом средства массовой информации: визуальный (периодическая печать), ауди-
51
альный (радио) и аудиовизуальный (телевидение), так
и преобладанием одной из основных функций СМИ:
информационной (сообщение о разного рода фактах и событиях), комментарийно-оценочной (анализ
и оценка фактов), познавательно-просветительской
(пополнение знаний адресата), воздействия (формирование у адресата устойчивых представлений), гедонистической (развлечение). Соответственно преобладание той или иной функции будет существенно
влиять на специфику создаваемого текста, порождая
самые разнообразные формы. Деидеологизация и
деофициализация новостного дискурса сняла преж­
ние ограничения. «Если в соответствии с "социалистическим" новостийным стандартом новости в
основном группировались вокруг трех "глобальных"
макротем – "слова и деяния вождей", "язвы капиталистического общества, происки империалистов",
"успехи в социалистическом строительстве", – то
современный новостийный дискурс при отсутствии
каких-либо тематических ограничений по существу
принимает вид информационной мозаики» [10, 247].
Существовавшая прежде система жанров тоже
претерпела существенные изменения. B настоящее
время мы можем наблюдать как стилевое, так и жанровое смешение публицистических текстов – многие
прежде широко распространенные жанры (статья,
корреспонденция, обозрение) теперь почти не встречаются в чистом виде, а очерк, фельетон, передовая
статья уже относятся к категории «вымирающих»
жанров. В свою очередь, возникают многочисленные
межжанровые и внежанровые образования – к таким
относится, например, публицистический диалог, по
своей форме повторяющий драматургическое повест­
вование (несколько действующих лиц, конфликт как
системообразующий элемент, сочетание литературно-письменной и разговорной речи). Нередко сами
журналисты не могут понять, в каком именно жанре они работают, и публикация называется уже не
статья, очерк или репортаж, а просто «материал».
Другое новшество – так называемая скрытая реклама, когда текст, по форме своей информационный,
содержит те или иные сведения (положительного,
рекламного характера) о деятельности или услугах
некоего предприятия. Скрытая реклама не должна использовать явных рекламных лозунгов или слоганов,
она не формулирует прямые призывы к покупке того
или иного товара. По сути дела, задача автора такого
текста – скрыть свои истинные (рекламные) намерения. Конечно, такой подход не может не отражаться
на лингвистических особенностях текста – на его
структуре, композиции, выборе слов. Главным источником трансформации жанров считается изменение в
содержании диалога прессы и аудитории (расширение
тематики), а также серьезное влияние экономических
регуляторов деятельности, изменение правового статуса СМИ, плюрализм читательских интересов и су-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
52
языки народов мира
щественное расширение тематического диапазона. На
это указывает А.А. Грабельников в работе «Средства
массовой информации в современном обществе:
тенденции развития, подготовка кадров»: «Самый
многочисленный вид информационно-коммерческой
прессы – это развлекательно-информационные издания. Развлекательный характер этих изданий непосредственным образом отражается на жанрах и на
оформлении полос. Присутствуют публикации, выходящие за рамки газетных жанров. Нередко используются внежанровые формы подачи информации,
близкие по характеру к приемам рекламы» [17, 24].
Вторым фактором, существенно повлиявшим на
трансформацию медиа-текстов, следует признать рыночные отношения в сфере массовой информации.
Борьба за потребителя стимулирует две противоположные тенденции.
С одной стороны, издание (программа) стремится найти своего постоянного читателя (зрителя), т.е.
обеспечить себе стабильное финансирование. Можно
говорить о поиске так называемой целевой аудитории,
т.е. некоего определенного круга потребителей, которые будут заинтересованы в получении данной информации, изложенной соответствующим образом. Эту
специфическую черту журналистики (не публицистики!) отмечал Ю.В. Рождественский, анализируя специфику текстов массовой информации: «Поскольку
журналистика есть повременной текст и служит для
ориентирования читателя, читатель должен знать, какой печатный орган (газету, журнал) ему целесообразно читать. Поэтому каждый печатный орган избирает
свое направление или программу, на основании которой читатели группируются по этим органам» [13, 69].
Работа издания, направленная на конкретную аудиторию, требует сужения тематики. Показательно
в этом отношении развитие, например, журнала
«Друг», первоначально предназначенного для любителей домашних животных. Через некоторое время
журнал распался на несколько изданий: «Друг» (собаки); «Друг» (кошки); «Друг» (певчие птицы). Прошло
полгода – и журнал «Друг» (собаки) превратился в
два различных издания – для любителей служебного
и декоративного собаководства. Очевидно, и профессиональная речь любителей собак или кошек будет
существенно различаться, поэтому такие журналы
будут говорить со своими читателями фактически на
разных языках. Например, будут использоваться различные элементы профессиональных жаргонов: абик,
экзот, тай-боб, ориентал, фолд, стрэйт (названия
пород кошек); голдик, крысаржик, ньюфик (названия
пород собак); зонарный, чепрачный, сплошной, ван,
тэбби, линкс-пойнт, арлекин, калико, биколор (названия окрасов животных); фристайл, аджилити,
обидиенс (виды соревнований с собаками). Приведем
еще в качестве примера выдержки из статей: «И все
же трудно поверить, что все разнообразие кошачьих
окрасов "с белым" – от белого "медальона" у полностью окрашенной кошки до окраса ван, при котором
"цветным" остаются лишь хвост да пара пятен на
темени, – есть результат воздействия генов-модификаторов на один-единственный аллель S. В настоящее время часть фелинологов пришла к выводу, что
у гена белой пегости не два аллельных состояния, а
больше. Таким образом, имеет смысл говорить об
аллельной серии гена S (но каждая конкретная кошка содержит в своем генотипе только два аллеля из
серии!)» (Шустова И. «Пэтчворк», или искусство
графики // Друг (для любителей кошек). 2005. № 4.
С. 38). «Золотистый ретривер – страстный апортировщик. В России работу охотничьих ретриверов оценивают по розыску и подаче пернатой дичи,
а также по кровяному следу. Но если вы далеки от
охоты, то для вас и для вашей собаки будут не менее полезны и интересны разные виды спорта: аджилити, бурсировка лыжника и другие» (Мищиха О.
Золотистый ретривер // Друг (для любителей собак).
2005. № 4. С. 16). Дробление тематики, дробление
аудитории приводит к дроблению языка. Таким образом, в современных СМИ мы можем наблюдать
процесс, называемый языковой фрагментацией.
Профессор Джон Данн (Глазго, Великобритания),
анализируя современное состояние средств массовой
информации, указывает на самые благоприятные условия для развития языковой фрагментации: «Этот
процесс состоит, кажется, из трех составляющих элементов. Первый элемент – это региональные языки
и диалекты, раньше не имевшие доступа к СМИ или
появлявшиеся там только в местном или региональном масштабе. Второй элемент – это всевозможные
жаргоны и сленги, профессиональные и полупрофессиональные языки и другие нестандартные формы
выражения. А третий элемент – это новые языковые
формы, или созданные специально для новых СМИ,
или находящие там самую удобную сферу применения»[5, 21]. Автор считает, что в скором времени для
нормального общения каждому человеку придется
знать и использовать несколько различных «языков».
Другой широко применяемый вариант воздействия
на целевую аудиторию – создание разнообразных целевых приложений к основному изданию, достаточно
нейтральному по средствам выражения. Например,
газета «Аргументы и факты» выходит с восемью
приложениями: «Дочки-матери» (для женщин), «На
даче» (для садоводов), «Семейный совет» (для родителей), «Я хочу все знать» (для старшеклассников), «Я
– долгожитель» (для пенсионеров), «Суперзвезды»,
«Здоровье» и «Рыбак рыбака», а журнал «Крестьянка»
– с четырьмя: «За рулем», «Только ты» (о моде);
«Наша усадьба» (о саде и огороде) и «Пятнашки»
(для детей) (данные из каталога Роспечати за 1-е полугодие 2005 г.). Чем больше таких узконаправленных изданий и программ, тем больше специфических
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е.ю. скороходова. Современное состояние функционально-стилистической системы русского литературного языка
«языков» должны использовать СМИ. Таким образом,
современный публицистический стиль испытывает
сильнейшее влияние профессиональной/жаргонной
речи. Ведь «переход к диалектной, профессиональной
или жаргонной речи может быть обусловлен стремлением к достижению интеграции групп» [7, 43].
Противоположная тенденция – стремление сделать издание (программу) доступной максимально
широкому кругу читателей (слушателей). «Есть еще
одна группа информационно-коммерческих изданий, которые трудно отнести к какому-либо из видов,
в силу их пограничного, межвидового положения,
смешения нескольких видов в одной газете. С одной
стороны, это происходит от нехватки профессионализма у издателей. С другой стороны, это делается
специально, чтобы расширить читательскую аудиторию и поднять тираж» [17, 27]. По сути дела, газетно-журнальный текст превратился в товар, который
нужно продать максимальному количеству потребителей. Средства массовой информации из «коллективного организатора, агитатора и пропагандиста»
превратились в коммерческое предприятие, которое стремится не только к самоокупаемости, но и к
прибыли. Чем шире аудитория, тем выше прибыль.
Соответственно будут использоваться те способы
выражения, которые понятны, доступны максимальному количеству читателей (слушателей). Особенно
это касается телевизионных и радиопередач, ориентированных на максимально широкую аудиторию. Это
приводит к нивелировке средств выражения, выбору
наиболее нейтральных, нередко клишированных вариантов, что сближает публицистический стиль с деловой речью, прежде всего в информативных жанрах.
Клише всегда использовались в публицистике как
средство и номинации, и оценки, в настоящее же время можно говорить о замене корпуса клишированных
средств выражения, свойственных советской печати,
но сам принцип формирования и использования клише остался прежним. Например, таковы стандартные
блоки редкого в настоящее время жанра передовой статьи: «далеко не везде/не всегда; практика показывает;
почта свидетельствует; практика/опыт/жизнь показывает/свидетельствует /учит/ убеждает/ подсказывает».
Чаще всего в передовицах встречались такие слова, как
«надо, призваны, должны, необходимо, следует, роль,
внимание, долг, факты, задача, недопустимо» [12, 112].
И третьим фактором, существенно трансформировавшим публицистический стиль, следует признать
отмену цензуры и автоцензуры. Отсутствие идеологической доминанты и необходимости постоянно
вести пропаганду приводит к существенному изменению лексики и фразеологии. Отсутствие цензуры и
автоцензуры снимает внешние и внутренние запреты
на использование сниженной лексики (разговорной,
просторечной, инвективной). Влияние просторечия и различных жаргонов на современную публи-
53
цистику следует признать одним из главнейших.
Отметим еще одну тенденцию, пока слабо проявляющуюся в языке отечественных СМИ, но весьма
актуальную для прессы и публичных выступлений в
Европе и США. Можно предположить, что в скором
времени эти процессы будут существенными и для
нашей действительности. Речь идет о требованиях
политической корректности, которые нередко выглядят гораздо более жесткими, чем идеологические
цензурные ограничения. Исходя из требований политической корректности запрещено употребление огромного количества слов и выражений, которые, как
представляется, могут оскорблять людей, имеющих
определенные расовые, социальные, гендерные, профессиональные, умственные или физические характеристики. О том, как требования политической коррект­
ности влияют на различные функциональные стили,
см. работу Л.П. Лобановой «Новый стиль речи и культура поколения: политическая корректность» (2004).
Следовательно, публицистический текст как таковой на страницах современной прессы встречается все
более редко. Даже изложение политических новостей
выглядит либо как деловой текст (официальное сообщение), либо как научный, поскольку политическая
деятельность в настоящее время связана не столько с
агитацией и пропагандой, сколько с политическими
технологиями и разного рода пиаром. Вполне справедливо в этом отношении высказывание Я.Н. Засурского
в эфире «Эха Москвы» (15.01.2005): «Политтехнологи
оттеснили журналистику». Публицистический пафос
сменился тотальной иронией, а постмодернизм снабдил публицистику таким количеством приемов языковой игры, что иной текст воспринимается просто как
ребус, который нужно не столько читать, сколько разгадывать. На то, что подобная ситуация может повлиять на систему функциональных стилей русского литературного языка, указывала в 1996 г. О.А. Лаптева
в работе «Стилистические приемы создания языковой иронии в современном газетном тексте»:
«Охарактеризованные процессы в газетном тексте не
могут не затронуть "отбор и организацию" языковых
средств при членении современного русского языка
на разновидности. Происходит некоторое перераспределение этих средств по разновидностям, становится
возможным узус, ранее недопустимый, идет широкое
проникновение в письменный текст устно-разговорных литературных и внелитературных средств. Всем
этим подготавливается почва для будущего переустройства русского литературного языка» [11, 157].
Остались ли в таком случае в русском языке стили? Или пятидесятилетняя дискуссия в журнале
«Вопросы языкознания» завершилась? По мнению
А.В. Степанова, «рухнуло величественное здание
тоталитарного государства, начали угасать и функ­
циональные стили: публицистический, потеряв функ­
цию идеологического воздействия, научный (наука
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
54
языки народов мира
оказалась не у дел), научно-популярный, всегда
предназначавшийся для широкого разлива знаний, а
теперь… Современное "русскоязычие" бежит функ­
циональности» [18, 371–372]. Следует указать, что
научный стиль будет существовать до тех пор, пока
существует терминология; научно-популярный также успешно развивается – об этом свидетельствует количество научно-популярных журналов и газет. Деловой стиль, чье существование обеспечено
производственной необходимостью, построенный
на использовании строго определенных конструкций в определенной форме, также не претерпевает
в настоящее время существенных изменений. А вот
публицистический стиль, утратив идеологический и
агитационный пафос, судя по всему, растворяется в
рекламе, просторечии, общем жаргоне, деловой документации или научном (научно-популярном) изложении. Все то, что обеспечивало его целостность
(единая идеология, цензура и автоцензура, строгая
система жанров), в настоящее время не существует.
Литература
1. Баско Н.В. Бизнес-коммуникация на русском языке в
аспекте стилистики // 2-й Международный конгресс исследователей русского языка. Русский язык: исторические судьбы и
современность. Труды и материалы. М., 2004.
2. Васильева А.Н. Газетно-публицистический стиль речи.
М., 1982.
3. Виноградов В.В. Стилистика. Теория поэтической речи.
Поэтика. М., 1963.
4. Голуб И.Б. Русский язык и культура речи. М., 2002.
5. Данн Дж. Найдем ли мы общий язык? Языковая фрагментация в эпоху глобализации // Журналистика и культура
русской речи. 2004. № 4.
6. Дуличенко А.Д. Об одном перспективном направлении в
русистике: экстратерриториальные варианты русского литературного языка // 2-й Международный конгресс исследователей
русского языка. Русский язык: исторические судьбы и современность. Труды и материалы. М., 2004. С. 371–372.
7. Ейгер Г.В. Механизмы контроля языковой правильности
высказывания. Харьков, 1990.
8. Кожина М.Н. К основаниям функциональной стилистики. Пермь, 1968.
9. Кожина М.Н. Стилистика русского языка. М., 1993.
10. Культура русской речи / Под ред. Л.К. Граудиной,
Е.Н. Ширяева. М., 1998.
11. Лаптева О.А. Стилистические приемы создания языковой иронии в современном газетном тексте // Поэтика.
Стилистика. Язык и культура: Сборник. М., 1996.
12. Маилян С.А. Коммуникативные средства публицистических текстов // Методы исследования журналистики:
Сборник. Ростов, 1987.
13. Рогова К.А. Стилистика сегодня // Современная русская
речь: состояние и функционирование: Сборник. СПб., 2004.
14. Рождественский Ю.В. Философия языка. Культуроведение и дидактика. М., 2004.
15. Розенталь Д.Э. Практическая стилистика русского языка. М., 1998.
16. Рыбаков М.А. Семантические особенности русской политической речи рубежа ХХ–ХХ1 веков // 2-й Международный
конгресс исследователей русского языка. Русский язык: исторические судьбы и современность. Труды и материалы. М.,
2004.
17. Средства массовой информации в современном обществе: тенденции развития, подготовка кадров / Под ред.
А.А. Грабельникова. М., 1995.
18. Степанов А.В. К пятидесятилетию дискуссии по стилистике (журн. «Вопросы языкознания» 1954 г. № 1 и др.). К
коллизии стиля и дискурса // 2-й Международный конгресс
исследователей русского языка. Русский язык: исторические
судьбы и современность. Труды и материалы. М., 2004.
19. Хорошая речь / Под ред. О.Б. Сиротининой. Саратов,
2001.
20. Шанский Н.М. Стилистика русского языка.
21. Шмелев Д.Н. Русский язык в его функциональных разновидностях. М., 1977.
22. Язык СМИ как объект междисциплинарного исследования / Под ред. М.Н. Володиной М., 2003.
THE PRESENT-DAY STATE OF THE FUNCTONAL-STYLISTIC SYSTEM
OF THE RUSSIAN LITERARY LANGUAGE
E.Yu. Skorokhodova
Summary
The main focus of the paper is the present-day state of the functional-stylistic system of the Russian literary language and the changes
that have recently taken place in it. It is stressed in the paper that the publicistic style of the Soviet mass media used to be under pressure
from uniform official ideology, a rigid system of genres and, finally, censorship.
Today the publicistic style is exposed to a strong influence of slang, which can be accounted for by the emergence of a great number
of periodicals, as well as of newspapers of narrow specialization and magazines devoted to various hobbies and forms of leisure activities.
Now in publicistic texts we come across devices generally used in advertising. The desire to make the publicistic text as much accessible
and clear as possible results, on the one hand, in a wide use of vernacular, and on the other, in the use of stereotyped expressions which
are more typical of official speech.
------- ♦♦♦♦
♦♦
♦♦
♦♦
♦♦ -------
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
55
В.В. ШАПоваЛ. О некоторых ошибках в современных жаргонных словарях
В.В. Шаповал
©2007
О некоторых ошибках в современных жаргонных словарях
Словарное описание современной русской лексики, базирующееся на принципах научности и объективности, обязательно должно учитывать результаты
источниковедческой критики используемых словарных материалов, так как в некоторых случаях достоверность приведенных материалов вызывает сомнение. Настоящая статья посвящена одному из путей
выявления так называемых призрачных слов ‘ghostwords’ в опубликованных словарях современного русского жаргона на основе данных текстологического
анализа.
В 1992 г. вышли в свет два больших словаря, призванных отразить лексический состав русского криминального жаргона:
1) «Словарь жаргонных слов и выражений», помещенный в книге Л.А. Мильяненкова «По ту сторону закона. Энциклопедия преступного мира» [5,
76–288];
2) «Словарь тюремно-лагерно-блатного жаргона», составивший основное содержание книги
Д.С. Балдаева, В.К. Белко, И.М. Исупова «Словарь
тюремно-лагерно-блатного жаргона: речевой и графический портрет советской тюрьмы» [2, 15–302].
Последний словарь вышел вторым изданием в 1997 г.
с незначительными дополнениями и под авторством
одного Д.С. Балдаева [1]. В основном он повторил материал первого издания.
Эти словари ввели в научный оборот большой
новый материал и поэтому сразу были замечены лексикографами. Описания жаргонных слов, впервые
представленные в этих книгах, стали объектом анализа ведущих специалистов по русской арготической
лексикологии и вошли в ряд позднейших сводных
словарей, например [6; 7; 8] и др. Вместе с тем лингвисты отмечают необходимость критической проверки опубликованных материалов научными методами.
А. Плуцер-Cарно в своей рецензии пишет: «Качество
опубликованных словарей воровского жаргона позволяет заключить, что эта область языка до сих пор
остается вне поля зрения профессиональных лексикографов» [9, 5]. В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитина
в «Предисловии» к «Большому словарю русского
жаргона», отмечая «разнородность и разнокачественность» используемых словарных материалов, подчеркивают: «Составители словариков на потребу дня
нередко пытаются искусственно раздуть объем своих
книжек за счет случайных и, в сущности, не относящихся к объекту описания лексем и фразем» [7, 7,
6]. Таким образом, задача отсева случайного и даже
ШАПОВАЛ Виктор Васильевич – кандидат филологических наук, доцент Московского городского педагогического университета.
фальсифицированного материала признается весьма
актуальной в данной области лексикографии.
Одно из важных направлений критического анализа материала, представленного впервые в двух
указанных выше словарях 1992 г., связано с анализом списков слов, снабженных пометой мн. в словаре Л. Мильяненкова и пометой ин. в словарях
Д. Балдаева. (О содержании этих помет речь пойдет
ниже.) Эти слова сразу же обратили на себя внимание
специалистов по ряду причин: во-первых, они были
маркированы особыми пометами, что облегчало выделение этого особого слоя лексики в двух указанных
словарях; во-вторых, ранее слова из этих списков в
словарях русского жаргона, как и в словарях, описывающих лексику русского языка в целом, не фиксировались; в-третьих, многие из них имели необычный
вид, что вынуждало специалистов ставить вопрос о
том, каким образом эти слова адаптированы в русском
жаргоне грамматически [9, 5].
Другое направление критики наметилось в русле текстологического анализа и источниковедческой
критики описаний слов данных списков. В статье
«Gaunersprache (немецкий жаргон преступников) как
«нелегальный» источник для пополнения русских
жаргонных словарей» автором настоящей статьи был
сделан вывод о неоправданном включении переведенных с немецкого языка кратких выписок в состав
русских жаргонных словарей: «Для пополнения ряда
русских жаргонных словарей был использован неустановленный словарь немецкого криминального жаргона (Gaunersprache)» [11, 26].
С точки зрения интересов русской лексикологии и
лексикографии крайне важно проведение критической проверки описаний слов с пометами мн. и ин.,
успевших войти во многие новые русские жаргонные
словари уже без этих помет, с тем чтобы предостеречь
лексикологов и лексикографов от включения этих
слов в состав жаргонной части русского лексикона в
дальнейшем.
Прежде всего, следует обратить внимание на то,
что в двух указанных источниках имеется серьезное противоречие в трактовке содержания и обосновании применения помет – пометы мн. в словаре
Л. Мильяненкова, с одной стороны, и пометы ин. в
словаре Д. Балдаева, с другой стороны. Существенно,
что помета мн. в словаре Л. Мильяненкова маркирует
образцы слов «международного жаргона», который
не был известен в СССР. Сам автор словаря пишет об
этом так: «Существовал и международный жаргон,
но он как-то совсем не приживался <применялся? –
В.Ш.>, особенно в последнее время, когда были такие
сложности с выездом за границу» [5, 74]. Остается не-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
56
языки народов мира
понятным, по какой причине Л. Мильяненков включил эти слова в общий алфавитный список своего словаря. Очевидно, именно это решение в конечном счете и привело к недоразумению в дальнейшем. Однако
вместе с тем надо отметить, что он сделал всё, чтобы
слова «международного жаргона» не были приняты за
слова русского жаргона: снабдил их особой пометой,
смысл которой оговорил в предисловии, а также и в
примечании: «Мн. – слово или выражение из международного жаргона» [5, 76, прим. **].
Авторы-составители «Словаря тюремно-лагерноблатного жаргона» Д. Балдаев, В. Белко и И. Исупов
либо проигнорировали указания и примечание
Л. Мильяненкова, либо их не знали, хотя пользовались, что будет доказано в дальнейшем, той же или
весьма близкой копией перевода тех же выписок из
немецкого словаря. Однако помета ин. (иноязычное),
в большинстве случаев соответствующая в этих источниках помете Л. Мильяненкова мн., понимается
авторами-составителями уже не как указание на слово международного жаргона, не известного в СССР, а
как средство выделения слова, вошедшего в русский
жаргон из языка одного из народов СССР: «Лексика,
вошедшая в словарь (около 11 000 единиц), собиралась практически на всей территории бывшего СССР
(этим, кстати, объясняется и появление в словаре
слов с пометой "иноязычное") в период с середины
1950-х гг. по настоящее время» [2, 9], «ин. – иноязычное» [2, 13; 1, т. I, 9].
Неустранимое противоречие между пометами мн.
и ин., относящимися в двух словарях практически к
одному и тому же списку слов, свидетельствует о том,
что в одном из словарей помета используется некорректно: если мн. соответствует действительности, то
помета ин. противоречит этим данным, и наоборот.
Аргументированный ответ на вопрос, какая же из
этих двух помет применена корректно, может быть
получен только в результате критического анализа
всего списка слов, представленных в двух словарях с
пометами либо мн., либо ин.
Базовыми источниками для критики описания
слов с пометами мн./ин. являются сводные словари
жаргонов. Для русского жаргонного материала это
«Большой словарь русского жаргона» В.М. Мокиенко
и Т.Г. Никитиной 2000 г. [7]. Благодаря большому объему охваченного материала повышаются возможности проводимого на основе данных этого словаря критического анализа отдельных словарных описаний в
словарях Л. Мильяненкова и Д. Балдаева. Кроме того,
по мере необходимости привлекаются дополнительные сведения из изданий по немецкому криминальному жаргону: «Wörterbuch des Rotwelsch. Deutsche
Gaunersprache» З.А. Вольфа [16], словарь Ф. АвеЛаллемана [12] и др.
Поскольку речь идет о выявлении в составе русских жаргонных словарей описаний, относящихся к
компилятивному слою переводного характера, восходящему к немецкому жаргонному словарю (или словарям), текстологический анализ и источниковедческая
критика подозрительного описания, представленного
в русском словаре, включает несколько последовательных шагов.
1. Выделение самогó подозрительного описания,
представленного в русском словаре, например: слово,
по сведениям Д. Балдаева и соавторов, заимствованное
в русский жаргон из одного из языков народов СССР:
«граль (ин.) – страх» [2, 59; 1, т. I, 94]. Несмотря на
наличие в двух изданиях такого описания, реальность
слова граль вызывает сомнения, потому что, по сведениям сводного словаря [7, 137], оно описано также
в словаре Л. Мильяненкова: «Граль (мн.) – страх» [5,
107], где представлено, однако, уже в качестве слова
«международного жаргона», не известного в СССР, о
чем свидетельствует помета мн.
2. Обнаружение предположительной параллели в
сводном словаре З. Вольфа или ином немецком источнике: «Gral [1891] Getreide, Korn, Frucht» <зерно, хлеб
(в зерне), плод> [16, 121].
3. Восстановление способа транслитерации немецкого слова. Русская транслитерация граль слова
Gral ошибок не содержит: Gral = граль.
4. Восстановление способа и, по необходимости,
промежуточных звеньев перевода толкования немецкого слова. Толкование слова граль содержит слово
‘страх’, не имеющее прямых параллелей в предполагаемом немецком источнике, однако в одном случае
обнаруживается паронимия наличествующего в немецком словаре толкования и предполагаемого немецкого слова-источника для имеющегося в русской
выписке переводного толкования:
Getreide [зерно] ≠ страх [Furcht, Angst]
Korn [хлеб (в зерне)] ≠ страх [Furcht, Angst]
Frucht [плод] ≈ страх [Furcht, Angst].
Судя по всему, перевод ‘страх’ с большой долей вероятности вызван неправильным прочтением немецкого слова Frucht ‘плод, фрукт’ как Furcht ‘страх’. Из
этого можно сделать и дополнительный вывод о том,
что перевод осуществлялся по краткой выписке, не
содержавшей синонимов типа «Getreide, Korn» <зерно, хлеб (в зерне)>, учет которых позволил бы скорректировать прочтение и перевод: «Gral *Furcht». В
рукописном виде слово Frucht могло быть легко принято за Furcht, что и произошло, судя по толкованию
‘страх’, представленному при слове граль в ряде русских жаргонных словарей.
5. Вывод, обобщающий результаты критического
анализа: описание слова граль ‘страх’ в русских жаргонных словарях, вышедших в 1992 г. и позднее, не
отражает явлений русской жаргонной речи, поскольку
является выпиской из немецкого жаргонного словаря,
переведенной с ошибкой в толковании. Слово граль
‘страх’ является призрачным словом, не представлен-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В.В. ШАПоваЛ. О некоторых ошибках в современных жаргонных словарях
ным в русском жаргоне, и должно снабжаться в сводных словарях предостерегающим комментарием.
Восстановление промежуточных звеньев транслитерации и перевода выписки позволяет обосновать
шаги трансформации, которые привели к появлению
конкретной записи в русских жаргонных словарях
Л. Мильяненкова и Д. Балдаева и др. Достоинство методики верификации словарных данных, основанной
на источниковедческом анализе, состоит в том, что ее
применение позволяет в целом ряде случаев обосновать окончательный вывод о наличии описания призрачного слова на основе реконструкции пути возникновения текста данного описания. Привлечение с той
же целью данных только русской жаргонной речи никогда не привело бы с такой убедительностью к однозначному выводу, потому что отсутствие какой-либо
лексической единицы на основе ограниченного корпуса текстов недоказуемо, а ее вероятное отсут­ствие
доказуемо лишь с известной долей условности на основе весьма трудоемкой обработки репрезентативного корпуса текстов.
Подобный анализ позволяет прежде всего выделить слова, описания которых уже в немецком источнике содержали идентифицируемые ошибки. С
текстологической и источниковедческой точки зрения
уникальные и идентифицируемые по причине их сохранения при переводе ошибки являются весомой и
высоковероятностной приметой неотмеченного цитирования, компиляции или плагиата. Рассмотрим несколько примеров.
1. В «Большом словаре русского жаргона» представлено описание, обобщающее данные все тех же
двух источников (один из них имел два издания):
«вÉтерхан, ж. Угол. Проститутка. Мильяненков,
94; ББИ, 42; Балдаев, I, 61» [7, 95]. Как слово «международного жаргона» слово «Вéтерхан (мн.) – проститутка» известно из словаря Л. Мильяненкова [5,
94]. Как слово «иноязычное» в русском жаргоне оно
описано в первом издании словаря Д. Балдаева и др.:
«ветерхан (ин.) – проститутка» [2, 42]. Однако во
втором издании этого словаря оно представлено без
пометы ин.: «ветерхан – проститутка» [1, т. I, 61].
Это, пожалуй, единственный случай, когда во втором
издании помета ин. снята. Единичность подобного
разночтения не дает оснований говорить о том, что
это сигнал какой-то особенно быстрой адаптации свежего заимствования. Скорее, это простой недосмотр.
Таким образом, имеются разноречивые описания
слова ветерхан с устойчивым толкованием ‘проститутка’ и отнесением то к русскому, то к нерусскому жаргону. Источник этих описаний – цитата из немецкого
жаргонного словаря: «Wetterhahn [6220] m Hut» <шляпа> [16, 343]. Значение ‘проститутка’ З. Вольф разъясняет там же как опечатку (Druckfehler), возникшую
в издании 1755 г.: ‘Hure <проститутка>’ вместо первичного толкования ‘Hut <шляпа>’. Следовательно,
57
весьма высока вероятность заимствования этого описания с уникальной ошибкой в русские словари из
немецкого словаря письменным путем. Если бы речь
шла об устном заимствовании, вероятным был бы перенос наименования на иной тип головного убора.
2. Слово «международного жаргона» «Вуравель
(мн.) – вошь» [5, 99] и новое для русского жаргона
слово «вуравель (ин.) – вошь» [2, 49; 1, т. I, 74] в
иных русских словарях не встречаются [7, 112]. Эти
слова имеют точную параллель в сводном словаре немецкого жаргона, описанную со ссылкой на словарь
Ф. Польцера 1922 г.: «Wurawel [6283] Laus <вошь>:
1922 Po. <…>» [16, 346]. Там же содержится любопытный комментарий З. Вольфа: «Dieses Wort existiert
nicht und beruht auf einem lacherlichen Mißverständnis;
vgl. 1845 Po, 79; Tatsächlich heißt zig. wurawel «er
fliegt». <Этого слова не существует, и (его описание) основано на смешном недоразумении; ср.: 1845
Pott, 79; в действительности цыг. wurawel обозначает «он летает»>. А.Ф. Потт в своем классическом
исследовании цыганского языка описывает это слово, используя латинские толкования, таким образом:
«Wurawel (volat) Sz., vgl. Laus.-Wend. worać (arare)…»
<Wurawel (<лат.> ‘летает’) Sz., ср. лужицко-вендское
worać (<лат.> ‘пахать’)> [14, II, 79]. Смешное недоразумение возникло из-за того, что там же упоминается этимологическое сближение цыганского глагола с
лужицко-вендским worać ‘пахать’. При этом славянский язык сокращенно обозначен как «Laus.-Wend.».
Первая часть сокращения Laus<itz> ‘лужицкое’ совпадает визуально с немецким существительным Laus
‘вошь’, поэтому оно впоследствии по ошибке было
принято за толкование цыганского глагола. В дейст­
вительности глагольной форме wurawel ‘он/она летает’ соответствуют в современных цыганских диалектах: северно-русское urňala [урня΄ла], кэлдэрарское и
крымское uŕal [уря΄л], литовское ghurňal [hурня΄л], ловарское hural [hурáл] и др. [15]. Все эти формы имеют
тематический гласный а (<*a+e) перед окончанием
3-го л. ед. ч. -л, что является ярким морфологическим
признаком данного немногочисленного глагольного
класса. Запись Wurawel отражает архаичное состояние глагольной морфологии (до стяжения гласных в
финали), в актуальных цыганских диалектах не сохранившееся. Но не будем спешить с выводами относительно древности этого слова в немецком жаргоне.
С немецким жаргонным словарем в данном случае тоже далеко не все ясно. В сводном словаре
З. Вольфа единственное сокращенное обозначение
жаргонного источника «1922 Po» означает, что слово
Wurawel с ошибочным толкованием ‘Laus <вошь>’
отражено только в одном словаре немецкого жаргона, изданном В. Польцером в 1922 г. Это уникальное
цыганское слово, как было отмечено, попало туда из
сочинения А.Ф. Потта. (Заимствование устным путем из цыган­ских диалектов Европы исключается
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
58
языки народов мира
по морфонологическим показаниям.) Однако сокращение «Sz.» у Потта означает, что слово взято им из
«Путешественных записок» акад. Василия Зуева, второго (после словаря П.С. Палласа) опубликованного
в России источника по цыганскому языку, где читаем
перевод фразы, данный цыганами в Белгороде: «Ета
птица летаетЪ тихо. Откадай чирикли вуравелЪ на
фарте» [4, 182]. Поскольку конечное -ел в его записях
чередуется с -ыл, вероятно произношение [вуравэл].
К сожалению, ударения проставлены не всегда, а без
ударения невозможно сразу решить, каково грамматическое значение данной глагольной формы. Дело в
том, что форма вуравелЪ похожа на каузатив *wурав΄эл
‘заставляет летать’, но, судя по контексту, здесь ее значение не каузативное – ‘летает’. В истории настоящебудущего времени от глагольных основ на -а, к каковым принадлежит данная основа со значением ‘летай’,
до стяжения гласных на стыке основы и окончания
реконструируются формы типа: *урня΄-эс ‘летаешь’,
*урня΄-эл ‘летает’. Затем стяжение гласных в финали
приводит к появлению особого типа спряжения: урня΄с ‘летаешь’, урня΄-л ‘летает’. Запись «вуравелЪ» ‘летает’, возможно, отражает состояние глагольной формы
до стяжения гласных, законсервированное в данном
диалекте благодаря протезе [w], а именно: *wурá-wэл. Этим и объясняется наличие значения ‘летает’, а
не ‘заставляет летать’. Больше такой грамматический
архаизм нигде не фиксировался. Даже если бы запасливый В. Польцер в начале XX в. грамотно списал в
свой словарь Wurawel с толкованием ‘volat <летает>’,
все равно уникальность зафиксированной в российском Белгороде в конце XVIII в. формы вуравелЪ не
оставляет надежд на то, что когда-нибудь какой-нибудь цыган действительно занес это слово в немецкий
жаргон XX в.
Сравнение с данными Василия Зуева позволяет
утверждать, что транслитерация с мягким знаком на
конце вуравель вызвана в словарях 1992 г. ориентацией на немецкую запись Wurawel и также может быть
оспорена.
Таким образом, вуравель – это лексикографическая
мнимость «в кубе»: списанное из русского источника
цыганское слово было необоснованно внесено в немецкий жаргонный словарь, где получило несуществующее значение, после чего было бездумно переписано в русский жаргонный словарь.
Если бы в словарях русского жаргона было представлено слово ветерхан в значении ‘головной убор’,
или глагол вуравель в значении ‘летать, быстро перемещаться’, то были бы хоть какие-то формальные
основания для постановки вопроса об устных контактах. Однако в русских словарях отражены толкования
литературного происхождения, возникшие по ошибке
уже в немецких словарях. Толкования ‘проститутка’
для слова ветерхан и ‘вошь’ для вуравель могли быть
заимствованы только письменным путем.
3. Слово народос ‘приятель’ не случайно кажется знакомым. Это славянское заимствование,
представленное в некоторых цыганских диалектах
Центральной Европы, которое значит, собственно,
«приятель из местных, из здешнего народа». Форма
множественного числа ожидается (с учетом чешского
посредства, условно) *Národy.
Сводный «Большой словарь русского жаргона»
указывает, что это слово описано в тех же пресловутых словарях: «НАРÓДОС, -а, м. Угол. Приятель, товарищ. Балдаев 1997, I, 272; ББИ, 151; Мильяненков,
175» [7, 376]. В словаре Л. Мильяненкова представлено ударение, совпадающее по месту с ударением в тех
цыганских диалектах, где оно динамическое и подвижное: «Нарóдос (мн.) – приятель» [5, 175]. Помета
мн. и здесь противоречит помете ин. у Д. Балдаева:
«НАРОДОС (ин.) – приятель, товарищ» [2, 151; 1,
т. I, 272]. Сводный немецкий словарь также приводит
это слово: «Narodos [3798] m Freund <друг>… – Zig.
<цыг.>» [16, 227]. З. Вольф указывает источники – все
тот же словарь Польцера, вторичный в отношении подачи цыганского материала, и описание цыганского
языка в Чехии 1821 г.
Ошибок в транслитерации и переводе выписки не
обнаруживается. Правда, имеются возражения линг­
вистического плана: если бы слово заимствовалось
из цыганского на территории России, оно бы имело
скорее вид нарóдо и наверняка толкование ‘народ’,
потому что оно уже заимствовано в местные диалекты цыган (северно-русский, кэлдэрарский и др.) в таком виде и с таким значением. В современном словаре
цыганского языка, изданном в Чехии, narodos также
значит только ‘národ <народ>’ [13, 397]. И это объяснимо. Дело в том, что драматически поменялась диалектная картина во время Второй мировой войны. Так
что данные словаря З. Вольфа о слове narodos уже в
момент его составления имели в значительной мере
лишь историческую ценность. Что касается описания
слова «нарóдос – приятель», представленного впервые в словарях русского жаргона 1992 г., то его следует признать призрачным лексическим феноменом, основанным на переводе исторической реминисценции,
списанной из немецкого словаря, и добавить к нему
в сводных словарях соответствующий предостерега­
ющий комментарий.
То же цыганское слово славянского происхождения было зафиксировано З. Вольфом со ссылкой на Польцера также и в виде: «Nebudy [3831]
pl. Blutsfreunde <побратимы>: 1922 Po.» [16, 229].
Отсутствие этимологического комментария у
З. Вольфа свидетельствует о том, что он не узнал за
этой записью формы множественного числа рассмотренного выше слова Narodos, имевшей исходный вид
*Národy. Дело в том, что в процессе копирования этой
записи не слишком искушенным составителем произошло переразложение графических элементов: N
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В.В. ШАПоваЛ. О некоторых ошибках в современных жаргонных словарях
была прочитана правильно, первый элемент а принят
за букву е, второй элемент а и знак долготы-ударения
приняты за вертикальную мачту b, петля к которой усмотрена в начальном элементе ч-образного немецкого
рукописного r, последний элемент этого r и о, написанная близко к е с разрывом в правой верхней части,
были прочитаны как u.
Так в 1922 г. на базе цыганского слова (славян­
ского происхождения) возникло описание несуществу­
ющего слова, внесенное в немецкий словарь в качестве немецкого жаргонного слова.
В русские словари слово с фантастическим чтением Nebudy пришло в кириллической транслитерации
как Небуди, а при переводе к нему добавилось еще и
фантастическое толкование: немецкое «Blutsfreunde
<побратимы>» было переведено излишне буквально
по частям и с игнорированием значения множественного числа как ‘*кровный друг’, а затем в процессе
копирования откорректировано по доминирующей
сочетаемости как ‘кровный враг’. Возможно, такой
семантической оплошности поспособствовало некоторое сходство немецких слов Freund ‘друг’ и Feind
‘враг’. По данным сводного словаря [7, 380], это слово описано только в интересующих нас источниках:
«Нéбуди (мн.) – кровный враг» [5, 177]; «НЕБУДИ
(ин.) – кровный враг» [2, 153; 1, т. I, 275].
Представляется очевидным, что призрачное
слово «Небуди – кровный враг» внесено в словарь
Л. Мильяненкова как переводная лексическая иллюст­
рация «международного жаргона», возникшая в результате накопления ошибок, начавшегося еще в немецком словаре жаргона 1922 г. и продолжившегося
в русских жаргонных словарях 1992 г. Его описание в
сводных словарях должно снабжаться предостерегающим комментарием.
Не столь весомой и высоковероятностной приметой неотмеченного цитирования, компиляции или
плагиата, как уникальные ошибки протографа, являются в нашем случае ошибки при прочтении латиницы, проявившиеся в кириллической транслитерации.
4. В словаре Л. Мильяненкова среди слов с пометой мн. обнаруживается слово кутиш: «К΄утиш
(мн.) – женские половые органы; карман» [5, 152].
Это слово «международного жаргона» в словаре
Д. Балдаева описано как слово русского уголовного
жаргона, заимствованное из неуказанного языка народов СССР, и в несколько ином написании: «кутишь
(ин.) – 1. Карман. 2. Влагалище» [2, 122; 1, т. I, 217].
Вероятным источником словарной статьи является
описание слова со сходным звучанием и тождественными значениями в словаре немецкого жаргона,
которое можно процитировать по сводному словарю
З. Вольфа: «Kutsche [3033]… Kuttsch … 1. Tasche,
Futteral; 2. Geliebte, Vulva … <1. Карман, футляр;
2. Любовница, вульва>» [16, 189]. Прочтение немецкого Kuttsch как *Kutisch при копировании в резуль-
59
тате визуального смешения i и t, спровоцированное
стремлением к созданию правдоподобных слогов на
месте неудобопроизносимой группы согласных, привело в конечном счете к появлению записи *кутиш,
при которой и были представлены переводы толкований «Tasche, … Vulva». То, что эта ошибка не была
исправлена в рукописи, свидетельствует о том, что
перевод делался не по книге, а по выпискам. Слово
кутиш/кутишь ‘женские половые органы; карман’
является призрачным словом, не существующим в
русском (равно как и в немецком) криминальном жаргоне.
В немецком источнике были представлены записи
латиницей на различных языках, но при транслитерации предпочтение отдавалось чтению по правилам
немецкого языка, что приводило порой к неадекватному результату. При чтении этих же слов, записанных кириллицей, такие ошибки прочтения не могли
возникнуть, что также является достаточно весомой
приметой неотмеченного цитирования, компиляции
или плагиата немецкого протографа.
Одним из доводов в пользу вывода о том, что в словарях русского жаргона представлен не оригинальный
услышанный лексический материал, а переводы выписок из немецкого словаря, является чтение буквы v
«фау» как [ф] в соответствии с распространенным немецким чтением «по правилам». Поскольку в составе
немецкого словаря присутствуют не только немецкие
слова, при транслитерации слов, взятых оттуда, такое
чтение иногда приводит к своеобразным отклонениям от реального звучания слов, отражающимся затем
и в русской записи и являющимся приметой выписки
именно из немецкого источника.
5. Слово фуз у Л. Мильяненкова представлено с
пометой мн.: «Фуз (мн.) – конопля» [5, 263]. В словаре
Д. Балдаева то же самое слово представлено с соотносительной с мн. пометой ин.: «ФУЗ (ин.) – конопля»
[2, 263; 1, т. II, 113]. «Большой словарь русского жаргона» не отмечает иных источников, в которых было
бы описано это слово [7, 633].
Вероятный немецкий источник – описание редкого
цыганского слова вуш: «Vuš [6136] Hanf <конопля>;
Vuštengero m Flachs <лён>: 1922 Po. – Zig. <цыг.>» [16,
340]. Расхождения между звучанием слова и транслитерацией фуз объясняются: а) прочтением буквы
v «фау» как [ф] в соответствии с распространенным
немецким чтением, б) игнорированием диакритики
над знаком s, который прочитан как звонкое [з] также
в соответствии с распространенным немецким чтением. Выбор транслитерации доказывает, что переводчик выписки не учитывал возможность присутствия в
словаре иноязычных вкраплений и ориентировался на
язык описания в словаре-источнике. Возможно, диакритики были потеряны при копировании выписок из
книги, так что переводчик и не подозревал об их существовании. В современных диалектах цыганского
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
60
языки народов мира
языка слово вуш ‘лён, конопля’ представлено дисперсно: в восточно-словацком «vuš n m linen-cloth» <льняная ткань>, в диалекте «румунгров» (Словакия) «vuš
n hemp» <конопля>, в финском «vux n m flax, linen»
<лён, льняная ткань> [14]. В словарь Польцера, цитируемый З. Вольфом, слово могло быть взято из (описания?) какого-то цыганского диалекта Словакии.
Описание слова фуз в значении ‘конопля’ возникло в русском жаргонном словаре в результате серии
ошибок. Искать это призрачное слово в жаргоне русских или международных наркоманов бессмысленно,
а его описание в сводных словарях следует снабдить
предостерегающим комментарием.
6. Слово насе описано у Л. Мильяненкова как существительное «международного жаргона»: «Нáсе
(мн.) – человек без денег» [5, 175]; с незначительными
изменениями в толковании и в качестве слова русского жаргона оно повторено в словаре Д. Балдаева и др.:
«насе (ин.) – безденежный человек» [2, 152; 1, т. I,
273]. В сводном словаре немецкого жаргона имеются
глагол и наречие, представленные в одной словарной
статье: «nassenen [3811] schenken, geben <дарить, давать>… – Jidd. <евр.> – Nass ohne Geld (i.e. umsonst,
gratis, geschenkt) <Nass без денег (т.е. безвозмездно,
даром, бесплатно)>...» [16, 228].
В исходной русской транслитерации *насс конечное -с принято за букву -е и нетривиальная запись прочитана в два слога как насе. Толкование наречия «без
денег, даром» было трансформировано в толкование
для одушевленного существительного. Возможно,
такую трактовку спровоцировало написание с заглавной буквы наречия Nass в немецком источнике в начале предложения. Во всяком случае, налицо смешение
ситуаций щедрости и бедности, которое не могло бы
возникнуть, если бы переводчик просто учел значение производного немецкого глагола.
Следовательно, слово насе ‘безденежный человек’
является призрачным словом, запись и толкование
которого возникли в результате ошибочной трансформации исходного nass ‘бесплатно’.
Столь же, а иногда и более весомой, чем ошибки
прочтения латиницы, приметой неотмеченного цитирования, компиляции или плагиата являются случаи
непреднамеренной контаминации близко расположенных в цитируемом источнике словарных статей.
7. В «Большом словаре русского жаргона» по данным тех же словарей описано слово цавер: «цавер,
-а, м. Угол. Раннее утро. ББИ, 274; Балдаев, II, 133;
Мильяненков, 269» [7, 658]. Л. Мильяненков подает его в качестве слова «международного жаргона»:
«Цáвер (мн.) – ранний утренний час» [5, 269]. В словаре Д. Балдаева и др. аналогичное слово представлено в качестве заимствования в жаргон из одного из
языков СССР: «цавер (ин.) – раннее утро» [2, 274;
1, т. II, 133].
Данная словарная запись возникла в результате
некорректного цитирования: слово из одной строки в
процессе копирования выписок было дополнено толкованием из другой. В словаре З. Вольфа приведены
почти по соседству: «Zawer [6322] m Hals <шея>…
– Jidd. <евр.>» и «Zefire [6326] f frühe Morgenzeit
<раннее утреннее время>… – Jidd. <евр.>» [16, 347].
В «Большом словаре русского жаргона» то же слово
помещено также и в ином написании цавáр и с корректным толкованием ‘шея’ [7, 658], из одесского
романа В.П. Смирнова [10, 183]. Объединение слова
цавер и толкования ‘ранний утренний час’ произошло
по ошибке в выписке, так что это описание не отражает явления речи. Следовательно, цавер ‘ранний утренний час’ как призрачное слово должно быть снабжено
в сводных словарях русского жаргона предостерегающим комментарием.
8. Слово «Тхван (мн.) – место» описано только в
словаре Л. Мильяненкова как слово «международного жаргона» [5, 253]. Оно, видимо, по причине слабой документированности, не включено в «Большой
словарь русского жаргона». Однако его рассмотрение имеет определенное значение для формирования
общего представления о процессе возникновения и
путях искажения выписок из немецкого жаргонного
словаря, в котором читаем: «Than [5815] f Ort, Platz
<место>. – Zig. Der Ausdruck bezeichnet den abstrakten
Platz in einer Reihe, Art, Gattung <Цыганское. Это выражение обозначает абстрактное место в некотором
ряду, серии, категории>» [16, 328]. Вероятно, исходная запись *тхан была трансформирована в тхван при
перепечатке из-за клавиатурной ошибки: в момент
нажатия на клавишу «а» была одновременно задета и
соседняя клавиша «в», в результате чего из *тхан получилось тхван. Поскольку довольно простая ошибка
не была выявлена и исправлена путем обращения к
данным речи, есть основания полагать, что и эта искаженная словарная статья имеет аналогичное «литературное» происхождение.
К сожалению, лексикограф, сталкиваясь с редким жаргонным материалом, вынужден проверять не
только корректность самого описания, но и его источники, сомнительные данные которых, как отмечает
М.А. Грачев, «не только вводят исследователей в заблуждение, но и наносят вред науке о языке» [3, 11].
Литература
1. Балдаев Д.C. Словарь блатного воровского жаргона:
В 2 т. М., 1997.
2. Балдаев Д.С., Белко В.К., Исупов И.М. Словарь тюремно-лагерно-блатного жаргона: речевой и графический портрет
советской тюрьмы. Одинцово, 1992.
3. Грачев М.А. Русское арго: Монография. Нижний
Новгород, 1997.
4. Зуев В.Ф. Путешественные записки Василья Зуева от
С. [-] Петербурга до Херсона в 1781 и 1782 году. СПб., 1787.
5. Мильяненков Л.А. По ту сторону закона. Энциклопедия
преступного мира. CПб., 1992.
6. Мокиенко В.М. Cловарь русской бранной лексики (ма-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В.В. ШАПоваЛ. О некоторых ошибках в современных жаргонных словарях
тизмы, обсценизмы, эвфемизмы с историко-этимологическими комментариями). Berlin, 1995.
7. Мокиенко В.М., Никитина Т.Г. Большой словарь русского жаргона. СПб., 2000.
8. Мокиенко В. М., Никитина Т. Г. Словарь русской брани
(матизмы, обсценизмы, эвфемизмы). СПб., 2003.
9. Плуцер-Cарно А. “2 = 60 000” // Пушкин. 1998. № 6 (12).
C. 5.
10. Смирнов В.П. Гроб из Одессы. Одесса, 1993.
11. Шаповал В.В. Текст источника как объект анализа для
историка и филолога. М., 2001.
61
12. Avé-Lallemant F.C.B. Das Deutsche Gaunerthum in seiner
... Ausbildung... 4. Bd. Leipzig, 1862.
13. Hübschmannová M., Šebková H., Žigová A. Romsko-český
a česko-romský kapesní slovník. Praha, 1998.
14. Pott A.F. Die Zigeuner in Europa und Asien. Bd 1–2. Halle,
1845.
15. Romlex. Lexical Database // [Электронный ресурс:]
http://romani.uni-graz.at/romlex.
16. Wolf S.A. Wörterbuch des Rotwelsch. Deutsche
Gaunersprache. Mannheim, 1956.
on some errors in modern jargon dictionaries
V.V. Shapoval
Summary
Some dubious entries incorporated in modern Russian jargon dictionaries are sometimes words translated from German and
carelessly borrowed from a dictionary, which lists "Gaunersprache" and other German jargon. Thus one can see, that allegedly modern
Russian jargon words such as gral’ ‘fear, fright’, veterkhan ‘prostitute’, vuravel’ ‘louse’, narodos ‘friend, comrade’, nebudi ‘deadly enemy’,
fuz ‘hemp/cannabis’, nase ‘a person with no money’, caver ‘early in the morning’, tkhvan ‘place’ display some features of plagiarism and
in Russian dictionaries are nothing, but ghost-words.
------- ♦♦♦♦
♦♦
♦♦
♦♦
♦♦ -------
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
П р о б ле м ы п е р е в о д а
Problems of Translation
----------------------------------◄►◄►◄►----------------------------------Е.М. Верещагии
©2007
Настойчивые попытки устранить Кирилло-Мефодиевскую традицию
из нового массового Евангелия на русском языке*
Евангелие – самая читаемая в среде христиан книга, и обращаются к ней не только верующие, но и неверующие и вольнодумцы.
Исследование выполнено по исследовательскому проекту «Общие и частные лингвистические принципы поновления
Синодальной версии Евангелия на русском языке», получившему грантовую поддержку в Российской академии лингвистических наук (г. Москва). Настоящая статья продолжает
анализ проблематики, начатой в предшествующей публикации
(см. [Верещагин 2006]).
1
В свое время А.А. Фет сделал надпись на книжке стихо­
творений Тютчева: Но муза, правду соблюдая, / Глядит – а на
весах у ней / Вот эта книжка небольшая / Томов премногих
тяжелей. Чеканное четверостишие можно по праву отнести и
к Евангелию.
Например, А.И. Герцен с детства не имел веры. По приказу отца, он всего раз в году бывал у причастия. По собственным словам («Былое и думы», гл. II�����������������������
�������������������������
), «разговевшись после
заутрени на святой неделе и объевшись красных яиц, пасхи и
кулича, я целый год больше не думал о религии». Тем не менее,
продолжает автор, «…Евангелие я читал много и с любовью,
по-славянски и в лютеровском переводе. Я читал без всякого
руководства, не все понимал, но чувствовал искреннее и глубокое уважение к читаемому. В первой молодости моей я часто
увлекался вольтерианизмом, любил иронию и насмешку, но не
помню, чтоб когда-нибудь я взял в руки Евангелие с холодным
чувством, это меня проводило через всю жизнь; во все возрасты, при разных событиях я возвращался к чтению Евангелия, и
всякий раз его содержание низводило мир и кротость на душу.
Когда священник начал мне давать уроки, он был удивлен не
только общим знанием Евангелия, но тем, что я приводил тексты буквально. "Но Господь Бог, – говорил он, – раскрыв ум, не
раскрыл еще сердца". И мой теолог, пожимая плечами, удивлялся моей "двойственности"…». А.С. Пушкин, хотя и брал
уроки «афеизма», к числу неверующих отнесен быть не может,
однако вольнодумство, особенно в мятежной юности, было для
него все же характерно. Тем не менее ему принадлежат строки: «Есть книга, коей каждое слово истолковано, объяснено,
проповедано во всех концах земли, применено ко всевозможным обстоятельствам жизни и происшествиям мира; из коей
нельзя повторить ни единого выражения, которого не знали бы
все наизусть, которое не было бы уже пословицею народов; она
не заключает уже для нас ничего неизвестного; но книга сия
называется Евангелием, – и такова ее вечно новая прелесть,
что если мы, пресыщенные миром или удрученные унынием,
случайно откроем ее, то уже не в силах противиться ее сла*
ВЕРЕЩАГИН Евгений Михайлович – доктор филологических наук,
профессор, главный научный сотрудник Института русского языка
РАН.
Соответственно для судеб российской, по генезису православной, культуры далеко не безразлично,
какого качества исполняются ныне новые переводы
Евангелия на современный язык. В нижеследующей
статье рассматривается новый перевод, распространяемый от имени Российского Библейского общества.
Он особенно энергично вводится в широкое обращение и внедряется в процесс обучения молодежи.
***
Перевод Евангелия на славянский язык был выполнен первоучителями Кириллом и Мефодием (около 863 г.). Автографы не сохранились, а древнейшие
рукописи славянского Евангелия восходят лишь к
XI в. Тем не менее можно уверенно полагать, что эти
рукописи хорошо сохранили Кирилло-Мефо­ди­ев­скую
версию Свщ. Писания. Пусть эта версия обозначается
литерой К.
В
царствование
российской
императрицы
Елизаветы Петровны (а именно: в 1751 г.) была издана поновленная версия того же перевода, которая,
отличаясь от древнейшей орфографически и отчасти морфологически, тем не менее почти полностью
удерживает лексику Кирилло-Мефодиевского времени. Елизаветинская славянская версия (сокращенно:
Е) до сих пор находится в церковном употреблении и
тиражируется.
В 1876 г. по благословению Свщ. Синода появидостному увлечению и погружаемся духом в ее божественное
красноречие» (Пушкин А.С. «Об обязанностях человека. Сочинение Сильвио Пеллико» // Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 7. М.,
1958. С. 470).
Согласно агиографическим источникам, перевод Евангелия и Псалтыри Кирилл и Мефодий выполнили совместно,
а перевод всей Библии (за исключением Маккавейских книг)
исполнил Мефодий один (в период между 881 и 885 гг.). Компактное изложение истории Кирилло-Мефодиевской миссии в
Великой Моравии в аспекте переводов см. [Володарская 2006:
145–146].
Не останавливаемся на двух предшествующих этапах выработки и издания Библии на славянском языке, т.е. на Геннадиевской Библии (1498–1499 гг.) и на Острожской Библии
(1581 г.). См. об этом в новейшем фундаментальном исследовании [������������������������������������������������
Thomson�����������������������������������������
1998: 605–920]. См. также [Томсон 2002:
63–75].
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е.М. верещагин. Настойчивые попытки устранить Кирилло-Мефодиевскую традицию...
лась полная Библия в переводе на современный русский язык – т.н. Синодальная версия (сокращенно: С).
Естественно, эта версия С значительно отлична от версии Е – и графикой, и орфографией, и морфологией, и
синтаксисом, – но в сфере лексики отмечается значительная преемственность. Если избирательно иметь
в виду православно-религиозный лексический слой,
то преемственность почти полная. Таким образом, на
2006 г. приходится некруглый юбилей – 130 лет с момента публикации синодального перевода Библии на
русский язык.
В 1956 г. Синодальная русская версия была впервые напечатана по новой орфографии. Поскольку это
издание состоялось «по благословению Святейшего
Патриарха Московского и всея Руси Алексия», указанную версию ради краткости можно именовать
Патриаршей (сокращенно: П). Естественно, что, за
исключением орфографии, Патриаршая Библия ничем
не отличается от Синодальной. Такова вторая библейская юбилейная дата 2006 г. – 50 лет со дня выхода в
свет Патриаршей Библии.
Российская общественность скромно отметила обе
памятных даты.
Для дальнейшего нам нужно проследить за тем,
каково (в количественном и качественном отношении) лексическое варьирование в названных трех версиях Евангелия, особенно в тематической сфере православной религии.
Ниже (в согласованном виде) помещаются 15 стихов из Евангелия от Марка (глава I-я): первой строкой
идет древнейший текст (т.е. К; набран прямым шрифтом); второй строкой – текст Елизаветинской Библии
(т.е. Е; набран курсивом); третьей строкой – текст
Патриаршей Библии (т.е. П; набран корпусом).
Правомерность этого наименования следует из того, что
оно употреблено и в публикации, вышедшей в свет по благословению Патриарха Алексия �����������������������������
II���������������������������
. Ср. [ПСП]: «Православное
Свщ. Писание Ветхого и Нового Заветов. По тексту православной русской Библии 1876 г. Патриаршее издание». Расшифровку сокращения [ПСП] (и прочих) см. в конце настоящей
статьи.
В частности, в стенах Государственной Думы была развернута выставка «Библия в России», на открытии которой
(15 мая 2006 г.) Патриарх Алексий II��������������������
����������������������
выступил с кратким
словом. Он, в частности, сказал: «Библия как книга, конечно,
не нуждается в особом представлении – едва ли есть на свете
человек, который бы не слыхал о ней. Ведь она не только служит источником Божественного Откровения для сотен миллионов христиан, но и является одним из главных оснований
культуры». Хотелось бы от себя добавить: «и русского языка». Призвав каждого прочитать Библию, Патриарх изложил
православную точку зрения: надо помнить, что «…истинное
понимание Свщ. Писания возможно, если читатель будет руководствоваться не только своими суждениями, но и общим
разумом всей Церкви…».
Считается, что хронологически Евангелие от Марка было
написано первым.
По рукописи XI��������������������������������������
����������������������������������������
в., известной под именем Мариинского
евангелия (которую цитируем по изданию И.В. Ягича).
63
Имея в виду дальнейший анализ, мы опережающе
подверстали (четвертой строкой) текст новейшего перевода Евангелия, интенсивно издаваемый и распространяемый от имени Российского Библейского общества (РБО). Эта РБО-версия (сокращенно: Р) набрана
Речь идет о РБО-версии Нового Завета, представленной
в книге под названием «Радостная Весть. Новый Завет в переводе с древнегреческого» (далее сокращенно: «РВ»). «РВ»
заслуживает пристального внимания. Как известно, в 1990-е и
2000-е гг. было выполнено немало новых переводов Евангелия
на русский язык. Большей части из них уготована участь остаться маргинальными. О РБО-версии «РВ» этого сказать нельзя:
она широко тиражируется и, что называется, раскручивается.
К настоящему времени (ноябрь 2006 г.) опубликованы (от имени РБО) четыре издания «РВ», в том числе – одно карманное
и одно учебное. Относительно этого последнего в аннотации
сказано: «Книга адресована студентам духовных и светских
учебных заведений», а это означает, что она, по интенции издателей, должна использоваться вместо версии П. Вплоть до
2001 г. «РВ» публиковалась в издательстве РБО, но на обороте
титульного листа была указана переводчица – В.Н. Кузнецова (по образованию филолог-классик; прошла стажировку в
Абердинском университете [Шотландия]; сотрудница РБО с
1991 г.). На исполнение своих переводов В.Н. Кузнецова (видимо, по самосвидетельству) получила благословение от православного священника Александра Меня, но не посчитала для
себя императивом остаться в рамках православной традиции.
Как сказано в аннотации, она опиралась на опыт переводчиков
Библии на английский, немецкий и испанский языки; ни Синодальная, ни Патриаршая версии не упомянуты. Сейчас имя
переводчицы с оборота титула снято, и это означает, что отныне «РВ» – это версия, за которую принята коллективная (корпоративная) ответственность (т.е. что это официальная версия
РБО). На ее пропаганду уже обращены и в дальнейшем будут
потрачены немалые ресурсы Библейского общества. В.Н. Кузнецова еще раньше (в разных издательствах) неоднократно
публиковала свои переводы из Нового Завета; см., в частности: «Канонические Евангелия» (М., 1992), «Письма апостола
Павла» (М., 1998), «Евангелист Лука. Радостная Весть. Деяния
апостолов» (М., 1998), «Евангелист Иоанн. Радостная Весть.
Письма. Откровение» (М., 1999), «Евангелист Матфей. Радостная Весть» (М., 2001), «Письмо евреям. Письма Иакова,
Петра, Иуды» (М., 2001). Таким образом, с учетом масштабов
российского книжного рынка, число уже опубликованных экземпляров РБО-версии «РВ» может быть названо весьма высоким (одно из изданий имело тираж в 40 тыс. экземпляров!).
«РВ» можно найти в любом московском магазине, предлага­
ющем книги Свщ. Писания. «РВ» опубликована и на компактдисках – в виде аудиоматериалов (в формате mp3) и как наборный текст для справочных и учебно-исследовательских целей
(«Путешествие по Библии»). «РВ» (в книжной форме, а также
на компакт-дисках) предлагается в рамках большинства акций,
осуществляемых РБО. Так, книга включена в широкомасштабную акцию «Библия в образовании», адресованную преподавателям, ведущим школьные предметы «Основы православной
культуры» или «История религий». «РВ» распространяется
РБО также по проектам «Библия – военнослужащим» и «До
края земли». По проектам «РБО – библиотекам России», «Верую» и «Святое Евангелие – ветеранам войны» «РВ» рассылается в общедоступные библиотеки страны, в места лишения
свободы, в организации ветеранов войны и военной службы.
«РВ» напечатана шрифтом Брайля для незрячих и слабовидящих (по проекту «Прозрение»). Иными словами, речь идет
о грандиозной кампании, по итогам которой «РВ» вступит в
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
64
проблемы перевода
курсивом. Ее лексика, как обиходно-бытовая, так и
религиозно-тематическая, заметно отличается от трех
других версий: наиболее важные отличия нами соотнесены и показаны в третьей и четвертой строках полужирным (и увеличенным) шрифтом. Чтобы четырехстрочия не сливались, они помещаются в шахматном порядке. Нумерация евангельских стихов – обычная (арабскими цифрами), а строки обозначены путем
приписывания литер (в алфавитном порядке).
К 1. Зачяло еваньŽ}лиэ исхв7а сн7а бж7иэ.
Е      
П Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия,
Р Начало Радостной Вести об Иисусе Христе,
Сыне Бога.
2а. экоже %сты писано вы пророцэхы.
    
как написано у пророков:
Как написано у пророка Исайи:
2б. се азы посылB àíŽлы мои прэды лицемы
твоимы.
       
вот, Я посылаю Ангела Моего пред лицем Твоим,
“Вот, Я посылаю вестника Моего перед Тобою,
2в. eже ?готовиты п@ть твои.
     
который приготовит путь Твой пред Тобою.
который приготовит Тебе путь.
3а. гласы выпиBщааго вы п?сты<ни.
   
Глас вопиющего в пустыне:
Голос глашатая в пустыне:
3б. ?готовите п@ть гн7ь. правы< творите
стыsя %го.
      
приготовьте путь Господу, прямыми сделайте
стези Ему.
“Проложите путь Господу, прямыми
сделайте тропы Его”, –
4а. бы<сты иоаны крыстя вы п?сты<ни.
    
Явился Иоанн, крестя в пустыне
в пустыне появился Иоанн, который омывал водой
4б. e проповэда> крыштение покаанию. вы отып?штение грэхомы.
      
и проповедуя крещение покаяния для
прощения грехов.
и призывал людей возвратиться к Богу
и в знак этого омыть себя, чтобы
получить прощение грехов.
конкуренцию с Патриаршей версией, а в перспективе, возможно, вытеснит ее. Соответственно на РБО-версию должно быть
обращено серьезное внимание библеистов (как богословов и
текстологов, так и филологов). Если большинство российских
граждан, осваивая христианское вероучение, станут пользоваться «РВ», то ее текст действительно способен сказаться на
выразительных возможностях современного русского языка.
5а. e исхождааше кы нем? вьсэ июдеиска страна
и ерл7мне
        
И выходили к нему вся страна Иудейская и
Иерусалимляне,
Вся иудейская страна и все жители Иерусалима отправились к нему.
5б. и крыштаах@ ся вьси вы
eорыдансцэи рэцэ оты него
       
и крестились от него все в реке Иордане,
Они признавались в грехах,
5в. eсповэдаBште грэхи сво>.
  
исповедуя грехи свои.
и он омывал пришедших в реке Иордане.
6а. бэ же иоаны облычены власы<
вельб@ждe
     
Иоанн же носил одежду из верблюжьего
волоса
Иоанн носил одежду из верблюжьего волоса
6б. e поэсы ?сниэны о чрэслэхы его.
     
и пояс кожаный на чреслах своих,
и кожаный пояс,
6в. e эдь акриди и меды дивии.
     
и ел акриды и дикий мед.
питался саранчой и диким медом.
7а. e проповэдааше гл7я.
  
И проповедывал, говоря:
Он возвещал:
7б. грядеты крэплеи мене вы слэды мене.
    
идет за мною Сильнейший меня,
“Следом за мной идет Тот, кто сильнее меня.
7в. ем?же нэсмы достоины поклонь ся
   
у Которого я недостоин, наклонившись,
Я недостоин даже нагнуться
7г. разрэшити. ремене чрэвиемы его.
   
развязать ремень обуви Его;
и развязать у Него ремни сандалий.
8а. азы ?бо крыстихы вы< водоB.
    
я крестил вас водою,
Я вас водой омываю,
8б. а ты крыститы вы< дх7омы ст7ы<мы.
     
а Он будет крестить вас Духом Святым.
а Он омоет вас Духом Святым”.
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е.М. верещагин. Настойчивые попытки устранить Кирилло-Мефодиевскую традицию...
9а. e бы<сть вы дьни ты<.
14а. по прэдании же иоановэ приде ис7ы вы
галилеB.
    
       
И было в те дни,
В те дни
9б. приде ис7ы оты назарета галилеискааго.
    
пришел Иисус из Назарета Галилейского
пришел Иисус из галилейского города
Назарета,
9в. e крысти ся оты иоана вы eорданэ.
     
и крестился от Иоанна в Иордане.
и Иоанн омыл Его в Иордане.
10а. e абье высходя оты воды<.
    
И когда выходил из воды,
И тотчас, выходя из воды,
10б. e видэ разводяшта ся нб7са.
  
тотчас увидел Иоанн разверзающиеся небеса
увидел Иисус, что раскрылись небеса
10в. e дх7ы эко гол@бь сыходяшть на нь.
     
и Духа, как голубя, сходящего на Него.
и Дух, как голубь, спускается на Него.
11а. e бы<сть гласы сы нб7се.
    
И глас был с небес:
И с неба раздался голос:
11б. ты< еси сн7ы мои вызлюблены<. о
тебэ благоволихы.
       
Ты Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое
благоволение.
“Ты – Мой любимый Сын, в Тебе Моя
отрада”.
12а. e абье дх7ы изведе и вь п?сты<нB.
      
Немедленно после того Дух ведет Его в пустыню.
И тотчас Дух повлек Его в пустыню.
13а. e бэ т? вы п?сты<ни .к7. дьны.
      
И был Он там в пустыне сорок дней,
В пустыне Иисус пробыл сорок дней,
13б. eск?шаемы< сотоноB. e бэ сы звэрьми.
     
искушаемый сатаною, и был со зверями;
и Его испытывал Сатана. Иисус был среди зверей.
13в. e àíŽ}ли сло(У)жаах@ ем?.
   
и Ангелы служили Ему.
Ему служили ангелы.
65
После же того, как предан был Иоанн, пришел Иисус
в Галилею,
После того как Иоанн был брошен в тюрьму, Иисус
пришел в Галилею,
14б. Проповэда> евàíŽ}лие цствъэ бж7иэ
   
проповедуя Евангелие Царствия Божия
возвещая Радостную Весть от Бога.
15а. гл7я. эко исплыни ся врэмя.
    
и говоря, что исполнилось время
Он говорил: “Настал час!
15б. ъ приближи ся цср7ствие бж7ие.
   
и приблизилось Царствие Божие:
Царство Бога уже рядом!
15в. каите ся и вэр?ите вы евíŽлие.
    
покайтесь и веруйте в Евангелие.
Вернитесь к Богу и верьте Радостной
Вести!”
Приступаем к пошаговому анализу. Всего предстоит сделать четыре шага (ниже они пронумерованы).
1) Рассмотрим сначала строки К и Е. Здесь необходимы оговорки.
Поскольку нас интересует только лексика, мы
вправе отвлечься от различий в орфографии и морфологии, а также в употреблении местоимений (например, в 9а: вы дьни ты< ~   ).
Не учитываются также расхождения, обусловленные тем, что перевод К может восходить к одной редакции греческого Евангелия, а правка этого перевода
(реализованная в версии Е) – к другой. Действительно,
в строке 2в по версии К читается ъже ?готовиты п@
ть твои, тогда как версия Е немного длиннее: 
     Версия К может восходить к т.н. краткой (или западной) редакции Нового
Завета: o]j kataskeua,sei th.n o`do,n sou10, тогда как версия
Е, безусловно, отражает т.н. пространную (или византийскую) редакцию (или редакцию большинства [MT
= Majority Text]; см [BYZ]): o]j kataskeua,sei th.n o`do,n
sou e;mprosqe,n sou11.
10
Западная редакция греческого текста обычно совпадает с версией Вульгаты; ср.: qui�������������������������������
����������������������������������
������������������������������
praeparabit�������������������
������������������
viam��������������
�������������
tuam���������
. Мк 1:2
содержит (немного трансформированную) цитату из Ветхого
Завета, а именно Мал 3:1, и примечательно, что этот стих Малахии дан в Вульгате по пространной версии: ����������������
ecce������������
ego��������
�����������
mittam�
�������
angelum��������������������������
meum���������������������
�������������������������
et������������������
��������������������
praeparabit������
�����������������
viam�
����� ante faciem meam (в точном
согласии с масоретским текстом: ynpl %�������
rd�����
-����
hnpw ykalm� ����
xlv�����
����
ynnh).
Иными словами, пространная редакция в данном случае лучше
обоснована текстологически.
11
Эта версия обычно бывает согласована с Септуагинтой.
Как сказано в сноске 10, Мк 1:2 содержит цитату из пророка
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
66
проблемы перевода
Кроме того, в 13а по К сказано, что Иисус пробыл
в пустыне .к7. дьны, т.е., если держаться кириллической цифири, его пост продолжался лишь «двадцать
дней», тогда как в Е дано правильное (т.е. согласованное с греческим оригиналом) число дней – сорок. Это
расхождение объясняется тем, что Мариинское евангелие было, весьма вероятно, транслитерировано по
глаголическому антиграфу. Глаголическая цифирь отличается от кириллической и, в частности, буква глаголицы Ê(«како») под титлом (т.е. как цифра) в отличие от соответствующей буквы кириллицы к («како»)
имела значение «20», а не «40». Действовавший механически переписчик-транслитератор заменил глаголическую букву кириллической, не подумав, что
вместо к7 надо было бы поставить м7.
С учетом сделанных оговорок на протяжении
фрагмента Мк 1:1-15 устанавливается всего одна лексическая замена: в строке 7г вместо чрэвиемы стоит
. Редчайшая лексема чрэвии «обувь, башмак»
встретилась только в Мариинском евангелии и здесь
всего один раз, т.е. мы наблюдаем феномен, известный как a[pax lego,menon (букв. «единожды сказанное»). В трех других рукописях т.н. старославянского
канона (в евангелиях Зографском и Ассеманиевом и
в Саввиной книге) на месте чрэвии имеем именно
сапогы. Отсюда можно предположить, что чрэвии12
– это частная лексическая особенность Мариинского
евангелия, а Кирилло-Мефодиевская версия содержала лексему сапогы. Если это так, то Е на уровне лексики и в пределах рассмотренного фрагмента ни на одно
слово не отходит от традиции первоучителей. (Однако
экстраполировать этот вывод на весь евангельский
текст Е – нельзя.)
2) Обратимся теперь к трехстрочию КЕП и проследим за лексическими различиями между КЕ, с одной стороны, и П – с другой. Грамматико-служебные
форманты (например, местоимение  «которому»
и союз  «что») не учитываются.
В КЕ (строка 1) читается: , но поскольку
слово зачало в современном языке приобрело иной
смысл13, переводчики Евангелия на русский язык (П)
Малахии, и в Септуагинте читается (пусть и не слово в слово):
ivdou�������������������������������������������������������������������
. �����������������������������������������������������������������
evgw�������������������������������������������������������������
. �����������������������������������������������������������
evxaposte��������������������������������������������������
,llw����������������������������������������������
��������������������������������
���������������������������������������������
to�������������������������������������������
.n�����������������������������������������
�������������������������
����������������������������������������
a���������������������������������������
;ggelo���������������������������������
���������������������
,���������������
n�������������������������������
������������������������������
mou���������������������������
��������������������������
kai�����������������������
. ���������������������
evpible�
�����������������
,yetai��������
�������������
�������
o������
`do���
�����.n��� pro.
prosw,pou mou.
12
По Фасмеру, лексема чрэвии входит в одно гнездо с
древнерус. черевикъ, укр. черевик, белорус. черевiк (и имеет
соответствия в других славянских языках). Считается производной от *č����������������������������������������������
ervo������������������������������������������
«брюхо, живот» (с первоначальной семантикой «отрезанное, кожа»).
13
Зачала (или перикопы) – это статьи (завершенные по
смыслу фрагменты), на которые по традиции разделены евангельские (вообще все новозаветные, исключая Апокалипсис)
тексты. За богослужением каждого буднего дня и любого
праздника прочитываются строго предписанные зачала. Евангелист Матфей имеет 116 перикоп (или зачал), Марк – 71, Лука
– 114, Иоанн – 67. Рассматриваемый нами в качестве примера
текст (Мк 1:1-15) состоит из двух зачал: первого (������������
c�����������
тт. 1-8) и
второго (стт. 9-15).
дали узуальный (и однокоренной!) вариант начало.
Вместо  и  (КЕ 2б) в П стоят соответственно вот
и я; вместо  (2в) – приготовит; вместо 
(3б) – прямыми; вместо  (4а) – явился; вместо
 (4б) – прощение; вместо  (5а) – выходили; вместо  (6а) – носил одежду; вместо
 (6б) – кожаный; вместо  и  
(7б) – соответственно идет и Сильнейший меня; вместо  (7в) – наклонившись; вместо 
и  (7г) – развязать и обуви и т.д. (проследить
за различиями до конца легко по помещенной выше
сопоставительной публикации Мк 1:1-15).
Церковнославянский (далее: цксл.) и русский – это
хотя и близкородственные, но все же (по морфологическому критерию) разные языки, поэтому немалое
количество лексических замен не должно удивлять.
Некоторые цксл. лексемы просто отсутствуют в со­
временном русском:  «одет»,  «кожаный»,  «тотчас». Другие цксл. лексемы, хотя и
продолжают употребляться в русском, приобрели стилистическую окраску и стали для нейтрального контекста непригодны: влас (надо: волос) (хотя сохранена
неполногласная лексема глас), сапоги (надо: обувь),
глаголать (надо: говорить). Еще некоторые цксл. лексемы стали неузуальными – в ситуативном употреблении, в аспекте падежно-предложного управления и
в составе полусвязных словосочетаний: сейчас нельзя
сказать «(кто-либо) грядет» (надо: идет), «исходить
(к кому-либо)» (надо: выходить), «уготовить путь»
(надо: подготовить или, хуже, приготовить), «преклониться (в прямом смысле)» (надо: наклониться),
«разрешить ремень» (надо: развязать), «пришел от
Назарета» (надо: из Назарета), «о чреслах» (надо:
на чреслах), «разводящиеся небеса» (надо: разверза­
ющиеся).
С другой стороны, множество цксл. слов фрагмента Мк 1:1-15, в том числе и заимствований из греческого, присутствует в современном русском языке:
евангелие, сын, Божий, писать, пророк, посылать,
ангел, лицо, путь, вопиять14, пустыня, творить, стезя, крестить, проповедовать, отпущение (в словосочетании: отпущение грехов), грех, страна, река, исповедовать, акриды, мед, след, достоин, разрешить,
ремень, сапоги, дух, святой, день, восходить, разводить, голубь, сходить, глас, благоволить, изводить,
искушать, сатана, звери, служить, предание, цар­
ство, исполнить(ся), покаяться, веровать. Ясно, что
при столь обширном общем лексическом фонде оба
генетически родственных языка находятся в уникальных отношениях друг с другом; нет еще одной пары
языков, столь сопряженных друг с другом.
3) Переходим к соотношению между Е и Р.
Во-первых, в отличие от соотношения Е и П, в
Глагол вопиять представлен в словнике [БТСРЯ: 149].
Ср.: камни вопиют, (это) вопиет к небу (о возмездии) (выражение высшей степени негодования, возмущения).
14
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
67
Е.М. верещагин. Настойчивые попытки устранить Кирилло-Мефодиевскую традицию...
версии Р встречаются парафразы, далеко уводящие от
версии Е. Ср.: вместо «для прощения грехов» – «чтобы получить прощение грехов» (4б). Во-вторых, некоторые из парафраз убирают евангельские основания
русской фразеологии. Так, вместо «глас вопиющего в
пустыне» сказано голос глашатая в пустыне (3а)15, а
вместо «ел акриды и дикий мед» – питался саранчой
и диким медом (6в)16. Наконец, в-третьих, если ограничиться только лексическими различиями, то они
присутствуют буквально в каждой строке.
Например, лексема «Евангелие» (1, 14б) заменена
на словосочетание Радостная Весть; «Ангел» (2б)
заменен на вестника; «стези» (3б) – на тропы; «крестить, крещение» (4а, 4б, 5б, 7г, 8б, 9в) – на омывать
водой, омыть себя, омывать; «проповедовать» (4б,
7а, 14б) – на возвещать; «покаяние, покаяться» (4б,
15в) – на возвратиться к Богу и вернуться к Богу;
«выходить» и «иерусалимляне» (5а) – на отправляться и жители Иерусалима; «исповедать» (грехи) (5в)
– на признаваться (в грехах); «Сильнейший меня»
(7б) – на Тот, кто сильнее меня; «наклониться» (7в)
– на нагнуться; «обувь» (7г) – на сандалии; «сходить»
(10в) – на спускаться; «возлюбленный» и «благоволение» (11б) – на любимый и отрада; «немедленно»
(12а) – на тотчас; «искушать» (13б) – на испытывать; «предан» (14а) – на брошен в тюрьму; «исполнилось время» (15а) – на настал час; «приблизилось»
и «Царствие» (15б) – на уже рядом и Царство; «веруйте» (15в) – на верьте.
4) Чтобы подытожить приведенный выше материал и выявить отличие механизма замены цксл. лексики КЕ в версии П от такого же механизма в версии
Р, помещаем ниже сводный Список. Порядок следования слов и словосочетаний – в согласии с евангельским текстом Мк 1:1-15, так что читать таблицу
нужно по горизонтальным строкам слева направо.
Евангельский стих (цифрой) и строка (литерой) показываются в круглых скобках. Знак минуса ( - ) означает, что по отношению к КЕ версия П или Р не содержит лексического варьирования; знак плюса ( + ),
напротив, означает, что отношению к КЕ лексическое
варьирование присутствует.
Фразеологизм не устарел: он приведен и семантизирован
в новейшем словаре («о призыве, остающемся без ответа, без
внимания» [БТСРЯ: 207]). Что касается лексемы глашатай,
то она (в прямом значении) неконгруентна лексеме пустыня:
глашатай-вестник в старину объявлял распоряжения властителей и действовал, конечно, не в безлюдных местах, а там, где
бывали народные скопления, – например, на рынках. Трубным
гласом народ собирали на главную площадь города, и, пока
она не заполнялась, глашатай не приступал к объявлениям.
16
Фразеологизм не устарел: он содержится в новейшем
словаре («Питаться акридами и диким мёдом. Скудно питаться, голодать (из евангельского сказания об Иоанне Крестителе,
так питавшемся в пустыне)» [БТСРЯ: 207]).
15
 (10а, 12а)
 (2б, 10в)
 (6в)
,  (11б)
 (4а)
  (6а)
 (11б)
   (3а)
   (10а)
   (15в)
 (7а)
 (3а, 11а)
  (10в)
 (7б)
 (6в)
 (1)
 (5а)
 (12а)
 (13б)
 (5в)
  (15а)
 (5а)
   (4а, 4б, 5б,
8а, 8б, 9в)
  (7б)
  (4б, 15в)
 (3б)
   (2б)
 (7в)
 (9б)
  (15б)
 (4б, 7а, 14б)
  (10б)
  (7г)
 (7г)
 (3б)
 (3б)
 (2в, 3б)
 (6б)
 (6в)
П
Р
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
+
Выпишем теперь в левый столбец (приведенные в
основную форму) цксл. лексемы, помеченные двумя
знаками плюс (++), т.е. замененные как в П, так и в
Р. В правый столбец выпишем лексемы, помеченные
знаками минус и плюс (-+), т.е. замененные только в
Р. Поскольку нас будет интересовать лексика правого
столбца, к цксл. лексеме после знака равенства (=)17
приписываем лексему версии П, а после знака неравенства (≠)18 – лексему версии Р.
17
18
Это означает, что цксл. лексема удержана в П.
Это означает, что цксл. лексема заменена в Р.
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
68
проблемы перевода

 = ангел ≠ вестник

 ( )
 = акриды ≠ саранча


,  = 

благоволение ≠ отрада19


 = возлюбленный 

≠ любимый

  
   = 

вопиющий в пустыне ≠


глашатай в пустыне


 = веровать ≠ верить

 ()
 = глас ≠ голос

 ()
 = Евангелие ≠

 ()
Радостная Весть


 = иерусалимляне ≠ 
 ()
жители Иерусалима


  = исполнилось 

время ≠ настал час


 = искушать ≠ 

испытывать


  = исповедать грехи ≠ признаваться в грехах
,  = крестить, крещение ≠ омывать водой, омыть себя, омывать, омовение20
,  = покаяние, покаяться ≠ возвратиться, вернуться к Богу21
   = пред лицом Твоим ≠ Тебе
 = проповедовать ≠ возвещать
 = стези ≠ тропы
Что касается левого столбца, то в нем представлена цксл. лексика, или совсем отсутствующая в
современном русском языке (и непонятная среднему
носителю языка), или неузуальная в определенной
ситуации22 (что ведет к неконгруентности текста).
Соответственно замены вызваны лингвистическими
причинами. Они предприняты как синодальными переводчиками, так и исполнителями версии Р.
В правом столбце оказались цксл. лексемы, которые в современном русском языке присутствуют.
Например, лексема стезя233до сего времени вполСразу вспоминается: «Живет моя отрада / В высоком терему, / А в терем тот высокий/ Нет хода никому».
20
В приведенной выписке отглагольного существительного нет. Оно присутствует, однако, в других местах «РВ». Ср.,
например: «Омовение Иоанна от кого было? От Бога или от
людей?» (Мк 11:30).
21
Отглагольного образования для передачи существительного покаяние (типа возврат или возвращение) в «РВ» нет.
22
Сюда же относятся случаи нарушения связанных словосочетаний. Чтобы показать это нарушение, мы в левом столбце
(в скобках) указывали и второй элемент из состава словосочетания.
23
Лексема представлена в [БТСРЯ: 1265] и указаны сло19
не употребительна, так что ее замена на лексему
тропа в версии Р представляется необязательной.
Употребительными остаются также лексема глас24 и
(в функции предлога) словосочетание пред/перед лицом25. Предположим, однако, что исполнителям версии Р данные лексемы показались стилистически выспренными, и это стало причиной их замены26.26
Но что стало причиной устранения лексем ангел,
благоволение, веровать, евангелие27, искушать, исповедать, проповедать, покаяться (покаяние) и крестить (крещение)? Нет нужды доказывать, что все
они присутствуют в лексическом фонде современного
русского языка и вполне понятны (хотя бы носителям
языка, имеющим [среднее] образование). Аргументы
непонятности лексемы и неконгруентности текста
здесь неприменимы.
Обратим сейчас внимание на признак, характерный для лексем, вошедших в приведенный список.
Перед нами лексика, или имеющая отчетливые рели­
гиозно-церковные коннотации (ангел, искушать, благоволение и др.)28, или да­же целиком принадлежащая
к сакральной тематической сфере (евангелие, пока­
я­ние, крещение, веровать29 и др.)30. Заменяющие ее
переводы версии Р (вестник, испытывать, отрада,
Радостная Весть, возвращение, омовение) не имеют
ни сакральных коннотаций, ни сакральной тематической принадлежности.
Между тем сплошное обследование версии Р показывает, что в ней сакральная лексика устраняется
восочетания: стезя жизни, вступить на стезю, воинская стезя.
Широко употребляется соответствующий деминутив стёжка:
«Позарастали стёжки-дорожки» (из популярной песни).
24
В частности, она представлена во множестве производных: гласно(сть), (со)гласный (звук), согласие и т.д.
25
Генетически сложный предлог восходит (через греческое
посредство) к ивритскому локативному предлогу ynpl ante����
���
faciem��. Ср.: перед лицом опасности, перед лицом товарищей (из
торжественного обещания советских пионеров).
26
Эта причина может послужить объяснением для устранения лексем акриды и возлюбленный.
27
Как наименование жанра книги лексема евангелие пишется со строчной буквы, а в составе имени собственного (Евангелие от Матфея) – с прописной.
28
Подобная коннотативная лексика может использоваться
и в профанном дискурсе. Ср.: «Засни, дитя! спи, ангел мой!»
(Жуковский «Песня матери над колыбелью сына»); «Не искушай меня без нужды» (Баратынский «Разуверение»).
29
Этот сакральный глагол веровать практически противопоставлен профанному глаголу верить. Можно веровать в
Бога, но в коммунизм и НЛО можно только верить. Верующий
и верящий, уверовать и поверить имеют разные денотаты и
различаются управлением. Сказать «Верю в одного Бога Отца»
(как предлагается в некоторых переводах Символа веры на
русский язык) – не то же самое, что сказать «Верую во единого
Бога Отца».
30
Если такие слова попадают в профанное употребление
(например, «Книги Бердяева стали его евангелием» или «Он
уже получил боевое крещение»), то исходная тематическая отнесенность всегда ощущается говорящим.
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е.М. верещагин. Настойчивые попытки устранить Кирилло-Мефодиевскую традицию...
последовательно31, а если она и остается, то оказыва31
Например, из РВБ постоянно изгоняются лексемы воскресить, воскреснуть и воскресение. Ср. выписки из одного
только Евангелия от Матфея. На первом месте – выписка из
синодального перевода, на втором – из версии Р. – 14:2 И сказал служащим при нем: это Иоанн Креститель; он воскрес из
мертвых // Он сказал своим придворным: «Это Иоанн Креститель. Он встал из мертвых». – 16:21 С того времени Иисус начал открывать ученикам Своим, что Ему должно… быть убиту
и в третий день воскреснуть // С тех пор Иисус стал открыто
говорить Своим ученикам, что… Его убьют, но на третий день
Он встанет из мертвых. – 17:9 Никому не сказывайте о сем
видении, доколе Сын Человеческий не воскреснет из мертвых // Никому не говорите о том, что вы видели, пока Сын
человеческий не встанет из мертвых. – 17:23 И убьют Его,
и в третий день воскреснет // И убьют, но на третий день Бог
поднимет Его из мертвых. – 20:19 И в третий день воскреснет
// но на третий день Бог поднимет Его из мертвых. – 27:32 По
воскресении же Моем предварю вас в Галилее // Но после того
как Я встану из мертвых, вы найдете Меня в Галилее. – 27:53
По воскресении Его вошли во святый град // После того как Он
встал из мертвых, они вступили в святой город. –27:63 После
трех дней воскресну // Через три дня Я встану из мертвых.
– 27:64 Воскрес из мертвых // Он встал из мертвых. Правда, в
эпизоде беседы Иисуса с саддукеями (Мф 22:22-32) лексемы
воскресение и воскрешать используются в версии Р так же,
как в КЕП.
Ниже дан краткий список других замененных сакральных
слов. К ним, наряду с духовно-теологической лексикой, мы
причислили и бытовые наименования, освященные тем, что
они присутствуют в изложении евангельской истории. На первом месте стоит лексема версии П, на втором – лексема версии
Р. Ср.: Христос ~ Мессия (или Помазанник), блажен(ный) ~
счастлив(ый), лукавый ~ злодей, праведный ~ благочестивый,
поклоняться ~ воздавать почести, откровение ~ повеление,
милостивый ~ милосердный, соблазнять ~ вводить в грех, милостыня ~ набожность, согрешение ~ проступок, воздать ~
вознаградить, благо ~ добро, делать беззаконие ~ творить
зло, бесноватые ~ одержимые, богохульствовать ~ кощун­
ствовать, помилуй нас ~ сжалься над нами, Он сжалился ~
Ему стало жалко их, заповедать ~ дать наставление, воскрешать ~ возвращать к жизни, отрекаться ~ отказываться, уподобить ~ сравнить, ад ~ недра земные, благоволение
~ благая воля, труждающиеся и обремененные ~ измученные
тяжкою ношей, иго ~ ярмо, бремя ~ ноша, хлебы предложения
~ жертвенный хлеб, хула ~ кощунство, знамение ~ знак, род
лукавый и прелюбодейный ~ люди злого и безбожного поколения, притча ~ иносказание, тернии ~ колючки, обольщение ~
соблазн, плевелы ~ сорные травы, сокровенное ~ неведомое,
праведный ~ хороший, злословить ~ оскорблять, осквернять
~ делать нечистым, искоренить ~ вырвать с корнем, любодеяние ~ разврат, хуление ~ сквернословие, помиловать ~
сжалиться, прекословить ~ перечить, преобразиться (на горе
Фавор) ~ измениться, куща ~ шалаш, истинно ~ верно, соблазнять ~ толкать на грех, согрешить ~ провиниться, жестокосердие ~ тупость, пакибытие ~ новый век, искупление ~ выкуп, чудеса ~ удивительные дела, путь праведности ~ верный
путь, справедливый ~ прямой, по вдохновению ~ движимый
Духом Божьим, прельстить ~ ввести в обман, лжехристос
~ лжепомазанник, пришествие Сына Человеческого ~ когда
возвратится Сын человеческий, бодрствуйте ~ не смыкайте
глаз, благоразумный ~ разумный, миро ~ масло, предать ~ выдать, тридцать сребренников – тридцать серебряных монет,
преломить (хлеб на Тайной вечери) ~ разломить, Завет ~ Договор, богохульство ~ кощунство, багряница ~ красный плащ,
69
ется на периферии текста. В материалах, поясняющих
мотивы переводческих решений в версии Р, причина
такой процедуры (десакрализации) не указывается.
Ниже предпринята попытка показать, что такая
процедура ведет к устранению из современного русского языка духовной составляющей, восходящей
к эпохе Ки­рилла и Мефодия. Рассматривается лишь
одна лексема (крещение32), но выводы допускают экстраполяцию и на другие замены сакральной лексики,
предпринятые в версии Р. Что станет с русским религиозным языком, если на смену синодальной русской
Библии придут переводы РБО или подобные им (т.е.
той же идеологии) издания, в которых наличествует
последовательный разрыв с номинативной традицией?
***
Итак, рассмотрим устранение лексемы крещение,
предпринятое в версии Р33. Это устранение проведено
последовательно по всему Евангелию34.
Версия Р не является единственной, в которой осуществлено устранение сакральной лексемы (с заменой
ее на профанную). Так, уже в знаменитом «Соединении
и переводе четырех Евангелий» Л.Н. Толстого можно
прочитать: «Явился Иоанн Купало в степи и проповедовал купа­нье в знак перемены жизни» (ТСП)35.
Толстой, как известно, был противником церковных
таинств, а потому устранил слово, бывшее у него на
подозрении36.
венец из терна ~ венок из колючек, Лобное место ~ Череп, два
разбойника ~ два преступника, уксус ~ кислое питье, плащаница ~ полотно и т.д. Масштаб замен настолько велик, что напоминает лексическую революцию (точнее: переворот).
32
Нам уже приходилось обращаться к данной лексеме (см.:
[Верещагин 2004, Верещагин, Костомаров 2005: 955–969]), но
сейчас предлагается уточненный анализ.
33
Некогда, впрочем, Российское Библейское общество дер­
жалось другой версии. Так, в издании 1824 г. можно прочитать: «Явился Иоанн, крестя в пустыне и проповедуя крещение
покаяния для прощения грехов» [РБО].
34
Действительно, согласно Евангелию от Матфея (в версии
Р), Иоанн видел, что «приходят к нему для омовения многие
фарисеи» (Мф 3:7), и обратился к ним: «Я омываю вас всего лишь водой в знак обращения к Богу, но Тот, кто идет за
мной, (…) омоет вас Духом Святым и огнем» (3:11). Затем показался и Иисус, «пришедший к Иоанну для омовения» (3:13).
Иоанн сначала этому противился: «Это я нуждаюсь в том, чтобы Ты меня омыл» (3:15), но потом согласился. «Сразу после
омовения Иисус вышел из воды» (3:16). Нарратив о действиях
Иоанна на Иордане по евангелисту Марку (1:1-15) был нами
выписан раньше. У евангелиста Луки об Иоанне читаем, что
он «стал обходить земли вдоль Иордана, призывая людей обратиться к Богу и в знак этого омыться, чтобы получить прощение грехов» (Лк 3:3). «Пришли омыться и сборщики податей» (3:12). В третий раз повторяется пророчество Иоанна об
Иисусе Христе: «Я вас омываю водою», но Иисус «омоет вас
Духом Святым и огнем» (3:16). «После того, как омылся весь
народ, Иисус также принял омовение» (3:21).
35
Здесь и далее расшифровку сокращений см. в конце настоящей статьи.
36
Великий писатель, как правило, комментирует свои решения: «Bαπτίζω – купаю, омываю. Я пред­почитаю народное
выражение "купать" слову "крестить", потому что "крещение"
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
70
проблемы перевода
Тем не менее и в ряде последних переводов
Евангелия на русский язык в Мк 1:4 нет лексемы крещение37. Ниже первой строкой напечатан исходный
греческий (византийский) текст (обозначенный литерами BYZ), а далее подверстаны выписки из трех
новейших переводов.
BYZ: VEge,neto VIwa,nnhj bapti,zwn evn th/| evrh,mw|( kai.
khru,sswn ba,ptisma metanoi,aj.
ЕНЗ: И вот в пустыне появился Йоханан
Погружающий, который провозглашал водное
погружение, символизирующее оставление грехов и
возвращение к Богу38.
БПМ: Появился Иоханан, погружающий в пустыне
и проповедующий погружение по­каяния.
КАП: Был в пустыне Иоанн; он омывал водой,
проповедуя: обернитесь, – и в знак этого изменения
– омойтесь.
Иоанн, сын Захарии и Елисаветы, Ангел пустыни, второй Илия, пророк, предтеча, креститель,
друг Жениха, совершивший погружение Иисуса из
Назарета в струи Иордана (после чего и началось
общественное служение Мессии39) – центральный
персонаж Евангелия. Как известно, Иоанн погружал
приходивших к нему в воду и поэтому выбирал месполучило церковное значение таинства и не выражает самого
действия, выражае­мого глаголом βαπτίζω». Из цитаты вытекает, что текстологических оснований для замены привычного
именования у Толстого не было.
37
Правда, в большинстве новейших переводов Евангелия
на русский язык лексема крещение сохраняется. Таковы переводы [ABР, БЛВ, ВИШ, КАС, КЕК, КУЛ, ЛУТ, МИР, СЛЖ,
ХГП и ЮНЦ].
��
Ср�����������������������������������������������������
. �������������������������������������������������
���������������������������������������������������
английском���������������������������������������
�������������������������������������������������
оригинале�����������������������������
��������������������������������������
«���������������������������
Еврейского�����������������
Нового����������
����������������
Завета���
���������
»:
So it was that Yochanan the Immerser appeared in the desert, proclaiming an immersion involving turning to God from sin in order
to be forgiven [CJB]. �������������������������������������
��������������������������������������
еще���������������������������������
������������������������������������
одном���������������������������
��������������������������������
, более��������������������
�������������������������
радикальном��������
�������������������
, месси������
анском������������������������������������������������������
переводе���������������������������������������������
�����������������������������������������������������
-симфонии Евангелия��������������������������
�����������������������������������
сказано������������������
�������������������������
: «So he traveled
around the area close to the Yarden River, preaching the mikveh
[bath/immersion] of repentance for the removal of sins. {For the
mikveh is the right of the Kohen to officiate for cleansing according
to the Torah of YHVH.}» ����������������������������������
[���������������������������������
YRH������������������������������
]. См. аналогично в Евангелии
на иврите (в переводе Й. Залкинсона и Д. Гинцбурга):
~��n�A���
”�[]��� tx�
���;���
ylis�
����.������
�li����
����lbeJ�
������hil�
’�� ��.�W����
�� ���
~��K��r�’ �>�D��:������mi� �����
bWvl�’ ~[‘h��’-����
�� la��
����, ar�
���q��������
”�’��������
aWhw��
������> rB�
���d�’�>�MiB�����
���;�����
lBej�
����;����l�����. ���
!��n��x�” ��Ay����
’ �����
aboY�
������w�” �:.
Примерно так же и в переводе Ф. Делича, в анонимной версии
Нового Завета «таргум хадаш», а также в новейшем переводе
Р. Линдсея. В Евангелии на идише (в переводе Х. Айншпруха)
употреблены те же ключевые номинации: lBjmh «Погружатель» и hlBj «погружение». Как видим, во всех пяти книгах
Иоанн последовательно назван h��������
а-матбил, т.е. Погружателем
(или Окунателем).
39
Выход Иоанна Крестителя на проповедь – важнейшее
событие новозаветной истории. Евангелист Лука посчитал событие столь значительным, что датировал его шестью различными способами: «В пятнадцатый же год правления Тиверия
кесаря, когда Понтий Пилат начальствовал в Иудее, Ирод был
четвертовластником в Галилее, Филипп, брат его, четверто­
властником в Итурее и Трахонитской области, а Лисаний четвертовластником в Авилинее, при первосвященниках Анне и
Каиафе, был глагол Божий к Иоанну, сыну Захарии, в пустыне.
И он проходил по всей окрестной стране Иорданской, проповедуя крещение покаяния для прощения грехов» (Лк 3:1-3).
та, где воды было много (Ин 3:23)40. Это его ритуально-символическое действие по-гре­че­ски называется
b£ptisma; пусть для дальнейшего оно и по-русски
именуется бáптисмой41.
Там, где славянские первоучители использовали
глагол крь­стити (ся), в греческом первоисточнике
всегда стоит bapt…zw (или bapt…zomai), а этот последний глагол в новозаветной койне имел два значения:
«погружать(ся) (в жидкость), обливать(ся) (водой),
кропить, обрызгивать» и «крестить» (= посредством
водного обряда совершать таинство инициации над
новым членом христианской общины).
Обряд, который Иоанн совершал на Иордане, естественно, не мог быть обрядом инициации. Глагол
крестить – это дериват от существительного крест,
а это последнее, по Фасмеру, представляет собой германское заимствование имени Сhrist, Krist «Христос»,
так что крестить – это, собственно, от *kristen «делать христианином». Семантика исходного слова
крест у славян расширилась и стала означать также
«распятие», а крестить(ся) стало означать не только
совершение религиозной инициации, но и осенение
(себя и других) крестным знамением.
Когда Иоанн говорит: evgw. me.n bapti,zw u`ma/j evn
u[dati (Мф 3:11), то, поскольку греческое bapti,zw, как
упоминалось, в прямом смысле означает «погружать
в воду», он, скорее всего, имеет в виду омовение – ритуал, известный из Ветхого Завета. Если в семантике
глагола крестить (для современного сознания) просвечивает крест (как орудие казни), то, надо думать,
перевод «Я крещу вас в воде» является анахронизмом.
Действительно, когда эти слова говорились, Иоанн
даже еще не знал Иисуса Христа42, за три года до события не мог предвидеть его крестной смерти и не
мог совершать таинство инициации в ту конфессию
(христианство), которая еще не возникла. Стало быть,
заместительный перевод «Я вас омываю водою» лишен анахронистических примет и может показаться
адекватным. В конце концов, нелепо удерживать традицию ради нее самой, и если какое-то переводческое
решение, пусть и освященное традицией, представляется неудачным, то пиетет не должен удерживать от
вмешательства.
Проблема, однако, состоит в том, что тот ритуал,
который практиковал Иоанн, значительно отличает40
«Иоанн также крестил в Еноне, близ Салима, потому что
там было много воды».
41
При заимствовании переменился род существительного:
греч. b£ptisma – среднего рода.
42
Свидетельство Иоанна «Я не знал Его» в Евангелии по­
вторяется дважды (Ин 1:31, 33); во втором случае указан признак, по которому может быть опознан Христос-Мессия: «И
свидетельствовал Иоанн, говоря: я видел Духа, сходящего с
неба, как голубя, и пребывающего на Нем (на Иисусе). Я не
знал Его; но Пославший меня крестить в воде сказал мне: на
Кого увидишь Духа сходящего и пребывающего на Нем, Тот
есть крестящий Духом Святым».
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е.М. верещагин. Настойчивые попытки устранить Кирилло-Мефодиевскую традицию...
ся от ветхозаветных омовений, поскольку последние
были в первую очередь связаны с представлениями о ритуальной нечистоте, тогда как ассоциации
Иоанновой баптисмы – совсем другие (о чем ниже).
Следовательно, если мы станем называть его баптисму омовением, то Ангел пустыни однозначно остается
в Ветхом Завете, а событие баптисмы Иисуса Христа
должно привести к предположению, что Христос,
поскольку нуждался в омовении, был подвержен греху
или, по крайней мере, ритуальной нечистоте. Короче
говоря, ассоциации эти – опасные.
Соответственно далее следует рассмотреть символику ветхозаветных омовений. Согласно ветхозаветной вере, грех (aux, букв.
«схождение с [правильно­го] пути»), понимаемый как
нарушение Закона (т.е. бо­жественных заповедей-предписаний и заповедей-запрещений), конечно, включает
в себя прежде всего идолопоклонство, разврат, кровопролитие, а также ненависть к ближнему, ложную
клятву, обман, гнев, жестокость, несправедливость,
притворство, лицеприятство на суде и т.д. В то же
время весьма большое место в семантике греха занимает ритуальная нечистота (hamvu), влекущая за собой состояние «мерзости» (hbivx), а несоблюдение
чистоты далеко не всегда предполагает совершение
безнравственного поступка. Так, нечистота возникает
вследствие некоторых физиологических отправлений
(например, у роженицы), ненамеренного нарушения
пищевых и гигиенических запретов, ненамеренного
приближения к скрытой могиле или даже механически прикосновением (иногда и вследствие нахождения
в том же помещении) передается чистому человеку от
нечистого предмета, другого человека или трупа (как
бы во всем подобно инфекции). Понятие ритуальной
нечистоты распространяется на предметы, – а предметы явно безгреховны, – в том числе на пищу и посуду.
Щепетильное соблюдение предписаний о чистоте
требует от верующего многих знаний и сопряжено с
немалыми практическими затруднениями. Подробно
предписания о (не)чистоте и об очищении изложены
в пяти главах Третьей книги Моисеевой (Лев 11-15), а
также во многочисленных галахических трактатах.
Бог, естественно, вправе самовластно отпускать
грехи, и грешник молится об этом (ср. моление царя
Давида, отразившееся в знаменитом 50-м [51-м] псалме «Помилуй мя, Боже»). Тем не менее община в ряде
случаев обязана сама осуществить наказание: в зависимости от тяжести греха, согласно заповедям, предписаны «истребление» (trk, лишение души бессмертия43), смертная казнь (различных видов), бичевание
(tvqlm) и разные формы временного удаления или
постоянного отлучения.
Согрешивший человек способен и сам избавиться
от греха: так, имелась система заглаживания грехов
43
«Карет» провозглашался общиной.
71
посредством жертвы (двух видов: «искупительной»
[taux] и «повинной» [,>a]), кропления кровью
жерт­венного животного или особой очистительной водой (раствором золы, полученной от сож­жения рыжей
телицы), а также посредством интересующего нас сейчас омовения (hjyhr) – всего тела или его частей44.
Ритуально нечистые предметы (например, ,ylk
«cосуды», в том числе посуда) очищаются или проведением через огонь, или водным омовением, и в по­
следнем случае они также погружаются в ритуальный
бассейн – микву.
В греческом НЗ смысл «совершать ритуальное
омовение» передается глаголом bapt…zw. Вapt…zw безразлично употребляется, когда речь идет о ритуальном
очищении как всего тела человека, так и частей тела
(например, рук) или предметов (например, посуды).
Характерно, однако, что лишь в первом случае первоучители Кирилл и Мефодий употребляли славянский
глагол крьстити (ся), а во втором – использовали
другую лексику.
Так, в описании обычаев иудеев, в частности,
сказано (Мк 7:4): avpo, avgora/j eva.n mh. bapti,swntai ouvk
evsqi,ousin; в славянском переводе имеем:  
   (в версии Мариинского евангелия:
пок*пл_*ты ся)   Далее в этом же стихе говорится о ритуальном омовении посуды: kai. a;lla polla,
evstin a] pare,labon kratei/n baptismou.j pothri,wn kai.
xestw/n kai. calki,wn kai. klinw/n; переводчик дает версию:        
       В другом
месте еще раз сказано о ритуальном омовении посуды
(Мк 7:8): avfe,ntej ga.r th.n evntolh.n tou/ qeou/ kratei/te
th.n para,dosin tw/n avnqrw,pwn baptismou.j xestw/n kai.
pothri,wn; на сей раз вместо «погружения» проскакивает механический перевод:   
 ­­    
 , но в си­но­дальном из­да­нии славянской
Библии тотчас же сделана сноска и дано толкование:

44
Омовение может быть как обливанием тела водой
(hnytn), так и полным погружением (hlybu) в проточную
воду или же в воду ритуального бассейна (миквы), причем
именно такое полное погружение-тавила (в струи Иордана) и
практиковал Иоанн, атрибут которого на иврите соответственно гласит: lybumh «hа-матбил» (см. [ЗЕP, КНЗ]). Стало быть,
строго говоря (с точки зрения ветхозаветного ритуала тавила),
Иоанн, несомненно, продолжал древнюю религиозную практику. Бытовой глагол lbu встретился в Танахе 16 раз, и на
русский язык он переводится, за исключением двух случаев,
соответствиями, выражающими не общую идею омовения, а
погружения в воду, а именно: окунуть(ся), обмокнуть, омочить, погрузить. Ср.: «возьмите пучок иссопа, и обмочите в
кровь» (Исх 12:22); «благословен между сынами Асир, он будет любим братьями своими, и окунет в елей ногу свою» (Втор
33:24); «Ионафан... обмокнул ее (палку) в сот медовый» (1 Цар
14:27); «И пошел он (Нееман) и окунулся в Иордане семь раз»
(4 Цар 5:14); «ешь хлеб и обмакивай кусок твой в уксус» (Руфь
2:14).
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
72
проблемы перевода
Таким образом, славянские первоучители сознавали, что bapt…zw и b£ptisma могут иметь прямое значение, отсылающее к ветхозаветному ритуалу снятия
нечистоты. Они также отыскали подходящие славян­
ские эквиваленты – пок@пати (ся) и погр@жени~.
И тем не менее применительно к обряду Иоанна
они употребляли исключительно глагол крьстити
(ся) и производные от него. Чем объясняется подобный кажущийся анахронизм?
Для столь просвещенных людей, какими были
Кирилл и Мефодий, он представляется психологически невозможным. Кроме того, почему не менее
просвещенные и высокообразованные синодальные
справщики не пошли на то, на что решились создатели
версии Р, т.е. отчего они не заменили крьстити хотя
бы на то же омыъти/омыъ­ва­ти, тем более что последний глагол засвидетельствован как в древнейших (т.е.
XI в.) церковнославянских рукописях Евангелия, так
и в современных им изданиях?
Чтобы ответить на вопрос, необходимо установить,
совпадает ли и, если да, во всем ли совпадает обряд
Иоанна с ритуальными ветхозаветными омовениями.
Христианские богословы тщательно разработали учение о баптисмах Иоанна, и они как раз подчеркивали,
что между ними и омовениями иудеев имелась большая разница.
В известном словаре Лампе собраны соответствующие патристические суждения, и отличий указано
общим числом шесть. Баптисмы Иоанна завершают
и отменяют прежнюю заповедь омовения; противопоставляются омовению как высший обряд; совершаются не ради снятия ритуальной нечистоты, а в знак
покаяния и во отпущение грехов45; предвосхищают
пришествие Христово и свидетельствуют о его богосыновстве46; предвосхищают крещение Св. Ду­хом и
во имя Пресв.Троицы, введенное Христом, и являются его первой ступенью [Lampe 1976: 284].
Об этом настойчиво говорит Иоанн Златоуст в слове на
Богоявление: «Было крещение иудейское, которое очищало
телесные нечистоты, но не грехи совести»; «Иудейское очищение освобождало не от грехов, а только от телесных нечистот. Не таково наше: оно гораздо выше и исполнено великой
благодати, потому что освобождает от грехов»; «Крещение
Иоанново (…) советовало (…) надежду спасения полагать в
совершении [добрых] дел, а не в разных омовениях и очищениях водою. [Иоанн] не говорил: вымой одежду твою, омой
тело твое, и будешь чист; но что? Сотворите достойный плод
покаяния (Мф 3:8)».
46
В слове Иоанна Златоуста на Богоявление сказано, что
Христос крестился «ни для покаяния, ни для отпущения грехов, ни для получения дара Духа» (ибо не нуждался в них).
Христос, по словам Златоуста, крестился, дабы «стать известным народу, как и Павел говорил: Иоанн крестил крещением
покаяния, говоря людям, чтобы веровали в Грядущего по Нем,
то есть во Христа Иисуса (Деян 19:4)». Кроме того, причиной
крещения Христа Златоуст считает повиновение Иисуса Ветхому Закону, продолжавшееся именно до события крещения:
«Как Христос обрезался, хранил субботы и соблюдал иудей­
ские праздники, так присоединил и это остальное – повиновался крестившему пророку».
45
Различия между тремя видами баптисмы хорошо подытожены св. Григорием Богословом. Называя
ветхозаветное омовение баптисмой Моисея, богослов из Назианза в своем 39-м слове (цит. по [Lampe
1976: 283]) писал так: ’Eb£p­tise MwãsÁj, £ll’ ™n
Ûdati: kaˆ prÕ toÚtou ™n nefšlV kaˆ ™n qal£ssV (...)
tupikîj dќ toàto Ãn (...) ™b£ptise kaˆ ’Iwannhj, oÙk œti
mќn
’Iouda:ikîj: oÙ g¦r ™n Ûdati mÒnon, ¢ll’ kaˆ e„j
met£noian (...) bapt…zei kaˆ ’Ihsoàj, ¢ll’ ™n pneÚmati.
«Крестил Моисей, но в воде; а прежде сего во облаке и
в море47; и сие имело прообразовательный смысл (…).
Крестил и Иоанн, уже не по-иудейски, потому что не
водою только, но и в покаяние (...). Крестит и Иисус;
но Духом» [Творения, I: 541-542].
Что же касается ветхозаветных омовений, то они
на фоне христианского крещения, с патристической точки зрения, признаны потерявшими ценность,
поскольку являются плотскими, а не духовными. За
ними, однако, признается значение прототипа крещения. Как любой прототип после его исполнения, омовения замещены крещением, так что, следовательно,
их роль сыграна, и они должны отойти в историю. С
какого момента? Согласно Григорию Богослову, с момента проповеди Иоанна, который крестил «уже не
по-иудейски».
Если задаться вопросом, к чему ближе баптисма
Иоанна (к иудейским омовениям или к новозаветному крещению), то ответ очевиден. Баптисма Иоанна
означает разрыв с представлениями о ритуальной
нечистоте и соответственно с омовениями; баптисма Иоанна – это первая ступень инициации в веру во
Иисуса как в Мессию, т.е. первая ступень христиан­
ского крещения.
Остается повторить: если назвать баптисму Иоанна
омовением, то мы остаемся в Ветхом Завете и не делаем шага в направлении к христианскому крещению.
Следует допустить, что, возможно, в момент написания евангелий четкое богословское различие между ветхозаветной и новозаветной баптисмой еще не
проводилось. Тем не менее в IX в. эта принципиальная разница была известна любому более или менее
образованному христианину. Она, несомненно, была
известна и переводчику Евангелия на славянский
язык Кириллу Философу, который, как известно из
его Пространного жития, был особенно привержен
Григорию Богослову48. Сознательно отказавшись от
глагола омыъти/омыъ­ва­ти и выбрав отнюдь не синонимичный глагол крьстити/крьщати, первоучитель
Кирилл дал свидетельство о своей ясной богословской позиции. Он заложил тысячелетнюю традицию,
Аллюзируется 1 Кор 10:1-2: «Не хочу оставить вас, братия, в неведении, что отцы наши все крестились в Моисея в
облаке и в море».
48
Константин-Кирилл знал книги Григория наизусть и написал ему Похвалу в стихах. Отрок Константин сэдяше вы
домоУ своемы6 оУчяся книгамы изыоУсть святаго григоръа
феолога и похвал* написа святомоУ григоръю [Fontes: 64].
47
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е.М. верещагин. Настойчивые попытки устранить Кирилло-Мефодиевскую традицию...
которая вышла за пределы церковнославянского языка и перешла в русскую версию Евангелия.
Можно ли от этой традиции отказаться? Если отвергнуть догматическую и охранительную роль Свщ.
Предания, то да, можно. Примером, как видим, как раз
и является версия Р. Между тем Русская Православная
Церковь строго держится, наряду со Свщ. Писанием,
и Свщ. Предания, и в таком случае отметать традицию Кирилла и Мефодия – недопустимо. Анахронизм
оказывается мнимым, поскольку номинация крещение на практике означает зрелую богословскую ступень осмысления евангельского события, как она сложилась к моменту перевода (т.е. к IX в.). Постижение
Свщ. Писания совершается кумулятивным путем, т.е.
посредством накопления решений, удерживаемых по
традиции.
Если бы перевод осуществлялся на какой-либо
современный язык, в котором концепт Иоаннова крещения еще не получил своего закрепленного выражения, то была бы надежда, что его, этот концепт, и
можно было бы обозначить как «омовение», или «купание», или «погружение» (да и любым другим подобным способом)49. Однако русский язык, в области
лексики продолжающий язык церковнославян­ский,
не относится к числу бесписьменных или младописьменных языков или языков нехристианской духовной
традиции, так что, если необходимо назвать баптисму Иоанна, нет другой возможности, как употребить
только и единственно номинацию крещение.
Соответственно если сейчас, имея в виду крещение, сказать омовение, то правильное понимание едва
ли состоится50. Кроме того, традиционные номинации
уже вошли в нашу плоть и кровь, т.е. в российскую
культуру51.
49
Об этом пишут авторы комментария, адресованного переводчикам Свщ. Писания на бесписьменные или младописьменные языки и изданного от имени РБО: «Во многих культурах крещение совершенно не известно. (…) Для того, чтобы
избежать затруднений, переводчики либо заимствуют греческое слово крестить, либо используют такие выражения, как
окроплять водой, окроплять Божьей водой, омывать» [Ньюман, Стайн 1998: 56].
50
Об этом предупреждают авторы комментария, адресованного библейским переводчикам: «…Переводы зависят от
того, как переводится глаголу bapt…zw ‘крещу’, а здесь могут
возникнуть большие затруднения. (…) Переводчикам следует
внимательно относиться к этой проблеме, не забывая о терминах, используемых церковью в их регионах, и о практике самого ритуала» [Нью­­ман, Стайн 1998: 56].
51
Над множеством младенцев (и взрослых) в современной России совершается таинство крещения, и они получают
крестильные имена. 6/19 января, когда трещат крещенские
морозы, празднуется праздник Крещения. Церковный год, не
считая Крещения, содержит еще шесть праздников и памятей,
связанных с Иваном Крестителем (даты указаны по старому
стилю): его собор (7 января); первое и второе обрéтение главы
(24 февраля); третье обрéтение главы (25 мая); рождество (24
июня); усекновение главы (29 августа) и зачатие (23 сентября).
С образом Ивана Крестителя связаны крылатые выражения:
73
Именно Кирилло-Мефодиевская традиция придает сво­е­об­разие славянскому и зависящему от него
рус­скому Евангелию. Восходящее к славянским первоучителям своеобразие «нашего» Евангелия представляет собой вклад славянских народов в освоение
Нового Завета.
Л и т е р а т у р а
1. Издания Свщ. Писания на цксл. языке, в переводах
на русский язык и на другие языки52
ABР – С.С. Аверинцев. Переводы: Евангелие от Матфея.
Евангелие от Марка. Евангелие от Луки. Книга Иова. Псалмы
Давидовы. Киев, 2004.
БЛВ – Благая Весть. Новый Завет. Перевод с греческого
текста. М.: World Bible Translation Center, 1993 // Входит в состав: Библия. Иллюстрированное издание для семьи. (В переводе Всемирного Библейского Переводческого Центра.) М.,
1994.
БМП – (Библия Московской Патриархии) Библия, книги
Свщ. Писания Ветхого и Нового Завета. М., 1968.
БНЗ – (Брюссельский Новый Завет) Новый Завет Господа
нашего Иисуса Христа. В русском переводе с параллельными
местами и приложениями. Bruxelles, s.a.
БПМ – Книги Нового Завета в буквальном переводе с древнегреческого. (Анонимный перевод монотеистов.) Доступен в
интернете: http://monotheism.narod.ru/newtesttrans.htm.
БРБ – Библия. Книги Свщ. Писания Ветхого и Нового
завета. Канонические. В русском переводе с параллельными
местами и приложениями. Российское Библейское общество.
М., 1995.
БЦЯ – Библия. Книги Свщ. Писания Ветхого и Нового
Завета на церковнославянском языке. (Репринтное издание
Библии 1900 г.) М., 1997.
ВИШ – Новозаветные писания и комментарии. Перевод,
комментарии и иллюстрации Г.[М.] Вишенчука-Вишеньки.
3-е изд. Chattanooga, Tennessee, 2004.
ГРЯ – Новый Завет. На греческом и русском языках.
Редактор А.А. Алексеев. М., 2002.
ГЦЛ – Евангелие от Матфея на греческом, церковнославянском, латинском и русском языках с историко-текстологическими приложениями. Подготовка текстов: Л.А. Коробенко,
М.Г. Соловьев, свящ. Александр Троицкий, свящ. Георгий
Чистяков. М., 1993.
ЕНЗ – Еврейский Новый Завет. Перевод Нового Завета,
отражающий его еврейскую суть, выполненный Давидом
Стерном53. М., 2004.
ЕСР – Господа нашего Иисуса Христа Святое Евангелие,
от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, на славянском и русском
наречии. СПб., 1819.
ЖУК – Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа.
Перевод В.А.Жуковского. Берлин, 1895.
ЗЕР – НЗ по-еврейский и по-русски. (В переводе Франца
Делича). Edgware, Middx., s.a.
ИБС – НЗ в издании «Интернейшнл Байбл Сосайэти»
(International Bible Society, 1991; по изданию CD 1.0
Библиология [Одесской богословской семинарии]).
глас вопиющего в пустыне; недостоин развязать ремень у сапог его; питаться медом и акридами.
52
Перед выходными данными книги указываются трехбуквенные шифры. Литеры, вошедшие в шифр, выделены полужирным шрифтом.
53
Собственно, Д. Стерн осуществил перевод НЗ на английский язык (см. [�����������������������������������������
JNT��������������������������������������
]). Перевод на русский язык выполнили
А.В. Долбин и В.В. Долбина.
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
74
проблемы перевода
КАП – Канонические евангелия. Новая русская редакция. Вступление, примечания, перевод-пересказ, приложение
Е.Г. Капкова. М., 1997.
КАС – Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа. Пер.
с греч. подлинника под ред. еп. Кассиана (Безобразова). М.,
2001.
КЕК – Канонические евангелия. Пер. с греч.
В.Н. Кузнецовой. Под ред. С.В. Лёзова и С.В. Тищенко. М.,
1992. (Порядок следования евангелистов: Мф, Мк, Лк, Ин.)
КМК – Р. Братчер, Ю. Найда. Комментарии к Евангелию
от Марка. Пособие для переводчиков Свщ. Писания. Пер. с
англ. под ред. А.Л. Хосроева. Российское Библейское общество. Б.м., 1998.
КМФ – Б. Ньюман, Ф. Стайн. Комментарии к Евангелию
от Матфея. Пособие для переводчиков Свщ. Писания. Пер. с
англ. под ред. А.Л. Хосроева. Российское Библейское общество. Б.м., 1998.
KУЗ – Радостная Весть. Новый Завет в переводе с древнегреческого. Перевод и примечания В.Н. Кузнецовой. Редактор
Ц.Г. Гурвиц. М., 2001.
КУЛ – Новый Завет и Псалтырь в современном русском
переводе. Пер. с греч. и примечания под ред. д-ра богословия
М.П. Кулакова. (Заокский), 2002.
ЛЁЗ – В изложении Марка // С.В. Лёзов. История и герменевтика в изучении Нового Завета. М., 1996 (перевод Евангелия
на с. 211–258).
ЛУТ – Евангелие. Пер. с древнегреч. свящ. Православной
Церкви о. Леонида Лутковского. М., 1991.
МИР – Евангелие от Марка. Евангелие от Иоанна. Послание
к Римлянам. Апокалипсис. СПб., 1997. (В книге об этом нигде
не сказано, но перевод принадлежит С.С. Аверинцеву54.)
НЗГ – Новы Запавет Госпада Нашага Iiсуса Хрыста. На
чатырох мовах: грэчаскай, славянскай, рускай i беларускай.
Кн. 1-я: Святое Евангелле паводле Матфея. Минск, 1991; кн.
2-я: Святое Евангелле паводле Марка. Минск, 1999; кн. 3-я:
Святое Евангелле паводле Лукi. Минск, 2003.
НЗЖ – Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа.
Перевод В.А. Жуковского. Берлин, 1895.
НЗП – (Новый Завет Патриархии) Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа. Изд. Московской Патриархии. М., 1976.
НЗР – (НЗ издательства «Рарог») НЗ Господа нашего Иисуса Христа. На славянском и русском языках. М.,
Издательство «Рарогъ», 1998.
НЖП – Новый Завет в переводе редакционного отдела
служения «Живой поток». Доступен в интернете: http://www.
sbible.boom.ru/qb008.htm.
ПОБ – Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа в новом русском переводе К.П. Победоносцева. Опыт к усовершен­
ствованию перевода на русский язык священных книг Нового
Завета. СПб., 1906. (Фотомеханическое воспроизведение в кн.:
Новый Завет в пер. К.П. Победоносцева. М., 2000.)
ППР – НЗ на греческом языке с подстрочным переводом на
русский язык. Главный редактор А.А. Алексеев. СПб., 2001.
ПРК – Послание к Римлянам апостола Павла. Новый пер. с
греч. В.Н. Кузнецовой. М., 1993.
ПСП – Православное Священное Писание Ветхого и
Нового Заветов. По тексту православной русской Библии
1876 года. Патриаршее издание. М.; СПб., 1995.
РБО – Господа нашего Иисуса Христа Новый Завет. 3-е
изд. СПб.: Типография Российского Библейского Общества,
1824. (Фотомеханическое воспроизведение в кн.: Новый Завет
в пер. Российского Библейского Общества. М., 2000.)
РВБ – (Радостная Весть Библейского общества) Радостная
Весть. Новый Завет в пер. с древнегреч. 3-е изд., испр. и доп.,
54
Информация почерпнута из кн. ��������������������������
[�������������������������
Братчер, Найда�����������
2001������
: 6���
]��.
с параллельными местами, историко-филологическими примечаниями и приложением. Российское Библейское общество.
М., 200655. Учебную модификацию можно считать 4-м изд.:
Радостная Весть. Новый Завет в пер. с древнегреч. Учебное
издание. М., 2006.
САВ – Cаввина книга. Древнеславянская рукопись XI,
XI–XII и конца XIII века. Ч. I: Рукопись. Текст. Комментарии.
Исследование. Издание подготовили О.А. Князевская,
Л.А. Коробенко, Е.П. Дограмаджиева. М., 1999.
СЛЖ – Слово Жизни. Новый Завет в современном переводе. (Russian Living New Testament.) М.: Living Bibles
International, 1991 // То же самое: Книга Жизни. Библия, Новый
Завет в современном переводе. М., 1992.
ТСП – Л.Н. Толстой. Соединение и перевод четырех
Евангелий. В сжатии составителя «Толстовского листка»
(Владимира Александровича Мороза). М., 1995.
ХГП – Христианские Греческие Писания. Перевод нового
мира. New World Translation of the Christian Greek Scriptures
Russian (bi2-U). (Анонимный перевод иеговистов.) Доступен в
интернете: http://khazarzar.skeptik.net/books/kh/newworld.htm.
ЧУД – Чудовская рукопись Нового Завета. Труд свт. Алексия, митр. Киевского, Московского и всея Руси, чудотворца.
Подготовка текста Т.Л. Александровой. Концепция издания
митр. Волоколамского и Юрьевского Питирима (Нечаева). М.,
2001
ЭСР – Евангелие Господа нашего Иисуса Христа на четырех языках: эллинском, славянском, российском и белорусском. С параллельными местами. Минск, 1991.
ЮНЦ – Евангелие в изложении Луки. Новая русская
Библия. Новый Завет. Пер. с древнегреч. и послесл. Э.Г. Юнца.
Ред. С.В. Тищенко. М., 1994.
BYZ – The New Testament in the Original Greek. Byzantine
Text Form. Compiled and arranged by Maurice A. Robinson and
William G. Pierpont. Southborough, Mass., 2005.
CJB - Complete Jewish Bible. (Copyright) 1998 by David H.
Stern. Published by Jewish New Testament Publications. Доступна
в интернете: www.messianicjewish.net.
YRH – Yeshua thе Remembrance. Translation and Commentary
by M. Hargis. (Copyright) 1997. (Перевод мессианских евреев.)
Доступен в интернете: www.messianic.com/yeshua/index.htm.
2 Словари, справочники, исследования
Братчер Р., Ю. Найда 2001 – Братчер Р., Найда Ю.
Комментарии к Евангелию от Марка. Пособие для переводчиков Священного Писания; Пер. с англ.; Под ред. А.Л. Хосроева.
Б.м., 2001.
БТСРЯ – Большой толковый словарь русского языка; Гл.
ред. С.А. Кузнецов. СПб., 2000.
Верещагин Е.М. 2004 – Верещагин Е.М. Иван Предтеча
– Креститель или Омыватель? // Филол. науки. 2004. № 1.
Верещагин Е.М. 2006 – Верещагин Е.М. Культурно-социологические аспекты современных переводов Свщ. Писания на
русской язык // Вопр. филологии. 2006. № 1 (22).
Володарская Э.Ф. 2006 – Володарская Э.Ф. Значение переводчиков в мировой истории. Глобализация и искусство перевода // Вопр. филологии. 2006. № 1 (22).
Верещагин Е.М., В.Г. Костомаров 2005 – Верещагин Е.М.,
Костомаров В.Г. Язык и культура. Три лингвострановедческие концепции: лексического фона, рече-поведенческих тактик и сапиентемы. М., 2005.
Ньюман Б., Ф. Стайн 1998 – Ньюман Б, Стайн Ф.
Комментарии к Евангелию от Матфея. Пособие для переводчиков Священного Писания / Пер. с англ.; Под ред.
Об этом в книге не сказано, однако воспроизводится перевод В.Н. Кузнецовой [КУЗ] с небольшой редакторской правкой.
55
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Е.М. верещагин. Настойчивые попытки устранить Кирилло-Мефодиевскую традицию...
А.Л. Хосроева. Б.м., 1998.
Творения – Творения иже во святых отца нашего
Иоанна Златоуста, архиеп. Константинопольского / Сост.
Л.А. Городецкий, С.П. Свистун. СПб., 1987. Т. 1–3.
Томсон Дж.Ф. 2002 – Томпсон Дж. Ф. Славянская Библия
как экуменическая связь между Востоком и Западом // Мир
Библии. 2002. Вып. 9.
75
Fontes – Magnae Moraviae Fontes Historici, 2. Brno, 1967.
Lampe 1976 – A Patristic Greek Lexicon / Ed. by G.W.H. Lampe.
Oxford, 1976.
Robinson M.A. 2005 – Robinson M.A. The Case for Byzantine
Priority // BYZ.
Thomson F.J. 1998 – Thomson F.J. The Slavonic Translation of
the Old Testament // Interpretation of the Bible. Ljubljana, 1998.
Insistent attempts to Oust the Cyrill-Methodius tradition from mass editions of the
gospel in Russian
E.M. Vereščagin
Summary
In connection with the appreance and dissimination of numerous translations of the Gospel the author of the paper is considering the
issue of adequate translation of religious words into contemporary Russian. The tendency towards replacing sacred words of the Holy
Bible by profane words causes the author’s concern.
In his opinion this tendency may lead to ousting the spiritual component from the comtemporary Russian language.
------- ♦♦♦♦
♦♦
♦♦
♦♦
♦♦ -------
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Л и т е р а т у р о в е д ен и е
Literary Studies
----------------------------------◄►◄►◄►----------------------------------И.М. Удлер
©2007
Фольклорная музыкальная традиция в «невольничьих повествованиях»
Мы нация танцоров, музыкантов и поэтов.
Олода Эквиано
Во всех жанрах афро-американской литературы
(поэзия, романы, новеллы, эссе, драма) огромную
роль играет фольклорная музыкальная традиция.
Песни оказывали и продолжают оказывать влияние
как на мировидение писателей, так и на проблематику, темы, мотивы, характеры, образы, эмоциональный
строй, юмор и сатиру, ритм, композицию, жанровые
особенности их творчества. Из народных песен черпают писатели названия своих произведений, эпиграфы, цитаты, образы, лексику, синтаксический строй.
Первым прозаическим жанром, в котором проявилось влияние музыки, песен, стало «невольничье
повествование» (‘slave narrative’), архетип всей афроамериканской прозы, тесно связанный с африкан­
ской культурой. Все «невольничьи повествования»
XVIII–XIX вв., сохраняя связь с африканской традицией, включают в себя песни, важный элемент жизни и культуры африканцев, где преобладали устные
жанры.
Песни сопровождали труд и отдых африканцев,
сохраняли общинные ценности, являлись средством
психологической разгрузки, свободно выражали критическое отношение к вождям племени [22, 7–8].
Дошедшие до нашего времени африканские мифы
и сказки также свидетельствуют об огромной роли и
важных функциях песни в жизни и культуре африканцев, о ее характерных особенностях и формах бытования. В африканских мифах и сказках поют, играют
на барабане и танцуют боги, животные, люди – это
способ воссоздания привычного уклада жизни людей.
Песни участвуют в развитии сюжета, выражают чув­
ства персонажей или выполняют декоративную роль,
дублируя содержание. Поет от радости, что сотворил
Антилопу из сандалии своего сына, Кузнечик-богомол Цагн, демиург, прародитель, тотемический культурный герой, трикстер, в мифе «Как Кузнечик-богомол создал Антилопу» [7, 64]. Паук Анансе, мифологический трикстер, разгадавший мысли бога неба,
взбирается на небо и там играет на барабане, подскаУДЛЕР Ирина Михайловна – доцент, кандидат филологических наук,
доцент кафедры зарубежной литературы Челябинского государ­
ственного университета, профессор кафедры лингвистики и межкультурной коммуникации Южно-Уральского государственного университета.
зывая правильный ответ сыну бога неба Солнцу («Как
Паук прочитал мысли бога неба») [там же, 127–128].
Объясняются друг с другом с помощью песни, содержащей важную информацию и становящейся по мере
увеличения количества участников все длиннее, люди
и животные в кумулятивных трикстерских сказках на
популярный сюжет «долг и его возвращение» («Паук
передает другим свой долг» и «Заяц»). Бóльшую часть
сказки о трикстере Пауке составляет песня, которую
подхватывают все персонажи сказки, избавляясь от
уплаты долга и передавая его друг другу [там же,
136–139]. В сказке «Заяц» песню обо всех участниках сюжетной коллизии поет трикстер Заяц [там же,
163–165].
В жизни африканцев песня носила полифункциональный характер. Сказки, поучительные истории
содержат трудовые песни, сопровождающие труд
персонажей («Девушка, которая выросла в тыкве» [1,
325]); песни-разоблачения («Три невесты львов» [3,
322]); песни, раскрывающие тайну, содержащие важную информацию («Упрямец Тету» [там же, 408]);
песни-заклинания, содержащие магические формулы
(«Чудесный буйвол» [7, 241–242]); песни – условные
знаки и призывы («Дети из колена» [там же, 230–
231]), в том числе и призывы к спасению («Черепаха,
сторож детенышей Леопарда» [1, 288–289]); песни
мертвых, взывающие к отмщению («Пусть большой
барабан грохочет» [7, 223–224], «Как неродившееся
дитя отомстило за смерть матери» [там же, 226–229]);
песни – трикстерские уловки, способ спасения («Два
путешественника» [там же, 200–201]); победные песни («Соревнование животных» [там же, 280]). В песнях нередко содержатся нравственная оценка, отношение к событиям, людям, поступкам, нрав­ственный
вывод, поучение. Так, сказка о животных «Крокодил
и Попугай», в которой Крокодил попросил в качестве подарка у своего друга Попугая его оперение, чтобы сделать из перьев «красивую шляпу для танцев и
игр», заканчивается моралью: «Окончание. Давнодавно предки наши пели: приходя в гости к другу, ты
можешь получить в его доме кров от дождя и спастись
там от голода. Но это не значит, что ты вправе требовать всего, что есть в доме твоего друга» [1, 283–284].
В сказке «Как рассказывают сказки» [7, 194–199] рас-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И.М. Удлер. Фольклорная музыкальная традиция в «невольничьих повествованиях»
сказчик описывает правила, порядок рассказывания
сказки, традиционные зачин и концовку – начальные
и заключительные сказочные формулы, поведение и
реакцию слушателей и включает в это описание две
бытовые сказки о восстановлении справедливости.
Здесь поют песни сказочник, герои сказок, объясняющиеся друг с другом с помощью песен, хор слушателей, активных участников своеобразной оперы, музыкально-драматического жанра – синтеза «слова, сценического действия и музыки» [2, 396]. Вся коллизия
двух вставных сказок предстает в песнях героев сказки, песня движет сюжет, сказочник с помощью песен
комментирует ситуацию, хор слушает и выражает сочувствие, отвращение, мольбу, осуждение. В сущности, обе сказки почти целиком состоят из песен. Песни
в сказках верны африканскому канону респонсорного
пения (чередование солиста и хора, перекличка двух
хоров).
Эту манеру рассказывать и слушать сказки потомки африканцев сохранили и в Новом Свете.
Р.Д. Абрахамс описал на основе собственных наблюдений процесс рассказывания сказки в Вест-Индии во
время поминок. Сказочница, старая женщина по имени Нора Бристол, начала с песенного зачина, на который хор слушателей ответил повтором, и с танцевальных движений. Песня и танец продолжались не менее
пяти минут и повторялись слушателями в комнате и
людьми, стоявшими во дворе, у окон дома покойного.
Нора начинает рассказывать сказку. «Но слушатели
находятся во власти пения и танца, и они вторгаются
в сказку и поют снова и снова» [8, 27].
Африканцы, насильственно вывезенные в Новый
Свет преимущественно из Западной и Центральной
Африки и ставшие невольниками, сохранили свою
генетическую музыкальность (ее признавали даже
самые ярые ненавистники чернокожих), способностъ
к сочинению песен, к импровизации, привычку всю
свою жизнь сопровождать песнями, коллективный
характер сочинения и исполнения песен, антифонное
пение, приемы изготовления ударных, ударно-шумовых и струнных инструментов, африканскую лексику.
В эссе «О песнях печали» У.Э.Б. Дюбуа выделил
три этапа в развитии песен рабов: «Первый – африканская музыка, второй – афро-американская, третий – соединение негритянской музыки с музыкой
Америки» [18, 185]. Добавились американский опыт
жизни в рабстве и обращение в христианство, влияние протестантских религиозных гимнов, с которыми
рабы познакомились в Америке.
Все самые важные события в жизни рабов, их
мысли и чувства, нравственные ценности, страдания
и надежды, народный характер нашли выражение в
песнях: спиричуэлс, госпелс, шаутс; трудовых, любовных, обрядовых, сатирических, игровых, сопровождающих танцы. Как и в Африке, песни рабов
77
имели функциональное назначение. Задавая ритм,
песни помогали в работе на плантации, в рубке леса, в
гребле. Песни содержали тайную информацию, являлись средством предостережения, сигналом к бегству,
обобщали опыт беглецов. Песни сопровождали рабов
в их борьбе за свободу во время Гражданской войны.
Полковник Т.У. Хиггинсон, командовавший афроамериканским полком во время Гражданской войны,
в своей пионерской статье «Негритянские спиричуэлс» (1867), исполненной восхищения и понимания
и содержащей тексты 36 записанных им песен, отмечает, что с пением спиричуэлс чернокожие солдаты
«маршировали, гребли, грузились на корабли», празд­
новали Рождество, хоронили убитых [20, 686, 690].
Песни, продолжая африканскую традицию юмора и
сатиры, высмеивали рабовладельцев и надсмотрщиков. Песни были средством общения, понятным для
поющих, средством сохранения общности народа,
средством выражения чувств, настроений, характера
и мировидения народа, в том числе и новообретенной христианской религии. Составители уникального сборника «Песни рабов Соединенных Штатов»
(1867), включившие уже 136 записанных ими песен,
выражают восхищение музыкальной одаренностью
чернокожих, высокими художественными достоин­
ствами, поэтичностью, эмоциональностью их песен,
оригинальностью музыки и видят тесную связь песен
с африкан­скими корнями и с жизнью народа в неволе:
«В этих гимнах раскрываются чувства, мнения и обычаи рабов» [9, XII]. У. Дюбуа назвал эти песни «песнями печали», с помощью которых «душа черного раба
говорила с миром». Народная песня – это «послание
раба миру» [18, 183].
Бóльшая часть фольклорных песен (даже трудовых песен, песен, сопровождающих танцы) были песнями протеста, от которых ведет свое начало афроамериканская «литература протеста» XX в. «В песнях
и спиричуэлс протест рабов, их надежды и стремления нашли редкостное художественное выражение.
Спиричуэлс и песни встречаются во многих повествованиях рабов, и бывшие рабы подчеркивают, что это
песни протеста» [23, 98]. Ф. Дуглас первым обратил
внимание на их глубинный смысл: «Я иногда думаю,
что если внимательно вслушаться в эти песни, то они
скажут больше об ужасах рабства, чем целые тома
философских сочинений на эту тему. <...> Каждый
звук был свидетельством против рабства и молитвой
об освобождении от его оков» [16, 57–58].
Для чернокожих невольников музыка (в широком смысле слова, включая и пение, и танцы) была
почти единственной возможностью самовыражения,
прорыва к духовному и в свою очередь формировала
афро-американский национальный характер. Музыка
стала средством выживания, значительно более благотворным для душевного здоровья афро-американцев, чем другое защитное средство – «a darky act», «a
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
78
литературоведение
coon act», трикстерская маска глупого, трусливого и
добродушного черного парня, надеваемая, чтобы обмануть белых американцев. Песни, которые сочиняли
и пели рабы, родились из страданий народа (как писал Дж. Болдуин, «эта музыка начинается на невольничьем рынке...» – цит. по [15, 110]), в них эмоционально пережитый горький жизненный опыт народа
и отдельного члена общины, нашедший свободное,
естественное выражение, в них стремление выстоять,
выдержать, победить, не утратив ни человечности, ни
достоинства, в них подлинное «identity» афро-американцев.
Афро-американской музыке свойственны эмоциональное богатство, многозначность, художественный
синтез противоположностей. Настроение угнетенности, подавленности сливается в спиричуэлс с ликованием и душевным подъемом, высокий трагизм повествования о страданиях – с очищением и просветлением. Не случайно минор переходит в мажор. И в
таких спиричуэлс, как «Глубокая река», «Спустись
вниз, прекрасная колесница», исполненных торжест­
венности и трагизма, преобладают мажорные лады.
Неоднозначность проявляется и в трактовке религиозных и светских смыслов в песнях невольников.
Подъем, ликование вызваны не только верой в спасение души, но и в возможность обретения свободы.
Многие спиричуэлс служили тайным сигналом для
невольников, бегущих на Север, в Канаду, средством
общения, неизвестным их хозяевам. Так, широко
известная песня «Проберись тайком к Спасителю»
(«песня песен», по определению У. Дюбуа) [18, 185]
извещала о прибытии Гарриет Табмен. В песнях невольников звучат горе, страдание, острая боль, тоска одиночества, слезы, но и жизнелюбие, стойкость,
способность ответить на страдания смехом, слезы
перелить в смех, печаль – в горькое веселье, встретить жизненную муку стойким стремлением одолеть
ее, острую боль одиночества разделить с другими,
сплавить с душевным теплом и сочувствием. Это взаимодействие, взаимопроникновение, художественный синтез трагического и комического, слез и смеха,
контрастных эмоций и создает неповторимое и глубоко человечное искусство афро-американской песни,
родившейся из страданий народа, но замешанной на
стойкости и жизнелюбии.
«Невольничьи повествования», документальная
история рассказчика и его народа, включали в себя
все главные этапы и события в жизни рабов: Middle
Passage, мучительное путешествие на невольничьих
кораблях, невольничий рынок, унизительную и жестокую продажу, насильственное разрушение семей,
страдания матери, у которой отняли детей, страдания
детей, лишившихся матери, тяжелый труд, жестокие
наказания; обретение христианской религии, рождест­
венские праздники; страстную мечту о свободе, подготовку и осуществление побега. Все эти события стали
ключевыми темами, как для повествований, так и для
песен, входивших в них. Эти песни иногда сочиняли
сами авторы «повествований». Песни в «невольничьих повествованиях», как и в жизни, служили для выражения чувств рабов в самых трагических ситуациях
жизни в неволе, усиливали эмоциональное звучание
главных тем, их художественную выразительность.
У.У. Браун, автор первого афро-американского романа «Клотель, или Дочь Президента» (1853) и первой пьесы «Побег, или Прорыв в свободу» (1858), в
«Повествовании Уильяма Брауна, беглого раба, написанном им самим» (1847) рассказывает, как преодолевала пешком большое расстояние партия закованных в цепи рабов, предназначенных для продажи на
невольничьем рынке в Новом Орлеане. Он приводит
песню, которую часто пели рабы, о том, как работорговцы украли свободных людей в Африке, привезли
в Америку и продали в штат Джорджия [13, 51–52].
Темы этой песни (страдания рабов, разлука матери
и ребенка, стремление к свободе, надежда, выраженная в рефрене «Наступят лучшие дни, ликуйте!»)
являются главными темами всего «Повествования»
У.У. Брауна.
Рассказ о трагедии матери, у которой работорговец отнял плачущего грудного ребенка и подарил
первой попавшейся белой женщине, переходит в песню-плач матери по умершему ребенку «O, Master, Pity
Me!» [13, 50–51]. Эта песня является поэтическим
символом ключевой и глубоко выстраданной самим
Брауном темы – расставания матери и сына. Он навсегда запомнил последние слова матери, которую
на его глазах отправили на невольничий рынок: «Ты
как-то сказал, что не умрешь рабом, что ты станешь
свободным человеком. Так постарайся добыть себе
свободу» [13, 78].
С помощью песен авторы «невольничьих повествований» раскрывают свой внутренний мир, выражают чувства рабов в критические моменты их жизни.
Под воздействием песен принимаются очень важные решения. Спиричуэлс вызвали у Ф. Дугласа решимость бежать. Генри Бокс Браун вспоминает, как
в Рождество во время исполнения духовных песен в
церкви доктор Смит осознал, что «он поступает неправильно, когда поет эти песни с целью получения денег
в помощь тем, кто покупает и продает своих собратьев. Он почувствовал в этот момент, что Бог осуждает
его; под этим впечатлением он закрыл свой песенник
и принял решение не принимать участия в службе в
прорабо­владельческой церкви». Сам Г.Б. Браун во
время исполнения духовных гимнов принял такое же
решение [12, 48–49].
Важнейшим событием в «невольничьих повествованиях», которое становится кульминацией, является
бегство из рабства. С. Норфап заканчивает историю
своей жизни в рабстве и историю своего успешного
побега ярким финалом о радости обретения свобо-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И.М. Удлер. Фольклорная музыкальная традиция в «невольничьих повествованиях»
ды и воссоединения с семьей, о горечи пережитого
в рабстве – песней «Шумящая река», которую пели
рабы на плантации [24, 322].
Генри Браун после успешного осуществления
трикстерского плана побега в багажной коробке взял
себе второе имя «Бокс» и сочинил в жанре спиричуэл
«Благодарственный гимн», обращенный к Богу.
В первом издании своего «Повествования» (1849)
он поместил его в предисловии [11, IX–X], во втором, переработанном издании (1851) он переместил
его в заключительный эпизод своего мучительного
путешествия в багажной коробке (архетип – Middle
Passage) [12, 57–58]. За «Благодарственным гимном»
следует сочиненная им сюжетная песнь о злоключениях во время путешествия в багажной коробке во
имя свободы [12, 60–61]. Характерной чертой поэтики «невольничьих повествований» являются аллюзии, рожденные песнями. Так, в «Повествовании»
У.У. Брауна (1849) при описании попытки бегства появляется тема Полярной звезды: «…и каждую ночь,
прежде чем выбраться из нашего укромного места,
мы искали нашего друга и проводника – ПОЛЯРНУЮ
ЗВЕЗДУ» [14, 68].
Авторы «повествований» видят в песнях рабов социальный протест.
Ф. Дуглас приводит песню рабов, являющуюся, по
его словам, «резким выпадом против подлости рабо­
владельцев» и «неплохим изложением явной несправедливости и мошенничества системы рабства»:
We raise de wheat,
Dey gib us de corn;
We bake de bread,
Dey gib us de cruss [17, 252–253].
С помощью спиричуэлс Г. Джейкобс, как и многие другие авторы «невольничьих повествований»,
критикует церковь, которая освящает и поддерживает рабство и проповедует смирение и покорность.
Г. Джейкобс развенчивает лицемерную религиозность
рабовладельцев и противопоставляет ей искреннюю,
глубокую, человечную веру рабов. Она посвящает
проблеме «Церковь и христианство» отдельную, XIII
главу, лейтмотивом которой стал спиричуэл, сатирически изображающий Сатану:
Old Satan is one busy ole man;
He rolls dem blocks all in my way;
But Jesus is my bosom friend;
He rolls dem blocks away [21, 518–519].
Эта песня была очень популярна и широко распространена среди рабов.
Г. Джейкобс использовала спиричуэл в качестве
сатирического обрамления эпизода, который она часто вспоминает и который стал еще одним доказательством неправедности рабовладельцев. Работорговец и
рабовладелец, «поровший духовных братьев и сестер
– прихожан своей церкви» [21, 519], учит молиться
79
Богу несчастную мать-рабыню, у которой накануне
продали ее последнего ребенка. Голос этой несчаст­ной
– плач матери. Контрастом ее истинной вере и глубочайшему горю являются напыщенные и лицемерные
поучения рабовладельца. В ответ рабы «начали петь
гимн и пели его свободно, как птицы»:
Ole Satan’s church is here below.
Up to God’s free church I hope to go.
Cry Amen, cry Amen, cry Amen to God! [там же, 520].
Вся ХIII глава – убедительное и эмоциональное
доказательство парадокса: не рабы, а рабовладельцы
– язычники, которым неведомы нравственные заповеди Христа. И автор делает общий вывод: «Существует
огромная разница между христианством и религией
Юга» [там же, 524].
Г. Джейкобс заканчивает главу песней рабов о
Сатане. «Неудивительно, – с горечью пишет автор,
– что рабы пели:
Ole Satan’s church is here below;
Up to God’s free church I hope to go» [там же, 525].
Таким образом, спиричуэл является лейтмотивом
главы «Рабство и церковь», ее кульминацией и финалом – выводом, содержащим главную мысль, мораль.
Ф. Дуглас снабдил свое «Повествование» полемическим приложением, в котором пишет об огромной
разнице между «христианством этой страны и истинным христианством»: «Я люблю чистую, миролюбивую и справедливую религию Христа; следовательно,
я ненавижу продажную, рабовладельческую, избива­
ющую женщин плетьми, грабительскую, несправедливую и лицемерную христианскую религию этой
страны. Поистине я не вижу никаких оснований, кроме
самых лживых, называть религию этой страны христианской» [16, 153]. Церковь и ее служители, с точки
зрения Ф. Дугласа, – преступное орудие рабовладельческого общества: «Колокольчик распорядителя на
аукционе и церковные колокола звенят в унисон, и душераздирающий крик раба тонет в громких молитвах
его набожного хозяина. Религия и работорговля идут
рука об руку. Невольничья тюрьма и церковь располагаются рядом. Звон кандалов и цепей в тюрьме и
торжественное богослужение можно услышать в одно
и то же время. Торговцы телами и торговцы душами
людей <…> являются сообщниками. Торговец жертвует церкви золото, забрызганное кровью, а церковь
в ответ освящает его дьявольский бизнес авторитетом
христианства. Религия и разбой – союзники дьявола,
одетые в ангельские одеяния, ад, прикидывающийся
раем» [там же, 154–155]. Ф. Дуглас приводит строки из сатирического стихотворения Дж. Г. Уиттьера
«Церковники-угнетатели», в котором поэт-аболиционист обличает служителей церкви, «проповедующих
и похищающих людей» [там же, 155].
Ф. Дуглас включил в «Приложение» и свои соб­
ственные стихи – пародию на «Небесный союз», ду-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
80
литературоведение
ховный гимн, который часто пели в церквях Юга [там
же, 157–159].
Наряду с песнями рабов большинство авторов «невольничьих повествований» щедро включают в них
антирабовладельческие стихи известных поэтов-аболиционистов, безымянных поэтов или свои. Даже на
титульном листе авторы документальных повествований помещали стихи. Этот интерес к поэзии обусловлен интересом к народной песне и сказке, часто
включавшей в себя песни и стихи. Следует отметить,
что поэзия как черных, так и белых аболиционистов
во многом опирается на афро-американскую песенную традицию. Очень показателен эпизод в книге
Г. Джейкобс. Рассказчица, рабыня, бежавшая с Юга,
вспоминает, как ее хозяйка прислала ей письмо, уговаривая вернуться и обещая ей замечательную жизнь.
Г. Джейкобс саркастически комментирует письмо хитрой рабовладелицы (мифологически-фольклорного
трикстера): конечно, я не написала ей ответного письма с благодарностью за это сердечное приглашение. Я
была потрясена, что она считает меня такой глупой,
что я могу попасться на эти изъявления чувств.
Come up into my parlor’, said the spider to the fly;
Tis the prettiest little parlor that ever you did spy
[21, 647].
Традиция включения в «повествования» своих
стихов и обильного цитирования чужих стихов начинается с Олода Эквиано («Увлекательное повествование о жизни Олода Эквиано, или Густава Вассы,
африканца, написанное им самим», 1789) [19]. Так, в
первом томе, рассказывая об ужасе и отчаянии, охвативших его, когда он стал пленником на корабле, он
переходит от прозы к поэзии, цитируя 19 строк из поэмы «Умирающий раб» (1773). В примечании он характеризует поэму как «прекрасную и трогательную»
и обращает внимание читателей на ее документальную основу [там же, 102]. Во второй том О. Эквиано
включил свою поэму, посвященную его обращению
в христианство. В поэме описывается вся его жизнь,
начиная с порабощения и путешествия на невольничьем корабле из Африки в Новый Свет. Лирический
герой пел, чтобы как-то облегчить свое состояние, и
с горечью противопоставлял себя вечно свободным
птицам.
When taken from my native land,
By an unjust and cruel band,
How did uncommon dread prevail!
My sighs no more I could conceal.
To ease my mind I often strove,
And tried my trouble to remove:
I sung, and utter’d sighs between –
Assay’d to stifle guilt with sin.
<. . .>
Oft times I mused, nigh despair,
While birds melodious fill’d the air:
Thrice happy songsters, ever free,
How bless’d were they compar’d to me!
[там же, 200–202].
Сопоставление с вольными птицами, поющими на
свободе, проходит через многие «невольничьи повест­
вования» (Ф. Дуглас, Г.Б. Браун, Г. Джейкобс).
Лирический герой О. Эквиано обращается в христианство.
Thus light came in, and I believ’d;
Myself forgot, and help receiv’d!
My Saviour then I know I found.
For, eas’d from guilt, no more I groan’d
[там же, 203].
Его вера – простая, искренняя, глубокая, какой она
будет и у сочинителей и певцов спиричуэлс.
У.У. Браун соединил в своем «Повествовании»
песни безымянных рабов, стихи аболиционистских
поэтов и свои собственные стихи. Он пишет о своей
матери, которую отправили на невольничий рынок в
Новый Орлеан: «As I thought of my mother, I could but
feel that I had lost
– the glory of my life,
My blessing and my pride!
I half forgot the name of slave,
When she was by my side» [13, 79].
Рассказывая о своем побеге, он обращается к стихотворению анонимного аболиционистского автора «Раб, спасающийся бегством», опубликованного
«Бэнгор газетт»:
Behind he leaves the whips and chains,
Before him spread sweet Freedom’s plains! [10, 47].
У.У. Браун заменяет третье лицо первым, ибо это и
его личный опыт:
Behind I left the whips and chains,
Before we were sweet Freedom’s plains! [13, 100].
Во втором издании «Повествования» (1849)
У.У. Браун увеличил количество песен и стихов, и это
не случайно.
Важным этапом в его творчестве стала работа
над составлением сборника аболиционистских песен и стихов «Антирабовладельческая арфа» (1848)
[10], связующего звена между первой редакцией
«Повествования У.У. Брауна, беглого раба, написанного им самим» и второй, расширенной, переработанной редакцией этой книги.
Включенные в сборник песни «О сжальтесь над
матерью-рабыней», «Песня партии рабов, скованных цепью», стихотворение «Раб, спасающийся бег­
ством» У.У. Браун впервые цитировал в первом издании своего «Повествования». Как и в первом издании
«Повествования», У.У. Браун соединил в этом сборнике, задуманном как песенник для участников аболиционистских собраний и посвященном «всем истинным
друзьям Раба», песни рабов, бóльшая часть которых
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И.М. Удлер. Фольклорная музыкальная традиция в «невольничьих повествованиях»
опубликована здесь впервые; авторские аболиционистские стихи (Дж. Г. Уиттьера, Дж. Р. Лоуэлла, У.Л. Гар­
рисона, О. Джонсона, Дж. Г. Картер, М.Г. Мак­суэлла,
Пирпонта, Дж. Рамсделла, Э. Смита, П. Такера,
Р. Уэйтстона, Д.Б. Харриса, Дж. Хатчинсона-мл.) и
стихи, которые печатались в аболиционистской прессе анонимно, без указания авторства, а также свои
собственные стихи. Все стихи снабжены указанием
известных народных мелодий, на которые их следует
исполнять.
Сборник открывает песня «Разве я не человек и
не брат?», а завершает «Раб, спасающийся бегством»,
весь сборник пронизан идеей необходимости ликвидации рабства.
В сборник вошло несколько песен и стихотворений, посвященных страданиям матери, разлученной
со своими детьми («О сжальтесь над матерью-рабыней!», «Мать, у которой отняли ребенка»), и страданиям детей, лишенных матери («Слепой мальчикраб», «Плач раба»), сестры, разлученной с братом
(«Невольничий рынок»), работорговле («Песня партии рабов, скованных цепью», «Что это значит?»,
«Дочь Джефферсона»). Большое место занимают тема
побега рабов и образ Полярной звезды («Раб, спасающийся бегством», «Звезда свободы», «Погоня»,
«Торжество беглеца», «Обращение рабовладельца к Полярной звезде», «Беглый раб христианину»,
«Освободите раба!»).
Сборник, состоящий из народных песен и стихов
чернокожих и белых поэтов, внутренне един и свидетельствует о том, что песни рабов (их темы, мотивы,
образы, лексика, композиция) повлияли и на аболиционистскую поэзию как чернокожих, так и белых
авторов.
Работа У.У. Брауна над сборником «Антирабо­
владельческая арфа» дала толчок его дальнейшему
творчеству.
Из песен «Дочь Президента» и «Невольничий рынок» он заимствовал ядро сюжета романа «Клотель,
или Дочь Президента», первого афро-американского
романа.
Многие песни и стихи, в том числе и его собственные, положенные на музыку, вошли во второе издание его «Повествования». Книга открывается написанной им песней «Пусть реет антирабовладельческое знамя», впервые опубликованной им в сборнике
«Антирабовладельческая арфа».
Рассказывая о первой попытке бегства, У. Браун
цитирует стихотворение Пирпонта, которого не
было в первом издании «Повествования»: «And in the
language of Pierpont we might have exclaimed,
Star of the North! while blazing day
Pours round me its full tide of light,
And hides thy pale but faithful ray,
I, too, lie hid, and long for night.
<. . .>
81
And there I lay, till thy sweet face
Looked in upon my ‘hiding place’,
Star of the North!
Thy light, that no poor slave deceiveth,
Shall set me free» [14, 68].
В сборнике «Антирабовладельческая арфа»
У.У. Браун поместил два стихотворения Пирпонта: сатирическое «Обращение рабовладельца к Полярной
звезде», связанное по смыслу с процитированным
выше, и лирическое «Часто холодной ночью» о страст­
ном желании раба избавиться от «цепей рабства» [10,
29, 43–44].
Для второй редакции «Повествования» У.У. Браун
взял из сборника «Антирабовладельческая арфа»
посвященные его побегу песню Э. Смита «Бегство
раба», исполнявшуюся знаменитыми афро-американскими певцами-аболиционистами Хатчинсонами, и
песню Д.Б. Харриса «Звезда свободы» [14, 130, 132].
Хатчинсон-мл. – автор четырех произведений, опубликованных в сборнике «Антирабовладельческая
арфа».
С песней П. Такера «Горестная жалоба раба»
(«Slave’s Lamentation») [10, 13–14] из сборника
«Антирабовладельческая арфа» перекликается сочиненное У.У. Брауном стихотворение «Горестная жалоба беглого раба» («Lament of the Fugitive Slave») [14,
133], в котором лирический герой, как и сам автор,
опла­кивает разлуку с матерью. Стихотворение написано в жанре плача, иеремиады, заимствованном
афро-американским фольклором из Библии. В качест­
ве эпиграфа он поставил напутственные слова своей
матери, сказанные при расставании.
Таким образом, У.У. Браун в «Повествовании» (и в
художественном творчестве) часто обращается как к
народной песне, так и к языку, образности антирабо­
владельческой поэзии, которая также вышла из песен.
Для Брауна очень характерны фразы: «Как Пирпонт,
мы могли бы воскликнуть…», «Я спрашиваю словами поэта рабов…» (‘I ask in the language of the slave’s
poet…’) [14, 135] (имеется в виду Дж. Г. Уиттьер).
Но первым начал цитировать Уиттьера Ф. Дуглас.
Он справедливо видел в нем поэта, близкого по духу
и поэтике.
Создавая в «Повествовании о жизни Фредерика
Дугласа, американского раба» образ своей бабушки,
рабыни, разлученной с детьми, внуками, правнуками, вынужденной в одиночестве доживать свой век,
Ф. Дуглас цитирует стихотворение Дж. Г. Уиттьера
«Прощание матери-невольницы из Виргинии с дочерьми, проданными в рабство на Юг», близкое к
афро-американской песне-плачу по тематике и жанровым особенностям: «If my poor old grandmother now
lives, she lives to suffer in utter loneliness; she lives to
remember and mourn over loss of children, the loss of
grandchildren, and the loss of the great grandchildren.
They are, in the language of the slave’s poet, Whittier –
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
82
литературоведение
Gone, gone, sold and gone
To the rice swamp dank and lone,
Where the slave-whip ceaseless swings,
Where the noisome insect stings,
Where the fever-demon strews
Poison with the falling dews,
Where the sickly sunbeams glare
Through the hot and misty air: –
Gone, gone, sold and gone
To the rice swamp dank and lone,
From Virginia hills and waters –
Woe is me, my stolen daughters» [16, 92].
Эти же строки процитировал и У.У. Браун, когда
описывал разлуку с матерью, отправленной на судне
на невольничий рынок: «The boat moved gently from
the wharf, and while she glided down the river, I realized
that my mother was indeed
Gone, – gone, – sold and gone,
To the rice swamp dank and lone!» [13, 80].
Думается, что антирабовладельческая поэзия
Джона Гринлифа Уиттьера недооценивается. Самый
распространенный взгляд на поэзию Уиттьера выражен Джорджем Уичером. Он считает, что «антирабо­
владельческие стихи Уиттьера трудно назвать литературой… Они до отказа набиты взрывчатыми лозунгами – "Томятся в цепях наши братья!", "Оковам
не звенеть на Бэй-Стейт" …немногие его стихи о раб­
стве поднимаются над уровнем откровенной пропаганды…». Правда, Дж. Ф. Уичер сделал исключение
для сатирических стихотворений «Церковники-угнетатели», «Послание из Массачусетса в Виргинию»,
«Икабод»: «Уиттьер в стихотворении "Икабод" достиг
высот большой поэзии» [5, 107].
Е.П. Ханжина,
вдумчивый
исследователь
Дж.Ф. Уиттьера, в отличие от большинства американских исследователей его творчества, отказывается считать антирабовладельческую поэзию Уиттьера
пропагандой в стихах и расширяет список «подлинно художественных произведений, которые можно
отнести к лучшему из созданного им: «Икабод», «Из
Массачусетса в Виргинию», «Прощание рабыни-матери из Виргинии с дочерьми, проданными в рабство
на Юг», «Письмо миссионера методистской епископальной церкви Юга, в Канзасе, выдающемуся политику», «Охотники на людей», «Барбара Фритчи» [6,
260–261].
И этот список следует расширить, а самое главное – отметить большую близость Дж. Г. Уиттьера
к афро-американскому музыкальному фольклору, к
песням рабов. Е.П. Ханжина называет в ряду других
жанровых модификаций в творчестве Уиттьера песню
и констатирует «удачное использование фольклора»
[6, 263]. Необходимо уточнить: это афро-американ­
ский фольклор, который Уиттьер очень высоко ценил
и хорошо понимал, о чем свидетельствует его антира-
бовладельческая поэзия, в частности, стихотворение
«В королевском порту».
Стихотворение состоит из трех частей. В первой
части (первая и третья части – рама, в которую вставлена сочиненная Уиттьером песня рабов) лирический
герой, плывущий на лодке к кораблю, восхищается
«дивными ладами» песни, которую поют рабы-гребцы, и выражает глубокое понимание особенностей
песни рабов:
<. . .>
Слились и радость и тоска
В их песне воедино.
<. . .>
Мотиву в такт гребут рабы,
Ткут звуки, как одежды.
И в песне – горечь их судьбы
И светлые надежды.
Словно в напеве Мириам,
Звучит в ней ликованье.
И птиц свободных звонкий гам,
И с прошлым расставанье [4, 199].
Показательно, что Уиттьер совершенно в духе авторов «невольничьих повествований» сопоставляет
песню рабов с пением свободных птиц.
Центральная часть стихотворения включает стилизованную «Песню негров-гребцов», жанровым образцом для которой послужил спиричуэл. Это ярко
выраженная «песня протеста», в которой соединились голоса рабов и поэта-аболициониста. В ней выражена вера рабов в справедливый Судный день, в избавление от рабства. Ключевыми являются слова Бог
и свобода. В песне двенадцать строф-четверостиший.
Четырежды (после каждых двух строф) используется
«светский», социальный рефрен:
Растет маис, поднялся рис,
Табак, хлопчатник, джут.
Не бойся, друг! Забудь испуг!
Навек исчезнет кнут! [там же, 200–201].
«Песню негров-гребцов» продолжают пять строф
обрамления, в которых выражено глубокое волнение
слушателей и понимание лирическим героем един­
ства судьбы белых и черных американцев:
Поют гребцы чернее тьмы
Про боль свою и грезы,
И слушаем их песню мы
С улыбкою сквозь слезы.
<. . .>
Их песнь наивна и груба,
Их лица полны страсти.
Ужель зависит от раба
Моя беда иль счастье?
Для угнетенных и господ
Едина правда Бога.
Рабов и нас вперед ведет
Одной судьбы дорога.
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
83
И.М. Удлер. Фольклорная музыкальная традиция в «невольничьих повествованиях»
Пусть песнь звучит! Она для нас
Знак смерти иль расцвета.
Она – песнь Валы. Вещий глас
Про будущие лета! [там же, 201].
На примере этого стихотворения, как и песни-плача «Прощание матери-рабыни из Виргинии с дочерьми, проданными в рабство на Юг», явственно видно
влияние песен невольников на поэзию Уиттьера.
Не случайно Ф. Дуглас, а вслед за ним и У.У. Браун
называли Дж. Г. Уиттьера «поэтом рабов», Дуглас
публиковал его стихи на страницах «Норт Стар»,
а У.У. Браун включил их в сборник песен и стихов
«Антирабовладельческая арфа».
Е. П. Ханжина, высоко оценив «искренность, глубину убеждений, благородство чувств» Уиттьера, относит «аболиционистские стихотворения Уиттьера к
лучшим образцам американской политической лирики девятнадцатого столетия» и делает вывод: «Они
стали образцом для чернокожих поэтов второй половины века» [6, 263].
Думается, что этот вывод нуждается в уточнении.
Поэзия чернокожих авторов, как и «невольничьи повествования», испытала очень сильное воздействие
народной песни. Уиттьер оказался близким чернокожим поэтам, ибо в лучших его стихах поэты увидели
близкую им афро-американскую фольклорную традицию. Есть все основания говорить о влиянии песен рабов на творчество и чернокожих (У.У. Брауна, Ф. Дуг­
ласа, Дж. Хатчинсона-мл.), и белых (Дж. Г. Уиттьера,
Г. Лонгфелло, Дж. Р. Лоуэлла) поэтов-аболиционистов.
Что же касается «невольничьих повествований»,
то само мировосприятие и героя, и повествователя
в автобиографической прозе бывших невольников
близко фольклорному и сказалось на ее стиле.
Так, Ф. Дуглас в своем «Повествовании» умеет
передать характерное для народных песен сопряжение противоположных чувств: уныния и оптимизма,
отчаяния и радости, охвативших его душу, широко
пользуется антонимами, парадоксами, горьким юмором черных американцев, рассказывает о трагических
событиях сдержанным тоном, пользуется приемом
умолчания и недосказанности.
Случайно услышав, как его хозяин мистер Оулд
говорит жене об опасных последствиях обучения рабов грамоте, Дуглас воспроизводит свои чувства: «В
то время как я был глубоко опечален утратой помощи
моей хозяйки, я был глубоко обрадован ценным наставлением, которое по чистой случайности получил
от моего хозяина. <…> То, чего он более всего опасался, я более всего желал. То, что он более всего ценил, я
более всего ненавидел. То, что ему казалось величайшим злом, которого следует тщательно остерегаться,
для меня было величайшим благом, к которому я изо
всех сил стремился. <…> Своим умением читать я
обязан в равной мере жестокому сопротивлению хо-
зяина и доброй помощи хозяйки» [16, 78–79].
Повествуя о том, как рабовладельцы пытались низвести его до уровня животного, Ф. Дуглас пишет: «Я
рассказал вам о том, как человек стал рабом; сейчас
вы узнаете, как раб стал человеком» [там же, 107].
Ф. Дуглас размышляет и над тем, как власть над
ним – одним-единственным рабом – погубила миссис
Оулд, нежную, добрую, человечную, какой она предстала перед ним вначале: «Эти ясные глаза скоро станут мутными от ярости, этот нежный голос превратится в визгливый, и это ангельское лицо обернется
физиономией дьявола» [там же, 78].
Создавая яркий портрет «объездчика» рабов
Коуви, Ф. Дуглас пишет о том, как нещадно Коуви
эксплуатировал невольников: «Самые длинные дни
казались ему слишком короткими и самые короткие
ночи слишком длинными» [там же, 105].
Антонимы, которыми пользуется Ф. Дуглас, порой
выражают кричащие контрасты, служа для выражения главного контраста, осознанного рассказчиком
как альтернатива между рабством – величайшим несчастьем, отчаянием, тьмой, духовной смертью – и
свободой, несущей блаженство, радость, свет, истинную жизнь.
Но чаще всего с помощью антонимов Ф. Дуглас
обнажает взаимопроникновение, взаимосвязь, на первый взгляд, полярных явлений. Именно так сопоставляются звон колокольчика во время торгов на невольничьем рынке или звон кандалов черных узников в
тюрьме и звон церковных колоколов на американском
Юге, губительные последствия рабства как для раба,
так и для рабовладельца.
Таким образом, песням и «невольничьим повествованиям», классическим образцом которых является
«Повествование Фредерика Дугласа», свойственны
общие художественные черты.
Народные песни вошли в сознание и «коллективное бессознательное» афро-американцев. Ф. Дуглас,
обретя свободу, написал в своей первой автобиографической книге (1845) и повторил в книге «В рабстве
и на свободе» (1855): «Эти песни все еще звучат во
мне, усиливая мою ненависть к рабству и мою любовь
к моим чернокожим братьям, пребывающим в оковах»
[там же, 58].
Эти песни повлияли на развитие поэзии и прозы
черных американцев XIX в., на аболиционистскую
поэзию белых американцев. Они «все еще звучат» в
творчестве крупнейших афро-американских писателей XX – начала XXI в.
Литература
1. Африканская сказка: Материалы к исследованию языка
фольклора / Отв. ред. В.А. Виноградов. М., 1984.
2. Музыка: Большой энциклопедический словарь / Гл. ред.
Г.В. Келдыш. 2-е изд. М., 1998.
3. Сказки народов Африки / Пер. с афр. и зап.-евр. яз.; Сост.
А.В. Жуков, Е.С. Котляр. М.,1976.
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
84
литературоведение
4. Уиттьер Дж. Г. В королевском порту / Пер. В. Лунина
// Поэзия США / Сост., вступит. ст., коммент. А. Зверева. М.,
1982.
5. Уичер Дж. Ф. Литература и конфликт // Литературная
история Соединенных Штатов Америки: В 3 т. / Под ред.
Р. Спиллера, У. Торпа, Т.Н. Джексона, Г.С. Кэнби; / Пер. с
англ. М., 1978. Т. 2.
6. Ханжина Е.П. Джон Гринлиф Уиттьер //История литературы США. М., 2000. Т. 3.
7. African Myths and Tales / Ed. and with an Introd. by
S. Feldmann. N.Y., 1963.
8. Afro-American Folktales: Stories from Black Tradition in
the New World / Selected and ed. by R.D. Abrahams. N.Y., 1985.
9. Allen W.F., Ware Ch. P., Garrison L.M. Slave Songs in the
United States. N.Y., 1867 http: // jefferson.village.virginia.edu /
utc/ abolitn/absowwbalt.html [проверено 15.01.06]).
10. The Anti-Slavery Harp: A Collection of Songs for AntiSlavery Meetings / Comp. by W.W. Brown, a Fugitive Slave.
Boston, 1848 http: // docsouth.unc.edu/northup/northup.html [проверено 15.01.06]).
11. Brown H.B., Stearns Ch. Narrative of Henry Box, Who
Escaped from Slavery Enclosed in a Box 3 Feet Long and 2 Wide.
Written from a Statement of Facts Made by Himself. With Remarks
Upon the Remedy for Slavery by Charles Stearns. Boston, 1849
http: // docsouth.unc.edu/neh/boxbrown /boxbrown.html [проверено 12.01.06]).
12. Brown H.B Narrative of the Life of Henry Box Brown,
Written by Himself. Manchester, 1851 http: // docsouth. unc.edu
/brownbox/ brownbox. html [проверено12.01.06]).
13. Brown W.W. Narrative of William W. Brown, a Fugitive
Slave. Written by Himself. Boston, 1847 http: // docsouth.unc. edu/
neh/ brown47/brown47.html [проверено 15.01.06]).
14. Brown W.W. Narrative of William W. Brown, an American
Slave. Written by Himself. London, 1849 http: // docsouth.unc.edu
/brownw/brown.html [проверено 15.01.06]).
15. Campbell J. Son of the Preacher Man: The Baptism of
James Baldwin // London Magazine. Dec. 1979 / Jan. 1980. Vol. 19.
№ 9–10.
16. Douglass F. Narrative of the Life of Frederick Douglass,
an American Slave, Written by Himself / Ed. with an Introd. by
H.A. Baker, Jr. N.Y., 1986.
17. Douglass F. My Bondage and My Freedom / With an
Introd. by Dr. J.M. Smith. N.Y; Auburn, 1855.
18. Du Bois W.E.B. The Souls of Black Folk: Essays and
Sketches. N.Y., 1967.
19. Equiano O. The Interesting Narrative of the Life of Olaudah
Equiano, or Gustavus Vassa, the African. Written by Himself // The
Classic Slave Narratives / Ed. and with an Introd. by H.L. Gates,
Jr. N.Y., 2002.
20. Higginson T.W. Negro Spirituals // Atlantic Monthly.
June 1867. Vol. XIX. No. 116 http: // cdl.library.cornell.edu/
cgi-bin/moa/moa-cgi?notisid=ABKK2934-0019-99 [проверено
15.01.06]).
21. Jacobs H.A. Incidents in the Life of a Slave Girl. Written by
Himself / Ed. by L.M. Child // The Classic Slave Narratives / Ed.
and with an Introd. by H.L. Gates, Jr. N.Y., 2002.
22. Levine L.W. Black Culture and Black Consciousness:
Afro-American Folk Thought from Slavery to Freedom. Oxford;
London; N. Y., 1978.
23. Nichols Ch. H. Many Thousand Gone: The Ex-Slaves’
Account of Their Bondage and Freedom. Leiden, 1963.
24. Northup S. Twelve Years a Slave: Narrative of Solomon
Northup, a Citizen of New-York, Kidnapped in Washington City
in 1841, and Rescued in 1853, from a Cotton Plantation Near the
Red River in Louisiana. Auburn, 1853 http: // docsouth.unc.edu/
northup/northup.html [проверено 15.01.06]).
FOLK MUSICAL TRADITION IN THE SLAVE NARRATIVES
I.M. Udler
Summary
In the Russian study of literature the author of the paper is the first researcher who turns to the African and Afro American musical
folklore analysing its influence on the slave narratives, the archetype of all African American literature. The analysis carried out discloses
the place, the role and the functions of slave songs in the slave narratives of the 18th – 19th centuries.
------- ♦♦♦♦
♦♦
♦♦
♦♦
♦♦ -------
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В.В. Шервашидзе
©2007
Практика текста и проблема «ренарративизации»
во французском романе 80-90-х гг. XX в.
Основные тенденции и перспективы развития
французской литературы рубежа веков складываются
под влиянием открытий «нового» романа и группы
«Tel quel». «Новый» роман (1950–1960) стал логическим завершением словесных игр сюрреализма и радикального разрыва модернизма с традиционным, классическим романом. Экспериментальный поиск нового
литературного кода объединяет таких разных писателей, как А. Роб-Грийе, К. Симон, Н. Саррот, Р. Пенже,
К. Олье. Бунт новороманистов против «тирании реальности» и «диктатуры факта», направленный против классического романа и позитивизма, оформляется в эстетику «минус-приемов»: отказ от персонажа,
характера, фабулы, жизнеподобия. Персонаж превращается в бестелесное существо без имени, биографии,
внешних примет, воплощая мифологему коллективного бессознательного. Новороманистов интересует не
индивидуальное, а анонимное – матрица человеческой
природы. Вечно повторяющиеся архетипические события вытесняют «единичное» происшествие; линейное повествование превращается в циклическое; бытовой план прорастает в мифологический. Действие
происходит во вневременном пространстве, изъятом
из социально-исторического контекста: здесь и всегда. Отказ от позитивистской логики приводит к отказу
от мотивации событий. Фабула заменяется парадигматическими связями; эпизоды соединяются прин­
ципом произвольного коллажа. Повествовательная
стратегия подчиняется ритму рассказывания, описания. На первый план выдвигается бартовское понятие
текста, свободного от «ереси изобразительности» и
воссоздающего не коллизии реальности, а анонимную субстанцию существования, в которой растворяется все индивидуальное [2, 251]. Наступает конец
эпохи «сюжетных историй», воссоздающих иллюзию
реальности. Эту общую мысль выразил Роб-Грийе:
«Рассказывать истории больше невозможно» [25, 27].
Призыв покончить с бутафорией, «тиной повседневности», с психологизмом и идеологией звучит в манифестах новороманистов, в материалах симпозиума, посвященного проблемам эстетического поиска:
«Новый роман: вчера, сегодня» (1971). Подчеркнутая
бессодержательность означает для новороманистов
отказ от любых уступок «буржуазной» идеологии, которая, в этом контексте, является синонимом натуралистического жизнеподобия. Язык определяется как
инструмент идеологического манипулирования, как
«грубый код, необходимый для удобства общения» [3,
ШЕРВАШИДЗЕ Вера Вахтанговна – доктор филологических наук,
профессор Российского университета дружбы народов.
95]. Основываясь на восприятии мира как «иллюзии»,
«подделки», находящейся «под подозрением» [27,
57], новороманисты используют готовые, отработанные формулы массовой литературы – от детектива до
любовного романа. Пародийное обыгрывание чужих
жанров взрывает изнутри не только литературные
штампы, но и фиктивность натуралистической достоверности. Сцены убийства, насилия, эротики служат метафорическим воплощением «смерти автора»,
который не в силах повлиять на развитие ситуаций.
Размывание граней реального и фиктивного демонст­
рируется «обнажением приемов», введением условных фигур – гомункула, Франкенштейна, Голема,
– олицетворяющих независимость текста, не подчиняющегося автору – скриптору.
Поэтика «нового» романа формировалась в тесном взаимодействии с теорией Р. Барта. В доструктуралистских работах («Нулевая степень письма»,
«Мифологии», 1957) Барт рассматривал знак вне какой-либо системы. В структурализме 60-х он пытается превратить семиологию в «науку о значениях», в
средство разрушения идеологических языков, носителей «ложного сознания»: «Идеологическая критика
может быть только семиологической» [5, 12].
Противопоставляя позитивизму концепт «произведения-знака», подразумевающий бесконечное множество прочтений со стороны интерпретатора, Барт
сформулировал новое определение произведения как
индивидуального воплощения универсальных повествовательных законов. Взаимодействие и взаимовлияние «новой» критики и «нового» романа стимулировало как теоретические, так и поэтологические
открытия.
Отказываясь от «заданного» смысла произведения, новороманисты заменяют его текстом, в котором
смысл созидается на глазах читателя. Концепция самопорождающегося текста меняет функцию автора,
превращающегося в персонаж-скриптор, описывающий мир без всякой интерпретации. В описании
используется принцип «остранения», обуславливающий дистанцию между внешним миром и текстом.
Расчленение (‘disjоnction’) реальности приводит к ее
семиотизации, превращая действительность в мир
подобий, симулякров, в котором уравниваются вещи,
люди, поступки, идеи. Предметы становятся «материальными текстами», знаками породившей их цивилизации. Выделенные доминантные знаки соединяются
по правилам игры. «Я не копирую, я конструирую
свои романы», – подчеркивал Роб-Грийе [25, 65].
В романах Н. Саррот – «Золотые плоды» (1963),
«Вы слышите их?» (1972), представляющих одну и
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
86
литературоведение
ту же банальную историю, создается атмосфера общества потребления и возникшего в его недрах молодежного протеста, студенческой революции 1968 г.
М. Бютор в «Изменениях» (1957) использовал прин­
цип феноменологического описания, воссоздающий
портрет реальности, управляемой штампами и стереотипами, порождающей безликих героев. Роман,
по выражению писателя, становится «генетическим
кодом культуры», «общей ткани», которая отражается
в каждом из современников [9, 8].
Новые повествовательные стратегии – введение
множества композиционных точек зрения, дублирование ситуаций, выработка новой логики письма,
«обнажение приемов» – создали литературный код,
адекватный задаче восприятия мира без смысловой
интерпретации: «Мир не значим и не абсурден, он
просто есть» [25, 51].
Группа «Тel quel», объединившая писателейединомышленников – Ф. Соллерса, Ю. Кристеву,
Ж. Рикарду, Д. Рош, Ж-К. Монтеля, Ж-П. Файя, – продолжила начатый «новым» романом формальный эксперимент. В формировании поэтологических прин­
ципов «телькелевцев» важную роль сыграли пост­
структурализм Барта, работы Ж. Лакана, М. Фуко,
Ж. Деррида. Недаром в подзаголовке журнала «Tel
quel» фигурировали ключевые слова: «Лингвистика.
Психоанализ. Литература».
Майские события 1968 г. стимулировали крайнюю
радикализацию эксперимента «Тel quel», выступившей со столь же грандиозным проектом, что и сюрреализм 20-х, – «изменить жизнь, изменить мир, объединить литературу и политику, «Джойса и Ленина»
[24, 18].
Эстетическое новаторство «телькелевцев», обусловленное тотальным бунтом против идеологических
штампов в политике, в социальной жизни, в искусстве, осмыслялось как акт, меняющий не только философско-эстетические ориентиры, но и разрушающий
стереотипы сознания.
Ф. Соллерс, считавший, как и Р. Барт, традиционный роман, основанный на определенном сюжете,
интриге, персонаже, инструментом идеологического
манипулирования, призывал «истребить все следы романа». Отрицая коммуникативную, познавательную
функцию языка, он отвергал референциальные коды,
разрывая единство «означаемого» и «означающего»:
«слово и обозначаемое им понятие никогда не могут
быть одним и тем же, так как то, что обозначается,
никогда не наличествует в знаке» [19, 65].
Соллерс превращает литературу в лингвистический опыт, в котором слова, лишенные смысла и значащих связей с другими словами, управляются законами звуковой гармонии. Слова выстраиваются как
«свободное от смысла течение, череда ускользающих
высказываний, движение самого чтения» [17, 11].
Борьба с антропоцентризмом и субъективизмом
как атрибутами буржуазной культуры осуществляется Соллерсом при помощи лакановской концепции
децентрированности субъекта. Слияние «я» рассказывающего и «я» действующего, т.е. образа рассказчика
и персонажа, приводят к полной деперсонализации.
Основным объектом повествования становится акт
рассказывания, уничтожающий модальность. Текст
превращается в обезличенную речь, демонстрируя
разрушение стереотипов «буржуазной» культуры
– антропоцентризма и субъективизма.
Романы Соллерса – «Драма» (1965), «Числа» (1968)
– представляют реализацию в художественном проекте основных положений постструктурализма Р. Барта,
оценившего восторженно новый эксперимент: «Здесь
говорит само Повествование, оно обрело свои уста, а
язык, избранный им, в высшей степени оригинален»
[4, 21].
Такая модель романа, с точки зрения самого автора,
представляла революционную перестройку сознания
и эстетических норм. «Новый» роман и последующий
эксперимент группы «Тel quel» «истощили» традиционную практику художественного вымысла.
«Несостоятельность экспериментальных поисков
("нового" романа, "Tel quel") обусловлена систематическим разрушением фантазии и вымысла, вместо которых читателю предлагают игры с формами» [8, 49].
Но несмотря на неудачи, новая техника письма,
новые повествовательные стратегии существенно изменили облик французской литературы.
На рубеже 1970–1980 гг. в творчестве новороманистов и «телькелевцев» происходит смена художественного языка и рождение жанра «новых мемуаров», в котором автор становится персонажем.
Повествовательное «я» утверждается как некое суммарное понятие, являясь воплощением качеств и
свойств целого поколения. В 1975 г. появляется автобиографическая книга Р. Барта – «Ролан Барт о Ролане
Барте», построенная на принципах «отстраненного»
мимесиса, т.е. иронической стилизации собственной
биографии. Ж. Рикарду в сборнике новелл «Революция
строк» (1971) использует технику текстовой игры: дет­
ские воспоминания, видения, фантазмы сливаются в
порожденные ими тексты. Ф. Соллерс в 80-е создает
автобиографические романы – «Женщины» (1983),
«Портрет игрока» (1984), в которых появляется изображение человеческих судеб и характеров. Недаром
писатель их назвал «фигуративными» произведениями [28, 19].
«Новые» мемуары М. Дюрас, Н. Саррот, А. РобГрийе, Ф. Соллерса, К. Симона построены как многоуровневые тексты, существующие в разных измерениях и допускающие веер разнообразных прочтений.
Роман М. Дюрас «Любовник» (1984), удостоенный Гонкуровской премии, прочитывается и как история подростковой любви будущей писательницы, и
как литературная игра – деконструкция собственного
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
в.в. шервашидзе. Практика текста и проблема «ренарративизации» во французском романе 80–90-х гг. XX в.
романа «Дамба на берегу Тихого океана» (1950), и
как создание анти-Лолиты, и как фрейдистский миф.
Воспоминания о детстве и юности, вхождение в литературу определяют основную тему романов Н. Саррот
«Детство» (1983) и А. Роб-Грийе «Романески» (1984–
1994).
На рубеже 80– 90-х традицию старшего поколения
подхватили молодые писатели – П. Киньяр, А. Надо,
П. Мишон, Э. Гибер, Р. Камю, Ж. Масе, С. Дубровски.
Литературные границы «новых» мемуаров получают
новое определение – «autofiction», введенное в литературный контекст С. Дубровски в 1977 г. (роман «Le
Fils» – «Нити»/«Сын»).
«Autofiction» определяется лакановской идеей знака как симулякра (т.е. означающего без означа­емого),
понятием децентрированной личности, в которой,
как в зазеркалье, сливаются фантазмы, видения авторского сознания и осколки реальной жизни. Для
«autofiction» характерно размывание границ между
дискурсом о себе, повествованием о жизни и художественным вымыслом. Рождаются альтернативные
общепризнанным канонам исторические версии, вымышленные биографии знаменитостей, как в романе
П. Мишон «Рембо, сын» («Rimbaud, le fils», 1991) или
«В последнем из египтян» («Le Dernier des Egyptiens»,
1988) Ж. Масе. П. Киньяр в своих «Маленьких трактатах» («Petits Traités») выразил общую для французской прозы 90-х гг. тенденцию: «Я пишу, чтоб воображать, что слова имеют смысл» [23, 110].
В «Маленьких трактатах» (с обширным комментарием и ссылками на знаменитостей – от Сенеки
до Лао-Цзы, от Тацита, Вергилия до Гете и Ла Форе)
Киньяр создает новые исторические версии, в которых размываются грани между фиктивным и реальным. «Смысл – это не то, что он означает», – утверждает писатель [там же, 55].
А. Надо сравнивает П. Киньяра с современным
Пьером Менаром, который «прогуливается между
Пор-Руаяль и древним Римом, создавая из фрагментов истории ее новое прочтение» [20, 81]. Исходя из
постмодернистской концепции реальности и языка, П. Киньяр подвергает сомнению неоспоримость
академических познаний. Энциклопедическая перенасыщенность его триптиха «Лестницы Шамбора»
(«Les Escaliers de Chambord», 1979), «Карюс»
(«Carus», 1980), «Вюртембергский салон» («Salon du
Wurtemberg», 1986) становится парадоксальным знаком «бессилия языка, потерявшего содержание» [22,
280]. Иронический модус повествования превращает
эти произведения в «психоаналитический саспенс»
[7, 158], в котором обыгрываются авторские фантазмы, экзистенциальные страхи, драма иллюзорности
сознания и памяти, бесконечная изменчивость чувств.
«Я – банальный человек, пользующийся языком стереотипов» [22, 17].
Общий скепсис по отношению к теориям, идео-
87
логиям, системам обусловил пеструю мозаику литературного процесса рубежа веков, названного
Б. Бленкеманом «эпохой перемен» [7, 18]. Исчезают
школы, направления, манифесты; возникает новое качество литературы – «утверждение сомнением» [там
же, 25]. Литература подчиняется лишь практике текста, находится в поисках гибридных, мутантных форм.
Новая техника письма стала нормой и знаковым отличием французской прозы рубежа веков.
Картина мира строится на принципах «остраненного» мимесиса, персонажи контурны, лишены четких очертаний; введение множества противоречивых
композиционных точек зрения нарушает линейность
повествования; романное, ограниченное рамками
текста, становится вторичной референцией, выявляя
свою двойственную природу (с одной стороны, неограниченная свобода вымысла, с другой – жесткая
регламентация).
«Новая художественность» – явление, возникшее в
начале 90-х, объединяет писателей, противопоставивших постмодернистскому формализму художественный вымысел. Поэтологические принципы в творчестве Ф. Купри, М. Пети, Юбера Аддада, Ф. Тристана
обусловлены реконструкцией романтической и барочной традиций, ремифологизацией, вымышленными историческими версиями. Магией воображения и
фантазии «новая художественность» стремится преобразить французский роман, увлечь читателя.
Используя исторические маски, развлекательность
сюжета, Ф. Тристан в романе «Загадки Ватикана»
(1995) размышляет о границах реальности, о бесконечности версий и гипотез. Древняя рукопись,
найденная в библиотеке Ватикана, то ли открывает
неизвестную страницу раннего христианства, то ли
является гениальной подделкой, сработанной венецианцами, то ли фальшивкой, подброшенной одной из
разведок супердержав. Метафорическим воплощением невозможности раскрытия тайны, постижения истины является гибель Стэндапа, стоявшего на пороге
разгадки этой головоломки.
Новой моделью литературы «переходного периода» становится художественная практика писателей
80-х гг. – Патрика Маншетта, Жан-Франсуа Вилара,
Эрве Прудона, в творчестве которых инверсия механизмов и стереотипов детективного жанра сочетается с новаторскими открытиями группы «Tel quel».
Используя гибридные формы популярных жанров
массовой литературы, эти писатели разрушили границы прозы элитарной и массовой, завоевав широкую
читательскую аудиторию. Схематичность и сюжетная
предсказуемость массовой литературы, представля­
ющей неисчерпаемые возможности для иронии, пародирования и стилизации, становятся питательной сре«Вымысел – выдуманная история и способы ее изображения; романный – ментальное отклонение в ирреальность»
[7, 11].
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
88
литературоведение
дой «ренарративизации» французского романа 90-х, в
частности творчества Ж. Эшноза.
Ж. Эшноз – лауреат премии Медичи («Малазийская
экспедиция» – «L’Equipée malaise», 1986); Европейской
премии по литературе («Озеро» – «Lac», 1989); премии Новамбр («Высокие блондинки» – «Les Grandes
Blondes», 1995); Гонкуровской премии («Один год»
– «Un an», 1999).
В создании новых повествовательных форм
Ж. Эшноз опирался как на художественную практику
«нового» романа, так и на поэтологические принципы
Ж.-П. Маншетта, который был для писателя «образцом совершенства стиля» [13, 23].
Эшноз заимствует основные схемы популярных
жанров массовой литературы. Сюжетной канвой становятся преследования преступников, приключения,
путешествия, экзотические страны, торговля наркотиками, природные катастрофы. Как и его предшественники, Эшноз разрушает механизмы и стереотипы
массовой литературы, вводя принцип произвольного
коллажа событий, фабульных блоков, обрывая логические, каузальные связи. «Мои первые произведения
– "Гринвичский меридиан", "Чероки" – основаны на
схемах "черного" романа. "Малазийская экспедиция" содержит элементы приключенческого жанра.
Экзотика Малазии... используется как поле пародийного обыгрывания традиционных жанров» [21, 7].
Эшноз называет свои романы «романами с двойным действием» (‘romans а double action’), в которых
чередование повествовательных элементов подчинено не объективным факторам и логике, а ритму нарратива. Текст, отмеченный синкопическим, прерывистым ритмом, опережает синтаксис: циркуляция слов,
выражений, предложений происходит без всякой
грамматической субординации. Динамика событий
сочетается со статикой повествования. Нарративная
лихорадочность, проявляющаяся в бесконечных передвижениях, путешествиях персонажей, в их бегстве,
исчезновении, преследовании, подчиняется ритму отсутствия поступков. Быстрая смена событий, объединенная по принципу произвольного коллажа, лишает
рассказанную историю смысловых интерпретаций.
Внешне развлекательная история превращается «в
историю без начала и конца» [18, 130].
В «Высоких блондинках» подробно описываются
сложные манипуляции международной торговли наркотиками, после чего следует лаконичный вывод: «Но
обо всем этом Глория сотни раз читала в газетах. Она
начинала уставать от этих подробных объяснений» [1,
180].
Инверсируя схемы детектива, писатель разрушает его основные механизмы. Завязка романа «Один
год» – неожиданная смерть Феликса, бегство Виктуар
– не получает дальнейшего развития. Вместо полицейского расследования и выяснения обстоятельств
смерти – головоломка, повергающая читателя в шок.
Оказывается, что Феликс вовсе не умирал, а умер, в
день бегства Виктуар, его приятель, Луи-Филипп, который на протяжении романного действия регулярно
появлялся на пути беглянки. Прием сочетания фиктивного и фактического размывает границы реальности.
Игровой, пародийно-иронический подход к отработанным стереотипам жанра разрушает литературные
условности, лишая текст понимания. История, без мотивации, вращается вхолостую. «Виктуар настойчиво
продолжала спрашивать Феликса, как же случилось,
что она его приняла за мертвеца, а он оказался жив.
Эти вопросы нарушали светские приличия, и Виктуар
заказала себе белого вина» [15, 111]. Так заканчивается этот «неправильный» детектив.
Слияние пустой формы и пустого содержания становится метафорой эрозии смысла, охватывающей
все сферы человеческого существования: «ни одна
форма, ни на одном фундаменте не имела смысла»
[12, 188].
Пародийному обыгрыванию Эшноз подверг художественную практику «нового» романа, взбунтовавшегося против «тирании реальности» и «диктатуры
факта». Аллюзии с «Эрой подозрения» Н. Саррот
рассыпаны по всему тексту «Гринвичского меридиана» (1979), который создавался в период «истощения»
формальных поисков. «Описание образа, деталей, их
вкусовых, зрительных ощущений, – все это вызывает подозрение» [10, 7]. Ирония Эшноза выявляет не
только исчерпанность традиционных литературных
условностей, но и тупиковость развития по пути дальнейшего формального эксперимента.
Аллюзии, цитатность, интертекстуальность, пронизывающие творчество Эшноза, активизируют кодовые комбинации, создавая эффект «очуждения», «остранения» текста от реальности. «Жюль Верн, Годар,
Хичкок, художник Каспар Давид Фридрих, композиторы – от классиков до Чарли Паркера. Аллюзии со
всеми жанрами искусств, со всеми видами эстетической деятельности» [18, 173].
Метафорой независимости текста становится в
«Высоких блондинках» гомункул Бельяр. «Я имею
право на собственную жизнь… В лучшем случае Бельяр – это просто иллюзия, галлюцинация.
В худшем, что-то вроде ангела хранителя» [1, 32].
Обнажение приема демонстрирует игровой подход
писателя к литературным условностям.
Для символического воплощения ускользающей,
изменчивой реальности Эшноз использует прием
«дублирования ситуаций», унаследованный от предшественников – новороманистов. Наиболее часто в
его романах повторяется ситуация исчезновения, которая становится метафорой потери аутентичности,
подлинности, характерных для современной эпохи.
В «Гринвичском меридиане», в «Озере» персонажи
либо исчезают, спасаясь бегством, либо их убивают.
В «Чероки» и «Высоких блондинках» исчезновение
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
в.в. шервашидзе. Практика текста и проблема «ренарративизации» во французском романе 80–90-х гг. XX в.
героев чередуется с их возвращением. Лейтмотив исчезновения проецирует отсутствие мотивации событий, логики происходящего.
Дублирование ситуаций исчезновения, бегства, падения, преследования зеркально отражается в мире симулякров: в киносценариях, в фильмах, в масс-медиа.
В «Гринвичском меридиане» детективное расследование является копией, отражением детективного киносценария. История персонажей «Озера», «Чероки»
повторяется с точностью в фильме, который они с удовольствием смотрят. «Высокая блондинка» – пастиш
из фильмов Хичкока, мыльных опер, саспенса, готического романа. Обыгрывая бюторовский прием «подвижного повествования», соллеровское чередование
местоимений – я, он, мы, – Эшноз создает фантомные
миры самореференциальных знаков. Образ Глории
Стеллы – симулякр, порожденный стереотипами хичкоковских фильмов и мыльных опер. Повторяющийся
мотив падения – с высотного здания, с утеса, с маяка, с горы – является зеркальным отражением знаменитых фильмов Хичкока «Головокружение» (1958)
и «Психоз» (1960), метафорически воплощая «страх
пустоты» [1, 251].
Приближение к Глории, опасающейся разоблачения, обрекает каждого на смерть: с морского утеса она
сбрасывает детектива Кастнера; незадачливого партнера – менеджера – в шахту лифта; настырного репортера – с крыши высотного здания. Ритм падения,
управляющий нарративом, вызывает аллюзии с сиреной Лорелеей. Эшноз иронизирует над современной
Лорелеей – порождением стандартных вкусов эпохи:
«джентльмены предпочитают блондинок и платят за
это высокую плату» [18, 121]. Мир предстает как «замена реального знаками реального» [6, 106]. В этой
системе подобий размываются границы между реальностью и ее репрезентацией. Симулякр поглощает,
даже при конкретной топографии, индивидуальный
облик городов, фигурирующих в романах: Амстердам,
Париж, Лондон, Сидней одинаково безлики и стереотипны, являясь воплощением «безлюдного» пейзажа
(‘no man’s land’) [7, 72].
Размываются границы времени и пространства:
«Этот меридиан – скандал, констатация поражения.
Доказательством того, что никогда не удастся примирить время и пространство, является необходимость
разделения мира случайной линией» [10, 193].
Дублирование ситуаций, игры с формами, зеркальный принцип отражения являются в творчест­ве
Эшноза метафорой эры виртуальности, власти симулякра над современным сознанием, воплощением которых являются масс-медиа. В романе «Нас
трое» («Nous trois», 1992) природная катастрофа
– землетрясение – превращается в медийное событие. Бессодержательность языка, эрозия смысла раскрываются в журналистской риторике. Вначале сенсационный всплеск, постепенно идущий на спад в
89
средствах массовой информации. «Событие занимало
все национальные каналы и ведущие периодические
издания – "Экспресс", "Пари Матч", "Ле Монд"» [11,
176]. Клишированные фразы последнего репортажа
о жертвах катастрофы разрушают истинный смысл и
значение марсельской трагедии.
Семиотизация реальности в романах Эшноза выявляет симулятивный характер современной цивилизации, в которой нивелируются общечеловеческие
ценности: любовь сводится к изображению сердца,
пронзенного стрелой; историческое прошлое представлено бетонным сфинксом у входа в торговый
центр. Деталь получает композиционную нагрузку.
Предметный мир несет знаки конкретной социальной
реальности рубежа столетий и выражает глубинную
символику. Эшноз со скрупулезной детализацией описывает стереотипность, банальность вещей и предметов, метафорически выражающих характер «эпохи
перемен»: «…кирпич, бетон, строительный камень и
цинковые покрытия создают темные мастерские, пустые булочные, торговые центры» [12, 129–130]. Идея
враждебности времени, бренности существования
выражается через деталь: «…фундамент бетона, заложенный на месте древних руин» [10, 37]. Гигантские
плиты бетона, статуи истуканов на лужайках особняков воплощают китчевый характер современной культуры. Символика «эрозии» смысла выражена суггестивно: «Дорога была сделана из обломков лестниц,
балок, ржавых перил, прогнивших веревок» [там же,
8].
«Человеку без свойств» Эшноз противопоставляет идею человечества, утратившего гуманистические
ценности. Писатель создает вялых, безликих, парадоксальных персонажей, наделяя их при этом всеми признаками идентификации: имя, возраст, социальный статус. Однако отсутствие психологической
достоверности, мотивации поступков превращает
их в марионеток. События и персонажи, связанные
лишь метафорически, выходят за пределы «нормы»
житей­ской логики: разгневанная Глория Стелла из
«Высоких блондинок» описывается как «существо с
топором в руке и с ликом Медузы», восставшее «из
какого-то древнего погребения», сошедшее «с картины символиста» или возникшее «из фильма ужасов»
[1, 61].
Нелепость, парадоксальность персонажей подчеркивается звучными именами, в которых иронически
обыгрываются фамилии знаменитых композиторов –
Vital Veber, Franck Shopin, Karheinz Schuman; либо им
присваиваются названия известных брендов – Глория
Стелла, Pons, Pontiue. Странное имя незадачливого
сыщика – Персонетта – Никто – вызывает ассоциации
с одним из имен гомеровского Одиссея – Улисс (Oulis)
– Никто.
Мотивы безответственности, отсутствия, нерешительности, страха метафорически воплощают ущерб-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
90
литературоведение
ность современного сознания: «…страх, сам по себе,
ничто, – нужно лишь избегать чувства страха. Именно
страх в квадрате может вас уничтожить» [1, 143].
Эмблематическим олицетворением страха пустоты существования являются мотивы испарения, улетучивания, неустойчивости: «Его голова была забита
разными мыслями, которые он пытался упорядочить.
Бесполезно. Все эти банальные мысли, в которых он
не мог обнаружить логики, беспорядочно роились в
его голове, постепенно улетучиваясь» [10, 115].
Персонажи Эшноза представляют различные версии одиночества, растерянности, бессилия: «Грусть
Поля – это грусть покинутого человека. Его жизнь
– тундра без горизонта, полная мучительных испытаний, которые он переживает, боясь поднять глаза
из-за луж» [14, 38]. Писатель создает метафору современной цивилизации, в которой «научно-технический прогресс, изобилие материальных благ не могут
компенсировать растерянность и бессилие человека»
[16, 8].
Новые повествовательные стратегии Эшноза сочетают эстетический поиск с онтологическими, социокультурными, экзистенциальными проблемами.
Творчество Ж. Эшноза, создающего метафору современной эпохи и современного сознания, является
«эмблематическим выражением основных тенденций
французской литературы 90-х» [26, 86], в которой характерными стилистическими свойствами становятся
ирония, суггестия, иносказание, парадокс.
Литература
1. Эшноз Ж. Высокие блондинки. М., 2001.
2. Barthes R. Essais critiques. Paris, 1964.
3. Barthes R. Réponses // Tel quel. 1971. № 47.
4. Barthes R. Sollers écrivain. Paris, 1979.
5. Barthes R. L’ aventure sémiologique. Paris, 1985.
6. Baudrillard J. Simulacres et simulations. Paris, 1981.
7. Blanckeman B. Les Récits indécidables. Paris, 2000.
8. Buisine A. Littérature, fevr. 1990, № 77.
9. Butor M. Travaux d’approche. Paris, 1972.
10. Echenoz J. Le Méridian de Greenwich. Paris, 1979.
11. Echenoz J. Nous trios. Paris, 1992.
12. Echenoz J. Lac. Paris, 1989.
13. Echenoz J. Jean-Patrick Manchette, le stylisle, entretien
avec Gaïelle Bayssière // Polar Hors série speciale Manchette.
Paris, 1997.
14. Echenoz J. L’ Equipée Malaise. Paris, 1999.
15. Echenoz J. Un an. Paris, 2003.
16. Guattari F. Refondre les pratiques socials // Le monde
diplomatique, manière de voir, 1993, 19 sept.
17. La nouvelle critique, 1968, avril.
18. Lebrun J.-C. J. Echenoz. Paris, 1992.
19. Lyotard J.-F. La Condition postmoderne. Rapport sur le
savoir. Paris, 1979.
20. Nadaud A. Malaise daus la littérature. Paris. 1993.
21. Propos receuillis Yann Plougastel: Le mentir – vrai de
l’auteur de L’Equipe malaise // L’Évenement du jeudi, 1987, 11
fevrier.
22. Quignard P. Carus. Paris, 1979.
23. Quignard P. Petits Traités // Le mot de l’objet, t.II. Paris,
1990.
24. Ricardou J. Le Nouveau roman. Paris, 1973.
25. Robbe-Grillet A. Pou run nouveau roman. Paris, 1963.
26. Ruffel L. Le dénoument. Paris, 2005.
27. Sarraute N. L’Ère de soupçon: Essai sur le roman. Paris,
1956.
28. Soir (Bruxelles), 1985, 14 mars.
TEXT TECHNIQUES AND THE PROBLEM OF «RE-NARRATION» IN THE FRENCH NOVEL
OF THE 80s-90s OF THE 20th CENTURY
V.V. Shervashidze
Summary
The most characteristic feature of the French novel of the late 20th century is its renovation, a search for hybrid forms. The tendency
towards the so-called “autofiction” has changed the nature of the novel. “Autofiction” is determined by Lacan’s idea of the sign as
asimulacrum meaning; we trace here disappearance of a borderline between the author’s discourse about himself, his narration about
life and fiction. This phenomenon is represented by P. Michon in his novel “Rimbaud le fils” and by G. Massé in “Le Denier de Egyptiens”.
The creative work of J. Echenoz, with his erosion of senses, the impotence of language and the power of virtuality over contemporary
consciousness is symbolic of the main tendencies of the French literature of the 90s of the 20th century.
------- ♦♦♦♦
♦♦
♦♦
♦♦
♦♦ -------
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Т р и б у н а м о л о д о г о у ч ен о г о
Yo u n g S c h o l a r ’ s T r i b u n e
©2007
----------------------------------◄►◄►◄►-----------------------------------
С.А. Гуськов
Теория заговора в произведениях Хорхе Луиса Борхеса
При анализе творчества аргентинского писателя
Х.Л. Борхеса (1899–1986) исследователей прежде всего интересует проблема взаимовлияния его произведений и произведений других писателей. Достаточно
часто предметом исследования становится интерпретация Борхесом тех или иных образов и концепций. В
сфере социально-политической анализу подвергается
прежде всего отношение писателя к проблеме диктатуры как у него на родине, так и вне ее. В этой связи
небезынтересно выявить взгляд Борхеса на одну из
таких тем – на так называемую теорию заговора.
Борхес не только сам писал о заговорах, но и интересовался рассмотрением этого вопроса у других
авторов (в том числе у своих любимых английских
писателей – Т. Де Куинси и Г.К. Честертона). Он хорошо был знаком с историей как тайных обществ
Востока (секта душителей в Индии, ассассины Сирии
и Ирана), так и подпольных организаций Запада (преступные синдикаты, революционеры и сепаратисты).
Кроме того, он внимательно присматривался к деятельности спецслужб.
Мифологема Заговора существует уже достаточно
долгое время: стоит вспомнить хотя бы антимасонские
памфлеты Лео Таксиля [19, 395–398] и «Протоколы сионских мудрецов» С.А. Нилуса [22, 72–80]. Несмотря
на многочисленные опровержения, популярность
этих сочинений остается все такой же высокой, что
говорит об укорененности этой мифологемы в умах
современных людей. В 1960 г. во Франции вышло квазинаучное исследование, ставшее вскоре необычайно
популярным, – «Утро магов» журналиста и писателя
Луи Повеля и ученого-физика Жака Бержье. Среди
множества увлекательных тем, рассматриваемых в
этой книге (алхимия и современная наука, исчезнувшие цивилизации и скрытые возможности человека),
была и такая: роль тайных оккультных организаций в
приходе нацистов к власти в Германии [1, 221–330].
Именно данная часть «Утра магов» сделала книгу
культовой для огромной аудитории поклонников конспирологии.
После выхода «Утра магов» конспирология, «теории заговоров» нашли свою нишу, как в кинемато­
графии, так и в литературе – не только массовой, но
и элитарной (если пользоваться этим условным разделением). Отклик на книгу и в научной и в художест­
ГУСЬКОВ Сергей Александрович – аспирант Московского института
иностранных языков.
венной среде не заставил себя долго ждать. Уже в
1970-х гг. известный аргентинский прозаик и эссеист
Эрнесто Сабато – он был лично знаком с Борхесом и
часто вступал с ним в полемику как в печати, так и
при личных встречах, – щедро разбросал по своему
роману «Аваддон-Губитель» раскавыченные цитаты
из «Утра магов» [17, 64–76, 286–334]. Вскоре цитирование (иногда даже неосознанное) псевдонаучного
труда Повеля и Бержье превращается в определенную
тенденцию, особенно у тех авторов, которые являются
представителями академической науки (а это и У. Эко
и Э. Сабато).
Итальянский ученый и писатель Умберто Эко издал
в 1988 г. роман «Маятник Фуко», сюжетным, как, впрочем, и идейным стержнем которого стала «теория заговора», а одним из источников – «Утро магов». Герои
Эко ради интереса решили создать эрзац-историю,
исходя из очень популярного сюжета: уничтоженный
(но не до конца, иначе нет интриги) в начале XIV в.
Орден тамплиеров мстит человечеству, создавая многочисленные организации-филиалы для захвата власти над миром. Автор смеется над воображением своих
героев и иронизирует по поводу того, как они притягивают за уши факты, часто очень отдаленные друг
от друга. Однако, несмотря на то, что герои-конспирологи считали заговор своей выдумкой, он-то как раз
оказывается вполне реален и становится причиной их
гибели [21]: позволю себе предположить, что, как бы
недоверчиво ни относиться к конспирологии, совсем
отказывать ей в полезной информации не стоит.
Существует несколько вариантов теории заговора.
Первый из них – заговор «сверху», т.е. в роли заговорщиков выступают «сильные мира сего», сообщество которых можно обозначить словом Власть.
Французский исследователь Ги Дебор показал в своей
книге «Общество спектакля» (1967), чем по сути является современный властный спектакль – «неограниченным правлением рыночной экономики, достигшим
статуса никому не подотчетного суверенитета, и системой новых технологий управления, сопутствующих
такому правлению» [9, 120]. Никакой гражданский
контроль не в состоянии проследить за деятельностью современных властителей, так как они используют те самые «новые технологии управления», которые позволяют при видимом соблюдении законности
делать что угодно. В отличие от древности, когда любая власть легитимировалась исключительно духов-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
92
трибуна молодого ученого
ным авторитетом, система управления в современном
мире построена на основе рыночных законов: власть
покупается и продается. Соответственно, люди, управляющие нынешним человечеством, должны быть
как минимум богаты. Именно поэтому Борхес выставляет в качестве главного заговорщика в рассказе
«Тлён, Укбар, Орбис Терциус» (1940–1947) «миллионера-аскета Эзру Бакли» [3, 92]. Созданная им
«Первая энциклопедия Тлёна» рассказывала о выдуманных мирах и казалась забавной безделушкой. Но
вскоре вымышленная история Тлёна стала популярной и начала восприниматься как некая реальность:
«Уже преподавание гармоничной (и полной волнующих эпизодов) истории Тлёна заслонило ту историю,
которая властвовала над моим детством; уже в памяти
людей фиктивное прошлое вытесняет другое, о котором мы ничего с уверенностью не знаем – даже того,
что оно лживо» [там же, 95–96]. По определению
Ж. Бодрийара, создается ситуация гиперреальности:
история Тлёна – это симулякр, т.е. образ, с одной стороны, оторванный от реальности, а с другой стороны,
пытающийся заменить собой окружающую действительность; это не просто «обманчивая видимость», а
«копия без оригинала» [6, 228], отрицающая своим существованием оригинал. Можно отрицать опасность
симулякра, исходя из того, что он изначально ложен
и что ложность его общеизвестна. Но «признавая
симуляцию бессмысленной, Бодрийар в то же время
утверждает, что в этой бессмыслице есть и "очарованная" форма: "соблазн", или "совращение"» [11, 257].
Гиперреальность, как и наркотики, зачаровывает, но
если «наркотик вызывает ощущение (не важно, ложное или нет) того, что, кроме него, "больше ничего
не нужно" – а вот это для рынка неприемлемо» [18,
227], то «хорошо сработанная» гиперреальность может и хочет служить рынку, а рыночные законы как
во времена Борхеса, так и сейчас определяют условия
человеческого существования.
Чтобы подобный ход мысли не казался слишком
фантастичным, следует привести мнение современного историка: «Именно такими "квазиисториями"
являются, например, "Звездные войны", и "Властелин
колец", и "Гарри Поттер". Все три знаменитых сериала выстроены по законам исторического жанра. Их
"морфологическое устройство", их поэтика вполне
подошли бы для презентации и вполне "настоящего"
исторического повествования. Но поскольку в них
рассказывается история о других мирах, они освобождены от всех слабостей мира "нашего" и потому
могут прекрасно служить созданию глобального сообщества. Идентификация себя с мужественными и
скромными хоббитами или изысканными эльфами
куда комфортнее, чем с собственным государством
– чудовищным Левиафаном, за которым числится
столько гнусностей в прошлом и которое не дает поводов для симпатии в настоящем» [2].
В данном случае описана только та сторона похожего заговора, которая способствует процессу глобализации. Но существует и более радикальный вариант развития событий, и Борхес его учитывает. В
сооответствии с настроениями настоящего времени
эти «квазиистории» предлагают нам сфабрикованное прошлое, а потом и будущее: «Тогда исчезнут с
нашей планеты английский, и французский, и испан­
ский языки. Мир станет Тлёном» [3, 96]. Борхес очень
прозорлив, он угадывает тенденцию критического отношения ко всему тому, что предлагает человечеству
действительность. Примерно тогда же Оруэлл сформулировал одно из главных требований для успешного осуществления заговора «сверху»: «Кто управляет
прошлым, тот управляет будущим; кто управляет настоящим, тот управляет прошлым» [14, 168].
Кинематографические «квазиистории», в самом
деле, обладают удивительной привлекательностью, а
потому способны заменить собой действительность,
хотя, как отмечает Борхес, люди чувствуют себя в
них неуютно: «Кинематограф же безлюден, человека в нем замещают заводы, машины, дворцы, навьюченные лошади и другие отсылки к реальности или
к общим местам. Его пространство необитаемо, оно
давит» [4, 490]. И человека тут могут заменять выдуманные люди, нереально мыслящие и нереально
действующие (яркий пример – образ супершпиона
Джеймса Бонда).
Иногда, правда, и самого Борхеса называли создателем другой реальности: «Его проза временами
производит впечатление бестелесности, будто она создана в некой мыслительной лаборатории и отлита в
геометрическую фигуру. Эта проза подчиняется в выс­
шей степени субъективной логике, которая обычно
вытесняет "историческую историю". Она предпочитает иметь дело с уже мифологизированными фактами и персонажами» [20, 111]. В. Тейтельбойм считает,
что Борхес создал свой «эрзац-мир». Однако «миры»
Борхеса резко отличаются от вышеописанных «квазиисторий». «Миры» рассказов «Вавилонская библиотека» (1941) и «Лотерея в Вавилоне» (1944), с
одной стороны, отталкиваются от нашей (базовой)
реальности, и их можно смело назвать фантастическими. Но, с другой стороны, у «обычных» людей до
сих пор ни разу не появлялось желание хотя бы в игровой сфере перенести борхесовские миры из книг в
нашу действительность. В случае «Звездных войн»
и «Властелина колец» все происходит диаметрально
противоположным образом. Например, во время переписи населения в Австралии в начале XXI в. несколько десятков тысяч граждан этой страны определили свою религию именем «джедаи» – по названию
круга персонажей из киносериала «Звездные войны».
А многомиллионная армия поклонников «Властелина
колец» устраивает ролевые игры по книге Толкиена,
большая часть этих поклонников старается вести тот
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С.А. гуськов. Теория заговора в произведениях Хорхе Луиса Борхеса
же образ жизни, что и герои книги (а теперь и фильма). Языки, придуманные Толкиеном (эльфийский,
язык хоббитов и прочие), имеют хождение среди его
поклонников; издаются энциклопедии, описывающие
во всех подробностях мир «Властелина колец» (чем
не «Первая энциклопедия Тлёна»!). Эти художественные произведения становятся объектом культа, напоминающим идолопоклонство в самом скверном его
проявлении – суеверном и фанатичном. Произведения
же Борхеса хотя и фантастичны, но реальны, они не
пытаются заменить собой существующий мир, как
«Звездные войны» или «Властелин колец».
Даже там, где Борхес намеренно мистифицирует
читателя, как, например, в новелле «Приближение к
Альмутасиму» (1936), рассказывая о несуществующей книге, он не преследует цели обмануть, он просто хочет сэкономить время: «Писать объемистые произведения утомительное и бессмысленное занятие;
зачем развозить на пятьсот страниц мысль, которую
прекрасно можно рассказать за считанные минуты.
Лучше делать вид, что такие книги уже существуют, и
предлагать их резюме или комментарий» [20, 228].
Но вернемся к «квазиисториям». Очевидно, что
Борхес, как и Оруэлл, сделал верные выводы, внимательно взглянув на современный ему мир. И, несмотря на исчезновение с мировой арены откровенно
тоталитарных общественных систем (сталинизм, гитлеризм, маоизм и т.д.), его наблюдения не потеряли
своей актуальности, хотя бы в приложении к сегодняшнему кинематографу и телевидению.
Средства массовой информации (главным образом, телевидение) имеют колоссальное влияние на
общество, а потому мнение СМИ, т.е. мнение тех, кто
управляет СМИ, легко превращается в общественное
мнение. СМИ могут создавать свою картину мира,
не свободную от «теории заговора». Вот, например,
взгляд Ги Дебора: «Эта столь совершенная демократия сама формирует для себя непостижимого врага
– терроризм. В самом деле, она желает, чтобы о ней
судили не столько по ее результатам, сколько по ее
врагам. История терроризма пишется государством
и, следовательно, имеет назидательную функцию.
Популяции зрителей, конечно, не могут знать достаточно, чтобы убеждаться, что по сравнению с терроризмом все остальное должно казаться для них
достаточно приемлемым, во всяком случае, более
рациональным и демократическим» [9, 133]. Так создается образ врага, который во всем виноват, и козла
отпущения, на которого можно все свалить (см. ниже
– о «параллельных» заговорах). С другой стороны,
сами террористы делают все от них зависящее, чтобы
в свою очередь идеально войти в эту схему (см. ниже
– о заговоре «снизу»).
О формировании в сознании обывателя образа врага Борхес говорит в статье конца 1930-х гг. «К определению германофила». Портрет главного персонажа
93
Борхес рисует следующим образом: «Стопроцентная
неосведомленность ни в чем немецком не исчерпывает определение нашего германофила. Он обладает рядом других, не менее обязательных признаков.
Скажем, германофила необыкновенно гнетет факт,
что среди акционеров железнодорожных компаний
одной южноамериканской республики есть англичане. Кроме того, он не может примириться с жестокостями англо-бурской войны 1902 года. Наконец, он антисемит и мечтает выдворить из аргентинских земель
славяно-германскую общину, представители которой
носят, как правило, фамилии немецкого происхождения (Розенблат, Грюнберг, Ниренштейн, Лилиенталь)
и изъясняются на одном из диалектов немецкого языка под названием идиш или юдиш» [4, 469–470]. Под
«славяно-германской общиной» Борхес подразумевает иммигрантов из Центральной и Восточной Европы
(речь идет о периоде после Первой мировой войны),
среди которых евреи составляли большинство. Таким
образом, поклонники Гитлера, по мнению Борхеса,
ничего не знают о Германии и немецкой культуре, зато
они придерживаются тех же «теорий заговора», что и
идеологи Третьего Рейха, – во всем винят Англию и
евреев. На самом деле аргентинские германофилы не
столько любят Германию, сколько ненавидят Англию
и евреев. Они оказываются большим злом, чем Гитлер:
«Не знаю, какие оправдания могут быть у Гитлера; у
германофилов их нет» [там же, 472]. Борхеса одновременно смешит и возмущает, что германофилы
противоречат сами себе: «Они так непостоянны и непоследовательны, что утратили всякое понятие о том,
что противоречия надо как-то оправдывать: они уважают германскую расу, но ненавидят "саксонскую"
Америку, осуждают статьи Версальского договора, но
рукоплещут чудесам "блицкрига", они антисемиты,
но исповедуют религию иудейского происхождения»
[20, 199].
Это «двоемыслие» (Оруэлл), навязанное «сильными мира сего» посредством «произведений искусства» и СМИ, пугает не только Борхеса.
Вторая форма заговоров создается «снизу» объединением лиц, недовольных политикой Власти. Эти
заговорщики, по большей части, далеко отстоят от
Власти, но в случае удачи своего заговора готовы занять ее место. Некоторые заявляют об уничтожении
власти как таковой, но стоит помнить, что даже идеолог анархизма Бакунин говорил о невидимой власти:
«Невидимые штурманы посреди народной бури, мы
должны руководить ею, но не конкретной видимой
властью, а через коллективную диктатуру всех ее союзников. Диктатуру без титулов и знаков отличий, без
официальных прав, диктатуру тем более мощную,
что она будет лишена внешней видимости власти
(курсив мой. – С.Г.)» [9, 57].
Официальная советская историческая наука всегда
отрицала в «народных движениях» значение какого
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
94
трибуна молодого ученого
бы то ни было «заговора», но сами «народные» лидеры придерживались другой точки зрения: Ленин,
например, утверждал, что нет таких революционных
процессов, которые можно было бы назвать стихийными; всему требуется тщательная подготовка, т.е.
заговор.
Пример «благородного» заговора «снизу» можно найти в романе-коллаже Хулио Кортасара «Книга
Мануэля» (1973). Герои романа, латиноамериканцы,
живущие в Париже, организуют заговор против латиноамериканских диктатур, назвав его Бучей (в оригинале – нецензурное слово, экспрессивно подчеркивающее решительность их намерений). Кроме того, они
рисуют далекую от реальности, но удобную для борьбы картину заговора «сверху», с которым им предстоит сражаться: во главе стоит персонаж, прозванный Гадом и определенный как южноамериканское
явление, действующее в Европе. Помимо того, «Гад
защищен паравоенным отрядом – это муравьи, коими
командует Муравьище» [12, 174]. Такая донельзя упрощенная схема соответствует ограниченному строгими рамками революционных догм взгляду на мир.
Заговор «снизу» в романе Кортасара (он заключался в
похищении Гада для того, чтобы выдвинуть некоторые
требования) с треском проваливается, но сама идея
подобной борьбы за справедливость жива и по сей
день. Можно вспомнить, к примеру, захват япон­ского
посольства в Лиме леворадикальными экстремистами
в 1996 г. Они требовали, как и герои Кортасара, освобождения политических заключенных, угрожая жизни высокопоставленных заложников [13].
Очень похожий способ установления справедливости можно найти у Борхеса в новелле «Эмма Цунц»
(1945). Автор показывает месть молодой женщины,
работницы ткацкой фабрики, за своего отца, который
был несправедливо оговорен и которому пришлось
из-за этого скрываться за границей. Ее месть коварна:
отдаться обидчику (а им оказался совладелец фабрики, где работала Эмма) и позже застрелить его, выставив себя жертвой насилия. Описанная Борхесом
месть – маленький заговор, и это – определенно заговор «снизу»: заговорщица – представительница
униженных и оскорбленных. Личная обида и социальная несправедливость здесь тесно переплетены.
Коварный замысел героини входит в противоречие с
ее характером: «Эмма, как всегда, высказалась против любых насильственных действий» [3, 247]. Хотя
они оказываются ей по плечу, она не хочет принимать
участия в крупных акциях протеста. Так же считает и
сам Борхес. Как отмечает Тейтельбойм, «социальные
потрясения его страшат» [20, 112].
Несмотря на широко распространенный оптимизм
революционных романтиков, «чистых» заговоров
«снизу» практически не бывает. Об этом говорит история: самый яркий пример – провокаторская деятельность Азефа. Анонимный участник парижских беспо-
рядков мая 1968 г. заметил: «Внимание: карьеристы
могут маскироваться под леваков» [8]. Литература не
могла пройти мимо того факта, что заговор «снизу»
удивительным образом связан с заговором «сверху».
У Борхеса в новелле «Тема предателя и героя» (1944)
Фергюс Килпатрик – глава тайной организации, борющейся за независимость Ирландии. В то же время он тайно сотрудничает с врагами – англичанами.
Узнав об этом, другие заговорщики решают казнить
его, но так, чтобы он остался в глазах ирландцев героем. «Килпатрик дал клятву участвовать в этом замысле, который предоставлял ему возможность искупить
вину и будет подкреплен его гибелью» [3, 165–166].
Предательство и геройство связаны так же крепко, как
ирландские инсургенты и британские спецслужбы.
Борхес ничего не придумывает: он удивляет читателя
самой реальностью.
Студенческие беспорядки 1968 г. в Париже кажутся
заговором «снизу», но при этом идут на пользу заговору «сверху». «Студент – это такой же продукт современного общества, как Годар или кока-кола <…> Бунт
молодежи против общества только успокаивает общество, оставаясь, в его представлении, частным феноменом внутри резервации "молодежных проблем"…
"Молодежь" как она есть – это рекламный миф» [9,
182]. И Дебор, и Борхес показывают, что один заговор
является теневой стороной другого.
В «Бесах» (1871–1872) Ф.М. Достоевский устами
одного из теоретиков революции, Шигалева, раскрывает сущность перерождения заговора «снизу» в заговор «сверху»: «Выходя из безграничной свободы,
я заключаю безграничным деспотизмом» [10, 248].
Борхес мыслил подобным образом, правда, возможного тирана он видит не только в заговорщике, но и в
каждом человеке: «Не знаю, был ли Росас / единственным алчным кинжалом, как о том говорят старики; /
думаю, был он таким же, как ты или я» [5, 45]. Вообще
Борхес крайне скептически относился к «освободителям» (биография Росаса напоминает биографию
Сталина), как и ко всей леворадикальной идеологии,
хотя у него было много знакомых, приверженных левым идеям. Один из них – Рауль Гонсалес Туньон, аргентинский поэт, яркий пример заговорщика «снизу».
Он многое испытал: тюремное заключение, запрет на
издание своих книг, гражданскую войну в Испании.
Несмотря на давнее знакомство, Борхес заметно охла­
дел к нему, и, прежде всего, это объяснялось политическими взглядами поэта. «Расхождения Гонсалеса
Туньона и Борхеса никогда не доходили до полного
разрыва, хотя дистанция между ними увеличивалась
с каждым днем» [20, 86]. Еще более серьезный разлад
произошел в отношениях Борхеса и другого писателяэкстремиста Леопольдо Маречаля.
Третий тип заговоров радикально отличается от
двух первых, но в определенных обстоятельствах
может принимать их форму. Назовем его «параллель-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С.А. гуськов. Теория заговора в произведениях Хорхе Луиса Борхеса
ным» заговором. Собственно власть или улучшение
положения народа подобных заговорщиков не интересует, хотя и то и другое может быть второстепенными (оперативными) целями. Часто в «параллельных»
заговорах заговорщикам придаются нечеловеческие,
демонические черты, что ставит этих заговорщиков в
опасное положение, создает образы «врагов народа» и
ситуации «охоты на ведьм».
И кинематограф и литература использовали этот
тип заговоров чаще и плодотворнее (правда, плоды
не всегда были благими), чем первые два. Говоря о
литературе, достаточно вспомнить уже упоминавшийся «Маятник Фуко» Умберто Эко, «Лот 49»
(1966) Томаса Пинчона и трилогию Эрнесто Сабато:
«Туннель» (1948), «О героях и могилах» (1961),
«Аваддон-Губитель» (1974). Важно отметить, что и
Сабато и Пинчон подчеркивают состояние паранойи,
в котором находятся их герои, раскрывающие «заговор против человечества». Вымышленный характер
этих «заговоров» находит благотворную почву в людском уме, зараженном подозрительностью. Но выдумывание заговоров – само по себе заговор! Вот мысль
в стиле Борхеса.
Борхес отрицательно относился к подобной «демонологии». В эссе «Наши недостатки» (1931) он замечает: «Несколько месяцев назад, после совершенно
закономерного провала выборов на местном уровне,
зашушукались было о "русском золоте" – как будто
внутренние проблемы хоть одной из областей нашего
бесцветного края могут привлечь внимание и вдохновить кого-то в Москве. Простодушная мания величия
– отменная среда для размножения подобных легенд»
[4, 494–495]. Борхес резко осуждает нацистский режим в Германии, в том числе и за использование идеологами Третьего Рейха теории «еврейского заговора».
Опровергая нацистов, Борхес в статье «Я – еврей»
(1934) доводит эту «идею» до абсурда, предлагая («раз
уж так!») осудить «финикийцев, нумидийцев, скифов,
вавилонян, персов, египтян, гуннов, вандалов, остготов, эфиопов, иллирийцев, пафлагонцев, сарматов,
мидийцев, оттоманцев, берберов, британцев, ливийцев, циклопов и лапифов» [там же, 498]. Его ирония
превратилась в предсказание, когда Гитлер объявил
«недочеловеками» цыган, славян и другие народы,
обвинив их во всех тех прежних бедах Германии, в
которых не обвинялись евреи.
В своей новелле-миниатюре «Секта Феникса»
(1952) Борхес, описывая организацию, которая не
была ни заговорщической, ни опасной для общества,
должен убеждать читателя, что эта секта не имеет связей с евреями и цыганами, которые в Европе (шире
– в западном мире) всегда подозревались в отрицательном воздействии на жизнь. Борхес задается целью разрушить существующие стереотипы и показывает, насколько секта Феникса потенциально опаснее.
Борхес ведет доказательство от противного. Цыгане
95
занимаются определенными профессиями; это всегда строго ограниченный список: гадание, кузнечное
дело и т.д. Члены секты занимаются самыми разными профессиями в самых разных областях. «Цыгане
принадлежат к ярко выраженному физическому типу
и пользуются – или пользовались – особым тайным
языком; приверженцы секты легко растворяются в
любом окружении, почему и не подвергались никаким преследованиям. Цыгане живописны и вдохновляют слабых поэтов; члены секты не удостоились романсов, лубков и плясок» [3, 195]. Цыгане всегда на
виду, и обвинения, им предъявляемые, исходят из их
инаковости. Аналогичным образом писатель рисует
различия евреев и секты Феникса. Евреи склонны к
мудрствованиям и патетике, основанной на красноречии ветхозаветных пророков, члены секты демонст­
рируют средний уровень ума, умеренное равнодушие и незаинтересованность в «высоких» истинах. В
сравнении с цыганами и евреями приверженцы секты
Феникса абсолютно незаметны, а потому и в высшей
степени опасны. У секты нет ни общей книги, ни общих ритуалов, имеется только некая Тайна.
Что же представляет собой эта секта? Борхес отвечает лаконично: «нет такой группы людей, среди
которых не было бы приверженцев Феникса <…> они
без труда причисляли себя к любой нации мира» [3,
196]. Эта незаметность и широкое распространение
сектантов – вполне достаточны для определения секты как «серой» обывательской массы. Именно она видит везде заговоры, хотя сама их и создает. Эта масса
разрушает здравомыслие и веру в человеческую одухотворенность: «по сути, Тайна представляется им
пошлой, тягостной, скучной и, что еще страннее, немыслимой. Они не в силах понять, как это их предки
снисходили до таких пустяков» [там же, 197]. Не без
грусти Борхес замечает, что, хотя вера в Тайну коегде сохранилась, она превратилась из живого чувства
в инстинкт.
Масса действительно является субъектом заговора
из-за своей повышенной агрессивности, она разрушает нормальное общество и заменяет его собой. «Масса
"сопротивляется социальному". Единственный феномен, который не просто близок или родственен, но
эквивалентен массе, – это терроризм» [18, 282–283].
И масса, и терроризм, сходные по своей природе, без
сомнения, имеют отношение к мифологеме Заговора.
Необходимо помнить, что ко времени возвращения молодого Борхеса из Европы в начале 1920-х гг.
в Аргентине безоговорочно властвовала масса: забастовочное движение, столкновения с полицией, погромы иммигрантов – вот то, с чем столкнулся молодой
латиноамериканский интеллектуал. «За годы отсут­
ствия Борхеса там вырос тысячеголовый крикливый
дракон, занявший важное место в ее жизни, – футбол.
И в довершение пестрой картины другое новшество
– танго, этот "змей, выползший из публичного дома",
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
96
трибуна молодого ученого
как назвал его Леопольдо Лугонес» [20, 40]. Подобное
положение вещей – зарождение массы – привело
страну, в конце концов, к десятилетиям беспросветной диктатуры. Именно эта ужасающая Борхеса толпа «создавала» себе правителей: сначала возносила до
небес, а потом – низвергала с этих заоблачных высот.
Так было с Пероном.
Остро политический и остро социальный взгляд на
«параллельные» заговоры не мешал Борхесу использовать эту мифологему в своих произведениях, особенно детективных или, вернее, псевдодетективных.
Точно так же, как в случае «заговора почтальонов» у
Пинчона [15] и в случае «заговора слепых» у Сабато
[16, 185–300], сюжет у Борхеса принимает черты расследования. Его рассказ «Смерть и буссоль» (1942)
выглядит с самого начала как детективная история:
главный герой пытается поймать таинственного убийцу, жертвами которого становятся представители иудаистского священства. Последней жертвой оказывается
сам детектив, так как все эти преступления – заговор
против него. Преступник-заговорщик заявляет: «В эти
ночи я поклялся богом, который видит двумя лицами,
и всеми богами лихорадки и зеркал, что сооружу лабиринт вокруг человека, засадившего в тюрьму моего
брата» [3, 176]. Короткий финальный разговор убийцы и жертвы Борхес выводит на уровень противостояния Пандавов и Кауравов в «Махабхарате». Подобное
«мифологическое» противопоставление не редкость:
представители дореволюционного россий­ского криминального мира считали себя притесняемыми праведниками, подобно Моисею и народу еврейскому, а
своих противников – жандармов – называли «фараонами», т.е. бесами, которые «произошли от потонувшего в Чёрмном море при преследовании евреев "войска фараонова"» [7, 331].
Противостояние служителей закона и представителей криминального мира – это единственная форма заговора в этой (маргинальной) области. Борхес
убедительно проиллюстрировал на примере рассказа
«Мертвый» (1945), что заговор внутри преступного
сообщества – заговор даже более скрытый, чем преступная деятельность данного «сообщества», которая
также является в своем роде заговором. Получается
заговор внутри заговора.
Герой рассказа Бенхамин Оталора, с ранних лет
окунувшийся в преступный мир, бежит от преследования властей за убийство и присоединяется к банде
контрабандистов Асеведо Бандейры. Эта «организация» известна и «авторитетна» в определенных кругах: «быть "человеком Бандейры" – значит быть тем,
кого чтят и боятся» [3, 225]. Окрыленный «успехами»,
Оталора постепенно приходит к мнению, что сам может встать на место Бандейры. На его сторону, как
ему кажется, переходят люди Бандейры; он крутит
роман с наложницей главаря. «Оталора не повинуется
Бандейре, обходит, извращает и забывает его приказы.
Кажется, сама судьба принимает участие в заговоре и
ускоряет развязку» [там же, 227]. Оталора чувствует
себя истинным главарем банды, ему кажется, что его
заговор уже увенчался успехом, а Бандейре он сохраняет жизнь, так как считает, что его смерть не изменит положения вещей: власть и так не в его руках! И
тут происходит крах: Оталоре внезапно открывается,
что его заговор не был секретом с самого начала; против него был составлен контрзаговор, и ему просто
дали «порезвиться» некоторое время. «Оталора успевает понять перед смертью, что его с самого начала предали, что он был заранее приговорен, что ему
разрешили любовь, власть и триумф потому, что уже
считали мертвым, потому, что для Бандейры он был
уже мертв» [там же, 228]. Здесь тоже заговор против
заговора.
Не существует одного-единственного Заговора.
Каждому заговору соответствует и противостоит другой заговор, сохраняется status quo ante, активность
одной группировки уравновешивается активностью
другой.
«Параллельные» заговоры могут возникать и в
иной сфере. В Новом Завете часто говорится о лже­
христах и лжеапостолах. Вот одно характерное мнение, принадлежащее апостолу Павлу: «Ибо таковые
лжеапостолы, лукавые делатели, принимают вид
Апостолов Христовых. И не удивительно: потому что
сам сатана принимает вид Ангела света, а потому не
великое дело, если и служители его принимают вид
служителей правды; но конец их будет по делам их»
(Второе Послание к Коринфянам, XI, 13–15). Павел
предостерегает христиан от заговора дьяволопоклонников. Именно заговора, так как одна из главных идей
этого послания как раз и состоит в том, чтобы показать, на какие каверзы способны обольстители в борьбе с христианами.
В одном из своих ранних рассказов из книги
«Всемирная история бесславья» (1935) – «Хаким из
Мерва, красильщик в маске» – Борхес рисует образ
лжепророка, добившегося внутри мусульманского
мира огромных успехов. Пользуясь доверчивостью и
чрезмерной религиозностью большей части населения Ближнего Востока, Хаким объявил себя пророком:
ангел Гавриил якобы наделил его лицо (и, особенно,
уста) «райским сиянием, непереносимым для смертных глаз» [4, 280]. Потому он и носил маску, говоря,
что всякий взглянувший на его лицо ослепнет. Он
призвал мусульман к священной войне и вскоре (после военных успехов) окружил себя роскошью и создал
гарем из 114 слепых женщин. Но, в конце концов, его
последователи узнали, что вместо божественного сияния под маской скрывается обезображенное проказой
лицо, и безжалостно прикончили лжепророка.
Борхес изобразил частый в истории случай – попытку одного человека обмануть окружающих. По
большей части заканчивался подобный индивидуаль-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С.А. гуськов. Теория заговора в произведениях Хорхе Луиса Борхеса
ный заговор трагично – так же как и в рассказе Борхеса.
Можно вспомнить хотя бы историю Лжедмитрия или
лжемессию Цеви Саббатая, обрекшего и себя и еврейскую диаспору на многие страдания.
Похожие «параллельные» и «индивидуальные»
заговоры мы находим у Сабато. Он устами своего
героя Фернандо Видаля сообщает о всемирном заговоре слепых. «Сообщение о слепых», составляющее
четверть романа «О героях и могилах», – это апофеоз
паранойи и один из ярких примеров тотального заговора. По мнению Видаля, на свете нет ни одной вещи,
которая бы не свидетельствовала о существовании
Секты слепых. Причем, для пущей убедительности,
этот конспиролог называет известных исторических
личностей, которые якобы знали о заговоре. Подобная
попытка легитимировать собственные измышления
авторитетом общепризнанных «великих людей» не
такая уж и редкость: германские нацисты доказывали правомерность своего существования с помощью
Гете, Шекспира, Вагнера и Достоевского. Фернандо
Видаль считает, что Стриндберг и Рембо знали о кознях Секты слепых, а потому и пострадали. Себя он
также видит будущим мучеником. С одной стороны,
Видаль обнаруживает недюжинные интеллектуальные
способности и свободу от стереотипов. Но, с другой
стороны, он создает теорию, аналогичную теориям
Нилуса и Таксиля. Причем, любопытно, что Видаль
придумывает этот заговор сам, не пользуясь ничьей
помощью. К тому же он сближает конспирологию и
демонологию: «Мой вывод очевиден: миром <…>
правит Князь Тьмы. И правление его осуществляется
через Священную Секту Слепых. Это настолько ясно,
что я готов расхохотаться, не будь мне так страшно»
[16, 194]. Как и герой рассказа «Смерть и буссоль»,
Видаль ведет расследование, однако он, как и герой
Борхеса в новелле «Мертвый», сам находится под
наблюдением. Правда, вполне возможно, что происходящее с Видалем – плод его воображения, но его
фантазии имеют параллели в творчестве Борхеса.
Создание заговора одним человеком, как ради
того, чтобы использовать его в своих целях, так и ради
того, чтобы бороться с ним (на примере «Сообщения
о слепых» видно, что это возможно), оказывается
непосильным для этого самого человека. А потому
требуется организация. Техническая сторона – очень
важна. В рассказе «Тлён, Укбар, Орбис Терциус»
Борхес старается показать метод создания заговора.
Миллионер-аскет Эзра Бакли, несомненно, был отцом
«Первой энциклопедии Тлёна», но у данного «квазиисторического» сочинения были и более далекие
предки. Оказывается, в начале XVII в. собралось гдето в Европе тайное общество, члены которого придумали для себя развлечение – выдумать страну. «После
нескольких лет совещаний и предварительных обобщений члены общества поняли, что для воспроизведения целой страны не хватит одного поколения. Они
97
решили, что каждый из входящих в общество должен
избрать себе ученика для продолжения дел. Такая
«"наследственная" система оказалась эффективной»
[3, 92]. Уже позже наследники «отцов-основателей»
Тлёна встретились с американским миллионером,
который воплотил их идею в жизнь. Далее, завершив
после смерти Бакли издание «Первой энциклопедии
Тлёна» в сорока томах, заговорщики начинают распространять по миру предметы, принадлежащие быту
Тлёна. «Рассеивание предметов из Тлёна по разным
странам, видимо, должно было завершить этот план
<…> Факт, что мировая печать подняла невероятный
шум вокруг "находки"» [там же, 95]. В игру вольно
или невольно вступают средства массовой информации.
Техническое превосходство над индивидом, которое несет в себе организация, позволяет заговору, осуществленному группой людей, быть более жизнеспособным, чем его «индивидуальный» вариант. Техника
и организация приносят успех поистине ошеломляющий и продолжительный: «Десять лет тому назад достаточно было любого симметричного построения с
видимостью порядка – диалектического материализма, антисемитизма, нацизма, – чтобы заворожить людей. Как же не поддаться обаянию Тлёна, подробной
и очевидной картине упорядоченной планеты?» [там
же, 95].
Мифологему Заговора можно рассматривать и
с парадоксальной точки зрения – так, как это делал
один из любимых Борхесом писателей – Франц Кафка.
Человек может ощущать вокруг себя атмосферу заговора: ему будет казаться, что все вокруг него сговорились, чтобы добиться от него тех или иных действий
или чтобы привести его к тем или иным жизненным
результатам. Заговор здесь выступает как символ загадочной Судьбы.
Борхес использует подобную мысль в новелле
«Приближение к Альмутасиму». Герой романа, житель Индии, участвует в крупном кровавом уличном
столкновении между индусами и мусульманами. Он
убивает человека и, ошарашенный этим, пускается в
«странствия, охватывающие обширную территорию
Индостана» [4, 385], проходя через многочисленные
приключения. В итоге, герой решается найти загадочного персонажа по имени Альмутасим и, похоже (но
до конца непонятно), находит его. События, происходящие с ним, и все остальные герои, словно по изначальной договоренности, ведут его трудным извилистым путем к Альмутасиму.
Подводя итоги всему вышесказанному, можно заключить, что Борхес интересовался «теориями заговора». И интерес этот проявлялся как в статьях, где
аргентинский писатель осуждал подогреваемую с помощью таких теорий «охоту на ведьм», так и в новеллах, в которых заговоры используются в качестве базиса для развития определенных идей или просто для
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
98
трибуна молодого ученого
интриги – «Наши недостатки», «Я – еврей», «Хаким
из Мерва, красильщик в маске», «Приближение к
Альмутасиму», «К определению германофила»,
«Тлён, Укбар, Орбис Терциус», «Смерть и буссоль»,
«Тема предателя и героя», «Мертвый», «Эмма Цунц»,
«Секта Феникса».
Борхес отлично понимал, чему служат заговоры
«сверху», как они осуществляются и как они могут
ввести в заблуждение. В рассказе «Тлён, Укбар, Орбис
Терциус» он показал, как можно одурачивать людей
таким образом, что обманываемые будут рады обману.
Борхес угадывает одно из направлений социально-политической и культурологической критики второй половины ХХ в. – критики создания иллюзорных миров
(смешения их с повседневной жизнью) и симуляции
действительности. В эссе «К определению германофила» он доказывает полную несостоятельность тех
политических и общественных сил, которые строят
свои теории на основании подобных «квазиисторий».
В рассказе «Эмма Цунц» Борхес описывает, переплетая мотивы личной заинтересованности в возмездии и социального неравенства, справедливую месть
через заговор «снизу». Однако, описывая тот же тип
заговоров в рассказе «Тема предателя и героя», Борхес
указал на неразрывную связь революционеров и реакционеров, имея в виду не только «перерождение», но
и заложенную изначально порчу и грех. Сама запутанность отношений между Властью и революционерами, между предателями и их разоблачителями свидетельствует о первоначальной ложности всякого заговора «снизу» и всякой «освободительной» теории.
Две заметки Борхеса «Наши недостатки» и «Я –
еврей» подчеркивают всю безосновательность поиска
причин собственных бед в деятельности (или даже
жизнедеятельности) тех или иных групп населения,
т.е. безосновательность существования «параллельных» заговоров. Развивая эту мысль, Борхес в новелле-миниатюре «Секта Феникса» недвусмысленно дал
понять читателю, что не следует искать заговор там,
где его нет, подразумевая общины евреев и цыган. С
другой стороны, он указал на то, что заговорщиком
(причем очень опасным) может быть любой из нас,
особенно, если мы становимся частью массы, толпы.
Изображая подобные заговоры, Борхес старался как
можно ближе подвести их к архетипу – к некой мифологеме, такой как, например, битва Добра и Зла.
Борхес также развивает идею равновесия заговоров –
ярким примером может служить рассказ «Мёртвый»,
в котором один заговор делает бессмысленными достижения другого заговора. Этот факт опровергает
мнение о всесилии заговорщиков: на каждое действие
находится противодействие.
Новелла «Хаким из Мерва, красильщик в маске»
– пример того, как отдельный человек пытается осуществить «индивидуальный» заговор – это один из
самых пессимистичных финалов. Подобному виду
авантюризма Борхес противопоставляет хорошо
организованный и разработанный (рассказ «Тлён,
Укбар, Орбис Терциус»). В рассказе «Приближение
к Альмутасиму» Борхес изображает Судьбу как заговор. Это идеальный заговор – человек не может его
избежать и ему приходится полностью подчиниться
воле Провидения.
Литература
1. Бержье Ж., Повель Л.. Утро магов. Введение в фантастический реализм. М., 2005.
2. Бойцов М. История закончилась. Забудьте // Культура.
2005. № 32.
3. Борхес Х.Л. Новые расследования. СПб., 2000.
4. Борхес Х.Л. Страсть к Буэнос-Айресу. СПб., 2001.
5. Борхес Х.Л. Другой, тот же самый. СПб., 2004.
6. Власов В., Лукина Н. Авангардизм. Модернизм.
Постмодернизм: Терминологический словарь. СПб., 2005.
7. Власова М. Новая абевега русских суеверий. СПб., 1995.
8. Воронов С. Революция троечников // Коммерсантъ
Власть. 1998. № 16–17.
9. Дебор Г. Общество спектакля. М., 2000.
10. Достоевский Ф.М. Бесы. М., 1996.
11. Ильин И.П. Постмодернизм: Словарь терминов. М.,
2001.
12. Кортасар Х. Книга Мануэля. СПб., 1999.
13. Лармер Б. Кошмарный месяц в Лиме // Итоги. 1997.
14 янв.
14. Оруэлл Д. «1984» и эссе разных лет. М., 1989.
15. Пинчон Т. Лот 49. – М., 2001.
16. Сабато Э. О героях и могилах. М., 1999.
17. Сабато Э. Аваддон-Губитель. М., 2001.
18. Сумерки глобализации. Настольная книга антиглобалиста / Сост. А.Ю. Ашкеров. М., 2004.
19. Тайные ордена: масоны / Сост. А.Н. Гопаченко.
Харьков; Киев; Ростов н/Д, 1997.
20. Тейтельбойм В. Два Борхеса. СПб., 2003.
21. Эко У. Маятник Фуко. СПб., 2002.
22. Ютен С. Невидимые правители и тайные общества. М.,
1998.
THE THEORY OF CONSPIRACY IN THE WORKS OF JORGE LUIS BORGES
S.A.Guskov
Summary
The paper deals with different aspects of the “Conspiracy” mythology as they are presented in the works of Jorge Luis Borges and
some other writers. There exist three types of conspiracy: 1) conspiracy of the ruling class; 2) conspiracy of the lower class; 3) parallel
conspiracy. Besides two other types of conspiracy are distinguished: 4) conspiracy of an individual and 5) conspiracy as the image of
Destiny. The author of the paper also touches upon the problem of the origin and the existence of the so called “conspiracy theory”. The
focus of the article is the social and political sources of “conspiracy theories” and their embodiment in works of literature.
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
е.в. скобелева. «Готическая» героиня – прекрасная и... страшная?
99
Е.В. Скобелева
©2007
«Готическая» героиня – прекрасная и… страшная?
«Готический» роман, роман «тайны и ужаса», рожденный на рубеже XVIII–XIX столетий воображением Горация Уолпола, Анны Радклиф, Мэтью Грегори
Льюиса, Чарльза Роберта Мэтьюрина и других, менее
известных сочинителей, навсегда вошел в историю
английской литературы. Более того, писатели XIX
и XX вв. получили в наследство от «готических»
авторов целый арсенал художественных приемов,
помогающих создать атмосферу страха и мистики.
Английские «мастера ужаса» умели вызывать у читателей смутную тревогу с помощью неожиданных
поворотов сюжета, мелодраматических эффектов и
определенных персонажей.
В «готических» произведениях герои часто «наделены лишь типическими, но не индивидуальными
чертами»: «Мрачный тиран граф, старая карга экономка – хранительница множества семейных преданий, болтливая горничная, легкомысленный весельчак лакей, один или два негодяя – исполнители всех
черных дел, героиня – воплощение всех совершенств
и жертва причуд рока, – вот арсенал романиста» [9,
353]. Подобная заданность, клишированность амплуа
персонажей часто рассматривается как одно из самых
уязвимых мест «готического» романа и одновременно как его отличительная черта. C.В.Тураев отмечает: «Готический роман отнюдь не блещет искусством
разработки характеров. Внешний портрет также лишь
слабо намечен. «"Красивые черты" у героинь, "суровые черты", "мрачный вид", бледное лицо монаха,
контрастно выделяющееся на фоне монашеской рясы,
"пронизывающий взгляд", который никто не может
выдержать, – целый каталог штампов!» [10, 81, см.
также, 14, 70]).
Однако этот «каталог» сформировался не без причины. Литературовед Э. Беркхед указывает, что персонажи из «Замка Отранто» Уолпола были похожи на
марионеток, но – тем не менее – «те же типы вновь
и вновь появлялись в более поздних "готических"
романах» [15, 21]. Видимо, они более всего соответ­
ствовали «готической» обстановке. Как отмечал еще
Вальтер Скотт, каждый автор «ужасных» историй обязан помнить, что одежды и облик персонажей, являющихся читателям «в неверном, колеблющемся свете,
требуемом атмосферой тайны» [9, 353], «должны гармонировать с обстановкой, язык и поведение должны
либо подчеркивать окружающий их ужас, либо, если
этого требует сюжет, составлять ему резкий живой
контраст» [там же].
Как же определенные черты героев помогают авторам создавать атмосферу страха и тайны? Это можно
СКОБЕЛЕВА Екатерина Витальевна – соискатель ученой степени
кандидата филологических наук, кафедра зарубежной литературы,
Литературный институт им. А.М. Горького.
выяснить на примере некоторых женских образов из
«готических» романов XVIII в., а также связанных с
«готической» традицией произведений XIX и XX вв.
Удивительно, но прекрасные положительные героини, облаченные «в одежды невинности, чистоты и
наивности» [9, 344], немало способствуют созданию
атмосферы страха. Разумеется, каждая из них воплощает все мыслимые и немыслимые достоинства, все
в ней «божественно и прекрасно» [11, 99]: ее черты
полны «пленительной чистоты» [7, 19], а внешность
и мелодичный голос отражают «чувствительность ее
души» [6, 9]. Словом, любая положительная героиня
не просто хороша собой. Она – ангел во плоти.
Казалось бы, чем могут вызвать страх эти безупречные во всех отношениях, добродетельные и чув­
ствительные девицы? Именно в чувствительности
все и дело. Ведь читатели смотрят на события через
призму восприятия главных героев, «заражаются» их
эмоциями, а «отрицательные» эмоции – например,
страх – передаются от одного человека другому легче
всего.
Следовательно, если героини восприимчивы к
страху, то и читатель невольно подвергается его воздействию. А они действительно испытывают склонность «к эмоциональной рефлексии», их отличает
«повышенная впечатлительность и тонкость душевной организации» [1, 404]. Они «живут, кажется, одними нервами, прислушиваясь к каждому шороху,
ловя каждое дуновение ветерка, всюду чувствуя – не
разумом, а интуицией, инстинктом, – присутствие неведомых, таинственных сил» [5, 601]. Их исстрадавшиеся сердца сжимаются от ужаса, а пылкое воображение вечно рисует им «самые страшные картины»
[8, 194].
Читатели «учатся» у героини, как воспринимать те
или иные события, ту или иную обстановку. В книге
Горация Уолпола подземные лабиринты Отранто мы
видим глазами испуганной Изабеллы. Замок Удольфо,
придуманный Анной Радклиф, представляется особенно мрачным благодаря смутным догадкам трепещущей от страха героини – Эмилии: впервые увидев
его, она думает, что здесь, наверное, «во время оно
происходили пытки и убийства» [8, 195] – это «одно
из тех мгновенных, безотчетных впечатлений, какие
потрясают даже сильные души» [там же]. И такие
«впечатления» встречаются в «готических» романах
постоянно.
Психолог А. Кемпински отмечал: «Явление иррадиации
эмоциональных состояний, т.е. излучения их на окружающих,
выступает более сильно при негативных эмоциональных состояниях, нежели позитивных. Страх и агрессия легче рождают аналогичные чувства в общественной среде данного человека, чем его положительные эмоции» [12, 231].
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
100
трибуна молодого ученого
Читатель активно включается в процесс творчест­
ва, вместе с героиней придумывая всевозможные
«потенциальные» ужасы. И субъективное восприятие
компенсирует отсутствие ужасов реальных и отталкивающих. Не обязательно изображать нападение разбойников на мирных путешественников и описывать
кровавую резню. Достаточно сказать: героине «казалось, что вот сейчас из-за дерева выскочат бандиты»
[8, 194].
Кроме того, безобидность героини (она – «беззащитная одинокая жертва, чаще всего сирота, которая
подвергается всякого рода преследованиям» [2, 10])
вызывает сочувствие, сопереживание – и, следовательно, переживание, которое делает сильнее и остальные эмоции, накаляет обстановку, заставляет человека волноваться, что и делает страх сильнее. Еще
Уолпол заметил, что в повествовании о страшных и
таинственных вещах «ужасу так часто противопоставляется сострадание, что душу читателя попеременно захватывает то одно, то другое из этих могучих
чувств» [11, 26]. Таким образом, ужас и сострадание
работают «в паре», взаимно дополняя и обогащая
друг друга.
Героиня «страшной» истории в сущности еще
ребенок, и испытания становятся для нее обрядом
посвящения во взрослую жизнь. У героини две возможные судьбы, две дороги. Или она трагически погибает, не сумев одолеть злые силы (как Антония из
«Монаха» Льюиса, Иммали из «Мельмота Скитальца»
Мэтьюрина). Или она благополучно преодолевает все
препятствия и выходит замуж по собственному выбору, становясь «не просто невинной "юной леди", но
героиней, которая противостояла злу <…> и восторжествовала над ним» [16, 37]. Замужество – ключевое
событие в жизни такой героини, и его можно интерпретировать как имитацию смерти и возрождения в
новом статусе, в обличии солидной замужней женщины – не ребенка, но продолжательницы рода, а любая
«игра в смерть» окружена страхом. Преодолевая этот
страх, героиня (вместе с читателем) укрепляется духом. В самом начале романа «Итальянец» о главной
героине – Эллене – говорится, что ум ее «еще недостаточно созрел, а взгляды ее были еще не так широки, чтобы укрепить в ней стоическое пренебрежение
к язвительным выпадам злонамеренной глупости и
помочь обрести горделивое утешение в достоинстве
добродетели, не запятнанной зависимостью» [6, 13].
Но «в ходе последующих нелегких испытаний героиня обретает необходимую нравственную стойкость
и силу духа, и ее натура постепенно перестает быть
уязвимой для злобных происков…», «превратности судьбы обогащают ее разнообразным жизненным
опытом, а глубокие переживания и напряженные раздумья приводят к переоценке прежних представлений
о мире и к открытию новых истин» [1, 427].
Со временем чувствительные и впечатлительные
героини стали настолько незаменимы в арсенале «го-
тических» персонажей, что писатели стали с иронией
относиться к этим неземным созданиям, у которых
на уме одни кошмары. В «Нортенгерском аббатстве»
Джейн Остен с юмором описывает девушку-ребенка,
любопытную Кэтрин, которая обожает фантазировать
на ужасные темы.
После явных пародий женские образы в романах
«тайны и ужаса» нуждались в существенном изменении. В середине XIX в. место беззащитной барышни занимает по-прежнему склонная к рефлексии,
но более активная героиня. Иногда это может быть
не главная героиня, а деятельный «двойник» анемичной и не способной постоять за себя красавицы.
Так, в «Холодном доме» Диккенса рядом с безупречной Адой появляется компаньонка Эстер, а в романе
Уилки Коллинза «Женщина в белом» за свое счастье
борется не столько сама очаровательная Лора, сколько
ее наперсница Мэриан.
У Шарлотты и Эмилии Бронте, чьи романы «Джейн
Эйр» и «Грозовой перевал» во многом опираются на
традиции «готики», героини сохраняют впечатлительность, способность остро переживать страхи, как реальные, так и воображаемые, но утрачивают всякую
схожесть с ангелами. Ведь безропотная героиня, похожая на небесное существо, не выживет в современном
мире (как Элен Бернс из «Джейн Эйр»). Поэтому женские образы у этих писательниц балансируют на самом краю «положительности». Джейн Эйр и Кэтрин
Эрншо – непредсказуемые, мятежные натуры, неистовые в своей любви и ненависти.
У Джейн Эйр нет «кроткого смирения героини
Радклиф; вместо этого она со всей своей здоровой
энергией стремится жить в полную силу» [17, 163].
По мнению Н. Ауэрбах, «образ Джейн Эйр отличается двойственностью <…>. С одной стороны, она
"скромная", идеальная гувернантка: она сдерживает
неуправляемые страсти Торнфилда, с помощью типично британского благоразумия не позволяя своему
хозяину совершить прыжок в "бездну чувств" <…>.
Она железной рукой подчиняет собственные страсти
своим принципам <…>. С другой стороны, она напоминает la belle dame sans merci (прекрасную безжалостную даму) – ту, что <…> была музой литературы конца XIX века» [13, 198]: с самого детства она
чувствует свою принадлежность к миру волшебства,
«Рочестер называет ее то эльфом, то ведьмой, а хозяину гостиницы кажется, будто она "околдовала" своего
хозяина. Она зачастую ведет странные речи о своих
"таинственных силах"» [там же], которые особенно ярко проявляются в сцене, когда она слышит зов
Рочестера и отвечает ему.
В образе Кэтрин Эрншо из «Грозового перевала»
также есть колдовские черты: недаром ее призрак
является во сне одному из героев романа. Кэтрин
– «бунтующая, мятежная душа, порывистая и трагически надломленная» [4, 8]. Она растет, как чертополох на пустоши, никому не нужная, но свободная.
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
101
е.в. скобелева. «Готическая» героиня – прекрасная и... страшная?
Очутившись в имении у благопристойных соседей,
Кэти превращается в чопорную барышню, но остается дикой в душе, внешне отрекаясь от частицы самой
себя – и, как следствие, от своей любви к такому же
«дикому» герою.
В некоторых «готических» романах XIX в. сохраняется едва заметное пародийное начало: Мод в книге
«Дядя Сайлас» Джозефа Шеридана ле Фаню в шутку
сравнивает себя с героинями классических страшных
историй Анны Радклиф. Но «готические» стереотипы
постепенно забываются и… обретают силу новизны.
В конце XIX – начале ХХ в. положительные героини
снова становятся беспомощными и ангелоподобными
(Мина Харкер из «Дракулы» Брэма Стокера – «одна из
Божественных женщин, созданных Его рукою, дабы
показать нам, и мужчинам и другим женщинам, что
существует рай, куда мы можем прийти, и что его свет
может пролиться на землю» [20, 156]). Однако теперь
прекрасные героини пробуждают читательский страх
по иным причинам. Рушится четкая оппозиция «добро/зло», свойственная ранней «готике». Если прежде
относительно положительные герои (ни в коем случае не героини!) и переходили на сторону злых сил,
то исключительно из-за собственных необузданных
страстей (в принципе подвластных обузданию – см.
[2, 10]). Но теперь «Зло больше не является принципом, неизбежно обратным естественному порядку,
царящему в пределах разумного. Можно сказать, что
Зло, будучи одной из форм жизни, сущностью своей
связано со смертью, но при этом странным образом
является основой человека» [3, 28]. Отныне герои
романов – это люди, обреченные на Зло. Подобную
тенденцию в произведениях викторианского периода литературовед Жорж Батай отмечал на примере
«Грозового перевала». Со временем эта тенденция
стала еще более очевидной.
Если раньше в «готических» романах персонажи
(и, соответственно, читатели) испытывали страх под
воздействием внешних факторов (реальных и воображаемых), то теперь герои опасаются самих себя.
Даже безупречный человек может стать чудовищем
(прекрасная Олалла из одноименной повести Роберта
Луиса Стивенсона однажды может превратиться, совсем того не желая, в злобного монстра, как и ее мать; в
«Дракуле» Брэма Стокера девица ангельской чистоты
– Люси Вестенра – становится вампиром, да и Мина
Харкер едва избегает этой участи; у Артура Мейчена
в повести «Белые люди» наивность героини, вмешавшейся в дела оккультные, не делает ее грех менее значительным). Зло и Добро идут рука об руку, они легко
подменяют друг друга. Героиня-ангел способна превратиться в дьявола – возможность этой метаморфозы
вызывает невольный ужас.
В ХХ в. писатели используют «готические» приемы для создания напряженной, мрачной атмосферы
– как в детективных, так и в психологических, философских историях, где героини снова играют немало-
важную роль, притом далеко не всегда одинаковую.
В романе Дафны Дюморье «Ребекка» (который называют первым значительным «готическим» произведением ХХ столетия – см. [18, 54]) рассказ ведется
от лица наивной и впечатлительной девушки, почти
ребенка. Она – очевидная «родственница» чувствительных героинь Горация Уолпола и Анны Радклиф.
Здесь все однозначно.
Но в романе Айрис Мердок «Единорог» образ
страдающей «героини-жертвы» не так однозначен,
поскольку писательница использует «готическую»
традицию не XVIII, а XIX в. Ханна Крин-Смит, заточенная в суровом и загадочном замке на берегу неприветливого моря, «молода, красива и выглядит какойто обреченно-одухотворенной» [19, 25]. Она кажется
беззащитной, беспомощной (а ее интересы, как и положено, отстаивает более активная компаньонка). Но
при этом Ханна – непонятное создание, «фея, а иногда – почти демоническое существо» [19, 100].
Прекрасные «готические» героини вот уже более
двух веков кочуют из романа в роман. И надо признать, что этому есть объяснение. Характерные черты
и поведение героинь не только подчеркивают «окружающий ужас», но и служат причиной этого ужаса.
Они вызывали страх в XVIII и в XIX вв. – и продолжают пугать читателей по сей день.
Литература
1. Антонов С.А., Чамеев А.А. Анна Радклиф и ее роман
«Итальянец» // Радклиф А. Итальянец. М., 2000.
2. Атарова К.Н. Анна Рэдклифф и ее время // Рэдклифф А.
Роман в лесу. М., 1999.
3. Батай Ж. Литература и Зло. М., 1994.
4. Гражданская З.Т. Эмилия Бронте и ее роман «Грозовой
перевал» // Бронте Э. Грозовой перевал. М., 1988.
5. Елистратова А.А. Готический роман // История английской литературы. М.; Л., 1945. Т. 1. Вып. 2.
6. Радклиф А. Итальянец. М., 2000.
7. Рэдклифф А. Роман в лесу. М., 1999.
8. Радклиф А. Удольфские тайны. М., 1996.
9. Скотт В. Миссис Анна Радклиф // Радклиф А. Итальянец.
М., 2000.
10. Тураев С.В. От Просвещения к романтизму. М., 1983.
11. Уолпол Г. Замок Отранто // Комната с гобеленами.
Английская «готическая» проза. М., 1991.
12. Щербатых Ю. Психология страха. М., 2002.
13. Auerbach N. Romantic Imprisonment.Women and Other
Glorified Outcasts. N.Y., 1985.
14. Bayer-Berenbaum L. The Gothic Imagination // Expansion
in Gothic Literature and Art. London; Toronto, 1982.
15. Birkhead E. The Tale of Terror // A Study of the Gothic
Romance. N.Y., 1963.
16. Ferguson Ellis K. The Contested Castle. Urbana; Chicago,
1989.
17. Howells C.A. Love, Mystery and Misery // Feeling in Gothic
Fiction. London, 1978.
18. Kelly R. Daphne du Maurier. Boston, 1987.
19. Murdoch I. The Unicorn. N.Y., 1963.
20. Stoker В. Dracula // Wordsworth classics. Chatham (Kent),
2000.
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
102
трибуна молодого ученого
The Gothic heroine – beautiful… and horrible?
E.V. Skobeleva
Summary
English novels of suspense – the so-called Gothic novels – provoke fear by unexpected turns of the plot and melodramatic effects…
and, to a great extent, due to certain types of characters. Female characters in the Gothic fiction of the eighteenth century (and in some
later novels which use Gothic traditions) help the authors to create the gloomy atmosphere of dread. The Gothic heroine is perfectly
beautiful, innocent, virtuous and highly sensitive. But this “angelic” creature is a source of terror for the readers.
------- ♦♦♦♦
♦♦
♦♦
♦♦
♦♦ -------
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Критика и библиография
Reviews and Bibliography
----------------------------------◄►◄►◄►----------------------------------Рец. на кн.: Васильева Н.В. Собственное имя в мире текста. М.: Академия
гуманитарных исследований, 2005. 224 с. Библиогр.: с. 194–224.
Монография Н.В. Васильевой посвящена теме, которая уже давно привлекает внимание филологов. В наших странах (я имею в виду Россию и Германию) начиная с 60-х гг. ХХ в. успешно развивается специальное
направление – литературная ономастика (‘literarische
Onomastik’). В исследовании Н.В. Васильевой, выполненном на новом материале современных русских
текстов, учтены и творчески развиты достижения европейской литературной ономастики и представлен
оригинальный многоаспект­ный подход к имени собст­
венному (ИС) в тексте. Выражение «мир текста»,
употребленное в заглавии, отражает важное для автора представление о тексте как пространстве, где ИС
реализует себя и где оно оставляет свой след. Книга
состоит из семи глав, каждая из которых содержит
законченное исследование, по­этому на каждой главе
следует остановиться отдельно.
Глава 1 называется «Общий взгляд на собственное
имя и на собственное имя в тексте». Н.В. Васильева
отказалась от малопродуктивного перечисления различных определений ИС, а использовала так называемый тезаурусный метод описания термина «соб­
ственное имя», впервые примененный к терминам гуманитарных наук С.Е. Никитиной. Следует с удовлетворением отметить, что при комментировании семантических связей термина «имя собственное» в поле
зрения автора попала богатая современная научная
литература и большинство контроверз, относящихся
к данной теме. Далее в этой главе определяется взаимоотношение двух феноменов – текста и ИС, а также
излагаются основы интегративного подхода, который
базируется на понятии ономастической информации.
Под ономастической информацией автор монографии
понимает имеющийся (или формирующийся) у носителя языка комплекс знаний о ИС, куда входят информация о ИС как языковой единице, информация о
носителе ИС и/или категориальной отнесенности ИС,
а также ассоциации/коннотации, которыми обладает
данное ИС для отдельного носителя языка и/или для
данного лингвокультурного сообщества. Вопрос о
степени структурированности этой информации остается открытым. В практическом плане интегративный
подход реализуется в двух направлениях: рассмотрение ИС в тексте в рамках микротекстологии – ближайшего окружения имени – и макротекстологии,
когда пространством реализации свойств и функций
ИС становится целый текст.
В главе 2 «Микротекстология имени: собственное имя и его ближайшее окружение» рассматриваются семантика и текстовые функции сочетаний
ИС с нарицательными именами существительными
(апеллятивами), в том числе с этнонимами, а также с
прилагательными. Ядром главы, на наш взгляд, является эксперимент, проведенный автором и связанный
с постановкой нескольких идентификаторов к одному собственному имени. В результате эксперимента
обнаружились ограничения на порядок следования
компонентов, обусловленные, как делает вывод автор,
действием когнитивно-иконического фактора, под
которым понимается тот когнитивный фон, который
отражает не только представления говорящего о мире,
но и порождаемое этими представлениями соотношение приоритетов.
При наличии серии идентификаторов к одному
собственному имени следует, по мнению автора, говорить о различных стратегиях подачи ономастической информации в тексте. Какие, например, дополнительные оттенки смысла вкладывает говорящий
в высказывание, вынося ИС вперед и превращая всю
дальнейшую субстантивную информацию о лице,
носящем это имя, в постпозитивный субстантивный
оборот? Поскольку в этом случае антропоним получает двойную предикативную поддержку, т.е. выступает
как субъект фактически двух предложений, то очевидно, что антропоним выносится в фокус внимания.
А это значит, что вся ситуация представляется говорящему иерархизированной так, что ономастическая
информация является приоритетной.
Сочетания апеллятивных идентификаторов и ИС
могут выступать даже в качестве приема формирования возможного мира художественного произведения, в чем нас убеждает анализ Н.В. Васильевой
произведения современной русской писательницы
Людмилы Петрушевской «Дикие животные сказки».
В конце главы автор монографии делает вывод: ближайшее окружение имени в тексте («микротекстология имени») выходит за пределы категории «микро»,
поскольку оказывается тесным образом связанным с
коммуникативным заданием целого текста («макротекстология») или его достаточно большого фрагмен-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
104
критика и библиография
та. Собственное имя вместе со своим «апеллятивным
конвоем», помимо выполнения нейтральной информативно-идентифицирующей функции, может служить усилению воздействия сообщения, участвуя в
стилистической игре (прием синтаксического параллелизма, амплификации, обманутого ожидания и др.).
Сочетания апеллятива с собственным именем могут
стать не только приемом в рамках стилистики, но и
глобальным художественным приемом, формирующим, как у Л. Петрушевской, возможный мир целого
текста.
В главе 3 «Формула имени как микротекст» компонентный состав антропонима рассматривается как
короткий линейный текст, несущий определенную
информацию. Автор анализирует процессы, происходящие в настоящее время с формулой русского имени.
Это, прежде всего, редукция формулы – замечаемое
всеми исчезновение из официального обращения отчества (особенно это касается масс-медиа), а также
появление у компонентов формулы новых функций.
Особое внимание уделяется функционированию формулы имени в тексте. По мнению автора, формула
имени, с одной стороны, представляет собой номинативную структуру, способную откликаться – и откликающуюся – на социально-культурные перемены.
С другой стороны, именно формула имени выступает
как хранитель информации о данном индивидууме в
базе знаний носителя/носителей языка и поэтому является достаточно консервативной. Эти две стороны
русской формулы имени определяют ее прагматическую специфику и позволяют ей не только выполнять
положенную функцию идентификации и индивидуализации, но и успешно участвовать в стилистической
игре в тексте.
В главе 4 «Макротекстология имени: ономастические стратегии интродукции» Н.В. Васильевой
рассматривается макротекстология имени, под которой понимаются свойства и функции ИС, с одной
стороны, влияющие на текст (= пространство реализации имени), а с другой – индуцированные текстом.
Интродукция имени представляет собой одну из главных макротекстологических задач, поскольку во многом определяет дальнейшее существование имени в
тексте. Рассматриваются следующие вопросы: как
соотносится введение имени и введение персонажа и
каким образом слово распознается адресатом как имя
(развивается понятие проприальных сигналов, введенное немецким исследователем Х. Кальверкемпером).
В качестве примера интродукции имени в книге
проанализировано начало повести Л.Н. Толстого
«Казаки». В этой главе вводятся важные термины:
комплексная ономастическая интродукция (персонаж
и имя вводятся одновременно), ономастическая антиципация (сначала вводится имя, потом появляется
персонаж) и ономастическая ретардация (сначала вводится персонаж, потом имя).
Глава 5 «Макротекстология имени: функции в художественных текстах» возвращает нас к «вечной»
для литературной ономастики теме – функциях ИС
в художественном тексте – с целью дополнения существующих схем в рамках интегративного подхода
к ИС. Представление функций ИС, по мнению автора, должно исходить из специфического нарративного способа осмысления мира. Удовлетворяющей
этому требованию является классификация функций ИС, принадлежащая немецкому литературоведу
Д. Лампингу (D. Lamping). Н.В. Васильева подробно
комментирует функции, выделенным Д. Лампингом,
привлекая современные русские тексты. В завершение Н.В. Васильева вводит понятие деконструктивной функции ИС в художественном тексте в общем
контексте постмодернистской поэтики, тем самым
расширяя список функций ИС и делая его пригодным
для ономастического анализа более сложных поэтических миров.
В главе 6 «Имя и безымянность в мире текста»
рассматриваются соотношения между именем и безымянностью. Безымянность как категория ономатологии нечасто попадала в поле зрения исследователей
– общая схема ее рассмотрения еще не сложилась.
Н.В. Васильева предлагает интересный подход к безымянности именно как текстовой категории, который
можно назвать не только оригинальным, но и универсальным. Для этого она вводит два понятия, Это, вопервых, лики безымянности: безымянность1 ‘неимение имени’ (ср. безымянная речка), безымянность2
‘незнание имени’ (ср. безымянные герои) и безымянность3 = анонимность, т.е. ‘сокрытие имени’ (ср. анонимный звонок); во-вторых, метаморфозы безымянности, точнее, метаморфозы имени и безымянности
– перетекание одного в другое. Эти два понятия дают
возможность гармонизировать стихию безымянности
и проанализировать ее почти математически. В зависимости от того, что берется за точку отсчета, получается либо отношение безымянность1,2,3 → имя, либо
отношение имя → безымянность1,2,3. Полученные
шесть универсальных пар наглядно проиллюстрированы в монографии на примере текстов Милана
Кундеры.
В главе 7 «Личная сфера говорящего и употребление антропонимов» доказывается продуктивность
применения понятия личной сферы говорящего
(Ю.Д. Апресян) для исследования прагматики антропонимов. Автор рассматривает ономастические способы включения адресата в личную сферу говорящего
и исключения его из нее. Вводится понятие «ономастическая контрабанда»: прагматически нелегитимный
акт, когда говорящий «протаскивает» какого-либо человека (обычно того, кто стоит выше на социальной
лестнице) в свою личную сферу при помощи особой
формы имени этого человека (уменьшительной или
клички), которую говорящий никогда не употребит в
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
105
критика и библиография
личном общении с этим человеком (если последнее
вообще возможно). Все сталкивались в жизни с подобными явлениями, но не обращали на это внимания
в научном плане. Например, ситуация самопредставления на иностранном языке, когда фраза My name is
Петя Иванов имеет две фонетики: английскую (или
попытку таковой) в первой части и родную русскую
во второй (resp. Меня зовут George Smith). Между тем
именно на таких «ономастических малостях» зиждется ономастическая прагматика. В данном случае, как
объясняет автор, причина двойной фонетики кроется
в личной сфере говорящего: собственное имя говорящего настолько в ней укоренено, что «не хочет» подчиняться правилам фонетики чужого языка.
С понятием личной сферы говорящего в ономастическом плане тесно связана проблема псевдонимов,
которая также обсуждается в этой главе. Последний
ее раздел посвящен изменениям имени в жаргоне/
сленге – речевых практиках, целиком построенных
на «втягивании» в личную сферу тех фрагментов
внешнего мира, которые интересуют их приверженцев. Известно, что в современном так называемом
общем жаргоне нет слов, обозначающих природу:
она просто не входит в личную сферу его носителей.
Ономастическое пространство сленга не является
замк­нутым. Взаимодействие проприальной и апеллятивной лексики происходит в нем за счет перетекания
одной в другую, за счет сознательной мимикрии, маскировки, qui pro quo. Сленговыми «претерпеваниями»
онима, по мнению автора, являются деонимы (нарицательные имена, образованные от ИС), квазионимы
(апеллятивы с онимическим формантом) и онимические фантомы (референтно и семантически пустые
ИС, выполняющие функцию этикетки и/или фатическую функцию).
------- ♦♦♦♦
В Заключении автор, подводя итоги и намечая
перспективы, подчеркивает продуктивность понятия ономастическая информация, выводящего ИС
из узких лексических рамок в широкое поле знания.
Действительно, аккумулирование ономастической информации в мозгу говорящего, ее структурирование и
передача адресату – вот, пожалуй, самые важные для
когнитивной ономатологии процессы. Интегративный
подход, предложенный в данной книге, способствует,
как представляется, тому, чтобы сделать данные процессы наблюдаемыми.
Завершая обсуждение этой очень интересной книги, хотелось бы отметить ее интернациональный характер. Исследование Н.В. Васильевой выполнено на
высоком теоретическом уровне и отражает состояние
не только русской, но и международной науки, при
этом в силу своей теоретической новизны данная книга
окажет большое влияние на европейскую ономастику.
В подходе к ИС в тексте, называемом автором интегративным, действительно, интегрировались методы
лингвистики текста, теория нарратива, литературная
ономастика, коммуникативно-прагматический подход
и достижения когнитивной лингвистики. Термины и
понятия, введенные Н.В. Васильевой (ономастическая информация, формула имени как микротекст, ономастические стратегии интродукции, деконструктивная функция имени в тексте, онимические фантомы и
др.), бесспорно, обогащают аппарат ономастики, лингвистики текста и общефилологической теории текста. Я рад поздравить русских коллег-ономатологов с
выходом полезной и интересной книги.
Карлхайнц Хенгст,
профессор, доктор филологии Отдела немецкославянской ономастики Института славистики
Лейпцигского университета (Германия)
♦♦
♦♦
♦♦
♦♦ -------
Рец. на кн.: Грачев М.А., Романова Т.В. Культура речи современного
города. Лингвистический ландшафт Нижнего Новгорода. Нижний Новгород:
Нижегородский государственный лингвистический университет
им. Н.А. Добролюбова, 2006. 261 с.
В конце ХХ в. решительные трансформации государственного устройства, политической системы,
идеологических доминант, экономического уклада в
России повлекли за собой значительные изменения
в русском языке. Либерализация общественных отношений в России в 90-е гг. ХХ в. привела к либерализации в языке, что выразилось прежде всего в расшатывании, изменении сложившейся системы норм
современного русского литературного языка.
По мнению ученых, литературный язык конца
ХХ в. испытывает значительное влияние некодифицированных языковых подсистем, особенно социолектов; изменения в социальной жизни способствуют
актуализации определенных функциональных разновидностей речи и речевых жанров: «влияние разговорной речи на публичную коммуникацию резко усилилось к началу ХХI столетия, когда в русском культурном и языковом пространстве произошла "смена
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
106
критика и библиография
нормативной основы литературного языка": нормо­
творческая значимость письменного языка художест­
венной литературы стала уступать свою функцию
устной речи публичных каналов общенациональной
коммуникации» (Химик В.В. Болезнь языка или язык
болезни? // Современная русская речь: состояние и
функционирование. Вып. II. СПб., 2006. С. 52).
Проблема членения национального языка на подсистемы важна теоретически, с точки зрения функ­
циональной структуры языка и способности этой
структуры удовлетворять разнообразные номинативные потребности общества. Научное представление
о подсистемах языка необходимо и для нужд речевой
практики, особенно в настоящее время, когда российское общество характеризуется значительной степенью социальной дифференциации, с одной стороны,
и снижением уровня речевой культуры – с другой.
На каждом этапе речевой эволюции взаимодей­
ствие подсистем национального языка своеобразно и
отражает социальные процессы, протекающие в обществе. Норма литературного языка подвержена изменениям во времени, и социальные оценки нормативных
установок также колеблются в зависимости от времени и характера тех процессов, которые происходят в
обществе. Носители языка, принадлежащие к разным
социальным слоям, по-разному используют языковые
средства. Социальная дифференциация языка получает выражение как в виде социально обусловленных подсистем (местные диалекты, городское койне,
социальные и профессиональные жаргоны, литературный язык), так и виде социально маркированных
языковых средств, используемых говорящими тех или
иных общественных групп в зависимости от условий
коммуникации, от функционально-стилистических
характеристик речи.
В связи с этим особую актуальность приобрели
исследования современной русской речи в целом и
мониторинг речи отдельных слоев российского общества.
Внимание к языку города было характерно для
отечественного языкознания на протяжении последних ста лет – достаточно вспомнить ставшие классическими труды Б.А. Ларина, Л.В. Якубинского,
Л.В. Щербы, Е.А. Земской и др. Если в начале ХХ в.
изучение языка города носило по преимуществу социолингвистический характер, то начиная со второй
его половины сфера исследований расширяется: линг­
вистов интересует феномен неподготовленной речи,
лингвистическая прагматика, языковое существование, язык как деятельность, теория коммуникации
(Зем­ская Е.А. Городская устная речь и задачи ее изучения // Гердт А. С. Введение в этнолингвистику: Курс
лекций и хрестоматия. 2-е изд., испр. СПб., 2005). В
современных исследованиях осуществляется анализ
социально обусловленных различий в русской разговорной речи, в частности, в городском просторечии,
молодежной и семейной речи. Активно изучается язык
сферы политической и религиозной коммуникации,
язык СМИ, гендерные аспекты языкового и речевого
варьирования, даются социально-речевые портреты
представителей различных социальных групп (см.
например, работы М.Я. Гловинской, Е.А. Земской,
Л.А. Капанадзе, Е.В. Красильниковой, Л.П. Крысина,
О.А. Лаптевой, Н.Н. Розановой, О.Б. Сиротининой,
Е.Н. Ширяева и др., а также: Современный русский
язык. Социальная и функциональная дифференциация. М.: Язык славянской культуры, 2003. и др.; Современная русская речь: состояние и функционирование. Вып II.: Сб. аналитических материалов / Под ред.
С.И. Богданова, Н.О. Рогожиной, Е.Е. Юркова. СПб.:
Филологический факультет СПбГУ, изд-во «Осипов»,
2006).
Несмотря на значительность результатов, полученных современной наукой в ходе изучения социальной
и функциональной дифференциации русского языка,
многие вопросы еще не исследованы в достаточной
мере. Нуждаются в решении вопросы, касающиеся
соотношения социальной структуры общества и языка, социальной дифференциации языка и его функциональной вариативности, степени распространения
языковых новшеств в различных социальных группах
говорящих, аспектов речевого поведения представителей разных социальных групп, формирования социальных оценок говорящими тех или иных языковых и
речевых фактов и др.
Актуальным в настоящее время является и исследование речевых особенностей представителей разных социальных групп говорящих, носителей разных
статусных и ролевых характеристик как участников
разнообразных коммуникативных актов, что позволяет видеть социально дифференцированный язык в динамике его функционирования. Ценным источником
для исследования социальной дифференциации современного русского языка являются средства массовой
коммуникации. Функционально-стилистическая разнородность и выраженная социальная ориентированность текстов СМИ позволяют увидеть общую картину социальной дифференциации языка данной эпохи в
том виде, как она предстает через зеркало масс-медиа.
В текстах СМИ представлена речь практически всех
социальных групп в разнообразных коммуникативных ситуациях. Современная пресса также вбирает в
себя самые разнообразные формы речевого общения,
что связано с новой установкой журналистов на живую речевую стихию социума. Особенно актуально
исследование указанных проблем применительно к
языку и речи жителей отдельных российских регионов, которые в изменяющейся России оказывают все
большее влияние на функционирование и развитие
русского национального языка. Находясь в русле указанной актуальной проблематики, книга М.А. Грачева
и Т.В. Романовой «Культура речи современного горо-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
107
критика и библиография
да. Лингвистический ландшафт Нижнего Новгорода»
представляет собой первый опыт описания языкового
и речевого «ландшафта» Нижнего Новгорода.
В основу книги положено проведенное в
2005–2006 гг. силами преподавателей и студентов
Нижегородского государственного лингвистического университета (на базе Лаборатории социопсихолингвистических исследований НГЛУ) исследование
(сбор материала и первичный анализ) языка населения Нижнего Новгорода. В книге зафиксированы линг­
вистические изменения в Нижнем Новгороде конца
XX–начала XXI в., характеристики устной и письменной речи нижегородцев, городской антропонимики
и топонимики. Даны социально-речевые портреты
представителей интеллигенции, бизнеса, студенческой молодежи. Проанализирован язык региональных
СМИ с точки зрения культуры речи и лингвистической конфликтологии, язык региональной рекламы. В
качестве отдельной составляющей выделен политический дискурс Нижнего Новгорода: представлены
портреты политиков региона, проанализированы социально-политические предпочтения региональных
СМИ.
Полученные результаты позволили авторам представить достаточно убедительную картину городской
антропонимики и топонимики, основных тенденций
в использовании тех или иных слоев лексики, речевых пристрастий и ошибок носителей современного
русского языка, в том числе и региональных средств
массовой информации. Все это в совокупности и образует то, что авторы образно (и, по нашему мнению,
удачно) назвали «лингвистическим ландшафтом»
Нижнего Новгорода.
Книга состоит из десяти разделов, образующих
в тематическом отношении две части. Первая часть,
написанная доктором филологических наук, профессором М.А. Грачевым в научно-популярном стиле, содержит анализ тех изменений, которые произошли в
речи нижегородцев в течение короткого периода конца
ХХ–начала ХХI в. (идеологизация отдельных групп
лексики, актуализация некоторых историзмов, обилие
заимствований, канцеляризмов, активизация бранной
и блатной лексики, криминализация языка, усиление
речевой агрессии в СМИ). Отмечая значительное обновление состава активной и пассивной лексики, характерное для языка россиян в целом и закономерное
в свете тех общественно-политических потрясений,
которые стране пришлось пережить, М.А. Грачев констатирует явное снижение качества современной русской речи. Последнее ученый связывает прежде всего
со злоупотреблением иноязычными заимствованиями
(англо-американизмами), с беспрецедентным в истории русского языка проникновением в разговорную,
публичную, художественную речь ненормативной
лексики, элементов грубого просторечия, жаргона,
арго, сленга, нецензурных слов, с пренебрежитель-
ным отношением к орфоэпическим, грамматическим,
орфографическим нормам не только «простого» пользователя языка, но и тех, кто активно влияет на формирование речевой культуры населения, – работников
СМИ, деятелей шоу-бизнеса.
М.А. Грачев оперирует богатым, оригинальным
эмпирическим материалом, который обеспечивает доказательность рассуждений и опасений автора.
Так, в разделе «Изменение качества устной и письменной речи» приведены разнообразные (стилистические, грамматические, лексические, орфографические и др.) ошибки, обнаруженные в текстах
газет, реклам, вывесок, объявлений, деловых и официальных документов. Автор подчеркивает настораживающую тенденцию – растет количество грубых
ошибок, демон­стрирующих незнание говорящим
самых элементарных правил грамотной речи. В разделе «Заимствования и жаргонно-арготическая лексика в речи нижегородцев и нижегородских СМИ»
представлена картина молодежного жаргона, изобилующего едва приспособленными к грамматике
русского языка английскими словами. М.А. Грачев
отмечает не только семантическое разнообразие, но
и фонетико-морфологическую вариантность заимствований, их деривационную активность, все более
широкое использование несклоняемых образований
типа би (бисексуал), пати (вечеринка), секси (секс),
тату (татуировка), чуви (парень – от чувак) и др., что
можно интерпретировать как своего рода агрессию
против наиболее устойчивой составляющей русского
языка – грамматики. Данный раздел содержит также
исчерпывающую информацию о тех жаргонизмах и
арготизмах, которые характерны для речи молодежи,
журналистов, торговых работников, деловых и официальных лиц Нижнего Новгорода. Большую опасность для современного русского языка и речевой
культуры общества представляет также арготизация
современной речи представителей различных молодежных объединений, нижегородской прессы и других групп нижегородцев (в частности, бизнесменов).
Сведения, приводимые М.А. Грачевым, крупнейшим
специалистом в области русского жаргона, обладают
не только собственно научной, но и прагматической
ценностью: чтобы эффективно бороться со злом, нужно его знать.
Отдельный раздел «Блатные слова на эстраде, в
кино и книгах» посвящен процессу призонизации
– стихийному распространению тюремного «фольклора» в «законопослушной» культуре. «Отдадим
должное идеологам преступного мира, – пишет автор.
– Возможно, они действуют нецеленаправленно, но
эффективно: они переигрывают правоохранительные
органы в пропаганде своего образа жизни. <…> И в
популяризации образа жизни уголовников помогают
современные писатели и поэты» (с. 91). Повышенный
эмоциональный тон изложения материала объясняет-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
108
критика и библиография
ся оправданным беспокойством автора за судьбу не
только русского языка, но и его носителей, в характер
и мировоззрение которых вместе с новоязом проникают грубость, беззастенчивое, нетерпимое отношение
к окружающим, равнодушие к своей стране и даже
сознательное отчуждение от нее.
Иной характер носит раздел «Особенности нижегородских топонимов и антропонимов», в которой М.А. Грачев знакомит читателя с исконными и
новыми названиями нижегородских улиц, местечек,
населенных пунктов, отдельных зданий и предприятий; объясняет историю их возникновения; анализирует причины именно таких, а не иных именований.
Например, обилие топонимов на базе имен и прозвищ известных в прошлом разбойников (Кудеярово,
Бармино, Татинец, Буслаево) автор объясняет тем,
что «в России отношение к разбойникам и бандитам
было всегда лояльное». Фактический материал данного раздела погружает нас в мир меткого, в определенном смысле поэтического, русского слова. Все
интересующиеся языком получат удовольствие от той
части, где описываются неофициальные прозвища
городских объектов. «Народные» топонимы, обладающие яркой внутренней формой и потому особенно
экспрессивные, свидетельствуют о лингвистическом
таланте нижегородцев, их неизбывном во все времена
чувстве юмора. В разделе охарактеризованы особенности и способы создания нижегородских топонимов
и антропонимов (возвращение дореволюционных названий, распространение неофициальных названий,
созданных путем компрессии и метафорического переосмысления, использование личных имен в усеченной форме западного образца).
Значительное место в книге уделено языку нижегородской рекламы (основные темы, ключевые слова,
фразеологизмы, жаргонизмы, соответствие языковой
норме), вывескам и названиям. Обращается внимание
на то, что центр Нижнего Новгорода «засорен многочисленными иноязычными названиями магазинов,
которые непонятны простому покупателю» (с. 110). В
результате делается вывод о смешении всех стилей в
рекламе и лингвистической беспринципности рекламодателей (с. 111).
Условно вторая часть рецензируемой книги, написанная доктором филологических наук профессором
Т.В. Романовой в когнитивно-аналитическом ключе,
представляет собой интересный опыт создания речевых портретов типичных представителей разных социальных групп (интеллигенции, бизнесменов, учащейся молодежи) Нижнего Новгорода; виднейших
региональных политико-административных деятелей: губернатора Нижнего Новгорода В.П. Шанцева,
мэра города В.Е. Булавинова, бывшего представителя Президента в Приволжском федеральном округе
С.В. Кириенко. Исследование Т.В. Романовой развивает традиции когнитивной лингвистики и социолинг­
вистики. Автор исходит из принятой в современной
лингвистике модели языковой личности, имеющей
трехуровневую структуру. Вербально-семантический
(нулевой) уровень развития языковой личности предполагает овладение коммуникативно необходимым
словарным запасом и базовыми навыками построения связной речи; лингвокогнитивный уровень связан
уже с индивидуальным выбором языковых средств,
умением создавать и правильно интерпретировать
тематически разноплановые тексты; мотивационный
уровень демонстрирует умение языковой личности
успешно решать разнообразные, в том числе и сложные, коммуникативные задачи, учитывая при этом
экстралингвистические условия общения.
Т.В. Романова поясняет методику создания речевых портретов, в основе которой лежат интент-анализ,
контент-анализ и дискурс-анализ репрезентативных
(письменных и устных) текстов: газетных и телевизионных интервью, частной беседы, частных писем.
Речь обобщенных и конкретных лиц анализируется
как на уровне собственно языка (выделяется семантически и стилистически значимая лексика, выявляются продуктивные синтаксические модели, используемые клише, предпочтительные приемы создания
экспрессии, средства выражения оценки и т.д.), так
и на уровне речевых стратегий и тактик. Результаты
анализа позволяют исследователю охарактеризовать
когнитивный уровень развития личности и ее психологический тип.
В разделах «Социально-речевые портреты носителей современного русского языка (на примере
г. Нижнего Новгорода)» и «Анализ политического
дискурса Нижегородского региона» представлены образцы практической реализации указанной методики.
Речевые портреты, составленные Т.В. Романовой, основываются на объективном лингвистическом анализе фактов и в целом вызывают доверие.
Глава «Анализ политического дискурса Нижего­
родского региона» интересна тем, что в ней дается «речевая» характеристика ключевых фигур города и региона, известных и за его пределами (В.Е. Булавинова,
С.В. Кириенко, В.П. Шанцева). Именно эти люди
находятся в центре внимания региональных СМИ, их
высказывания имеют особую значимость для населения Нижнего Новгорода и области. Т.В. Романовой
удалось выявить и наглядно продемонстрировать общие свойства и особенности языковой личности каждого из названных деятелей. Так, например, основной
стратегией всех указанных лиц является, по мнению
автора, создание собственного позитивного имиджа, но тактика построения речи у каждого различна.
В.Е. Булавинов использует наступательные речевые
тактики (убеждения, доказывания, внушения), не избегает конфликтных ситуаций, категорических высказываний. В речи В.П. Шанцева в качестве средства
самопрезентации реализуется тактика кооперации с
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
109
критика и библиография
правительством и федеральной властью в целом, при
этом губернатор «придерживается мирных тактик,
избегая прямых угроз, обвинений, резкой критики».
Речевая тактика С.В. Кириенко основывается на социально значимых образах: образе многоконфессиональной России, образе ее великого прошлого, образе
славы российского оружия. В целом нижегородский
политический дискурс отражает основные тенденции
в сфере политической коммуникации (расширение
жанров политической речи, тенденция к замене монолога на диалог, речевая полифония, возрастание личностного начала в речи; расширение области спонтанного общения). Представленный Т.В. Романовой
анализ текстов с целью создания речевого портрета
личности обладает несомненной практической значимостью, так как он с успехом может использоваться в
практике вузовского преподавания.
В разделе «Язык СМИ. Тексты региональных
СМИ с точки зрения лингвистической конфликтологии» содержатся общие сведения о теории конфликта,
а также описываются принципы и правила бесконфликтного общения. В то же время автор отмечает
активизацию в речи современных людей оценочной
лексики, словообразовательных элементов с оценочной семой, развитие вторичных оценочных значений,
что свидетельствует о накапливании языком «оценочной агрессивности» и об усилении конфликтности в
коммуникации. К конфликтным стратегиям, по мысли
Т.В. Романовой, относятся стратегии самовыражения,
отрицательной оценки, дискредитации, которые находят избыточное выражение в СМИ через тактики
драматизации, навешивания ярлыков, запугивания и
угроз и др. Рассуждения автора подкреплены ярким,
разнообразным фактическим материалом, почерпнутым из региональной периодической печати.
В свете острых проблем современной языковой ситуации, типичных не только для Нижнего Новгорода,
особую ценность представляют предлагаемые авторами книги рекомендации по ее [ситуации] изменению. Среди них выделяются меры лингвистического, психолого-педагогического, законодательного и
админист­ративного характера. Авторы справедливо
упрекают вузовские и школьные учебники по русскому языку в том, что они нацелены на изучение языка
как системы, но не как эстетически значимого феномена; при этом в учебниках представлен лишь литературный язык, так что они оказываются слабо связанными с жизнью. Возможно, поэтому школьники не
любят русский язык как учебный предмет, а студенты
филологического факультета НГЛУ, согласно проведенному авторами опросу, высказались за изучение
------- ♦♦♦♦
жаргонно-арготической лексики, хотя неодобрительно оценивают ее употребление в речи. Весьма показательны и приводимые в книге данные об отношении
школьников к арготизмам и жаргонизмам: эти слова
оцениваются как дерзкие, удалые, лихие, интересные,
«нормальные». Таким образом, перспективной, хотя
и не бесспорной, представляется следующая мысль
авторов рецензируемой книги: противостоять ненормативной лексике можно путем ее изучения, чтобы
говорящие отдавали себе отчет в том, какие качества приобретает их речь при употреблении подобных
слов. Нельзя не согласиться с М.А. Грачевым и Т.В.
Романовой, когда они говорят о необходимости неустанной пропаганды культуры речи не только со стороны специалистов-филологов (на занятиях, конференциях, через выступления в СМИ), но и со стороны
российского правительства, местных административных органов, а также Русской православной церкви.
Книга М.А. Грачева и Т.В. Романовой является
очень своевременной, потому что проблемы, поднятые в ней, непосредственно связаны с перспективами
дальнейшего развития (или духовной деградации?)
российского социума и нуждаются не только в констатации, но и в немедленном содействии их разрешению. Рецензируемая книга адресована прежде
всего специалистам, тем, кто занимается проблемами
социолингвистики, культуры речи, стилистики, линг­
воконфликтологии и политической коммуникации.
Однако мы полагаем, что ее содержание будет интересно всем, кому небезразлична судьба русского языка в начинающемся тысячелетии, тем более что стиль
изложения в ней достаточно прост, ясен, авторы не
злоупотребляют узкоспециальной терминологией.
Книга воспитывает патриотическое отношение к родному городу, его культуре; проникнута болью и тревогой за судьбу русского языка, объединяющего разные
народы России, способствующего развитию ее экономики и культуры, вносящего ценный вклад в развитие
мировой цивилизации. Можно только приветствовать
появление в будущем подобных исследований, посвященных лингволандшафту других городов России.
Л.В. Рацибурская,
доктор филологических наук, профессор,
заведующая кафедрой современного русского языка и общего языкознания Нижегородского государст­
венного университета им. Н.И. Лобачевского
♦♦
♦♦
Н.Е. Петрова,
кандидат филологических наук, доцент,
докторант кафедры русского языка Московского
педагогического государственного университета
♦♦
♦♦ -------
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
110
критика и библиография
Рец. на кн.: Юрьева Н.М. Проблемы речевого онтогенеза:
Производное слово. Диалог. Экспериментальные исследования.
М.: ИЯЗ РАН, 2006
Книга Н.М. Юрьевой продолжает цикл исследований в области речевого онтогенеза, проводимых в
русле деятельностного направления отечественной
психолингвистической школы, и обращена к проблемам, которые в лингвистике традиционно изучались
и продолжают изучаться в аспекте «лингвистики
дет­ской речи», опирающейся на метод наблюдения
и описания языковых фактов в речи детей. Отличает
книгу избранный автором подход к изучению процесса становления речи в детстве. С одной стороны, это
положения теории речевой деятельности и деятельностного направления в изучении речевого онтогенеза, а с другой стороны, эксперимент как метод получения материала, на котором строится исследование,
сконцентрированное вокруг двух ключевых областей:
словообразовательная номинация в онтогенезе речи
и диалоги детей-сверстников дошкольного возраста,
возникающие в процессе на основе их совместной
деятельности. Выделенные предметные области являются важными ступенями речевого онтогенеза и
своего рода «узловыми моментами», отражающими
не только собственно языковые особенности становления речи, освоение ребенком словаря и грамматики
родного языка, но и процессы познания и осмысления окружающего мира, умения ребенка пользоваться
языком.
Не отрицая в принципе описательный подход и
наблюдение, автор ставит перед собой цель показать
возможность и продуктивность применения к исследованию выделенных областей речевого развития основных положений отечественной психолингвистики
и разработанного в психологии экспериментально-генетического метода (Л.С. Выготский, Л.И. Айдарова,
А.Г. Лидерс и др.) как оптимального при изучении
интеллектуального и речевого развития ребенка. Тем
самым автор стремится не просто регистрировать
последовательность появления тех или иных фактов в
речи ребенка, а активно моделирует и воспроизводит
в эксперименте стадии развития исследуемых явлений
с целью выявления их сущностных характеристик.
Несомненными достоинствами работы являются
ее теоретико-экспериментальный характер, обширный исследовательский материал, оригинальные экс­
периментальные методики, высокопрофессиональный способ обработки и представления экспериментальных данных. Все это гарантирует валидность
полученных результатов, достоверность которых
обеспечивается также опорой на современные лингвистические, психолингвистические и социолингвистические концепции.
В работе формулируются три группы вопросов,
последовательное рассмотрение и решение которых
в трех главах книги позволило показать возможности
деятельностного подхода и экспериментально-генетического метода в изучении становления языковой
способности ребенка. Автором рассматриваются такие вопросы, как эволюция метода в исследованиях
детской речи; словообразовательная номинация на
ранних этапах онтогенеза, специфика производного
слова как особой номинативной единицы в речевой
деятельности ребенка, связь словообразовательных
процессов с когнитивным и языковым развитием,
психолингвистические механизмы, обеспечивающие
формирование словообразовательной номинации в
речи детей; диалог детей-сверстников дошкольного
возраста и его связь с развитием у детей совместной
деятельности.
Особое место в книге принадлежит проблеме метода, которая не часто обсуждается в работах по детской
речи; автор дает характеристику экспериментальногенетического метода и психолингвистического эксперимента как основного инструмента при изучении
онтогенеза речи. Предложенный в работе подход является чрезвычайно продуктивным при изучении словообразовательной номинации в речевом онтогенезе
и детских диалогов, возникающих в совместной деятельности детей-сверстников дошкольного возраста.
Первое экспериментальное исследование, посвященное словообразовательной номинации на ранних
этапах онтогенеза, направлено на выявление психолингвистического механизма, обеспечивающего словообразовательную номинацию в онтогенезе и ее взаимосвязь с особенностями познания ребенком предметной и языковой действительности. Сопоставляя
результаты опытов на разных возрастных срезах, автор выявляет как психолингвистические закономерности детского словообразования, так и особенности
развития в сознании ребенка значения производного
слова. Автор приходит к выводу, что формирование и
функционирование словообразовательных процессов
обеспечивается, с одной стороны, развитием познавательной деятельности ребенка в мире культурных
предметов в широком смысле, поскольку появление
нового наименования связано с означиванием некоторого нового знания о ситуации, предметах, лицах и их
признаках. С другой стороны, идет развитие способов
языкового выражения этого знания, т.е. накопление
того, что автор называет «примарной лексикой» (по­
скольку именно знание простых слов и их значений
создает предпосылки адекватного членения производного слова и его восприятия как мотивированной
единицы); освоение словообразовательных моделей
родного языка; развитие синтаксической структуры
высказывания. В основе же порождения производно-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
111
критика и библиография
го слова лежат семантический анализ ситуации, который протекает как членение обозначаемого фрагмента
действительности на смысловые компоненты, наиболее значимые в данный момент для ребенка, формирование наглядного образа предмета номинации, выступающего когнитивной предпосылкой словообразовательных процессов, и семантический синтез как
процесс соединения образного знания о ситуации с
возможностями языкового выражения.
Книга содержит много новых наблюдений и данных: о двух типах словообразовательных процессов в
детской речи и интериоризации речевого анализа ситуации в онтогенезе, о связи в онтогенезе процессов
словообразования и словообразовательных единиц
с познавательной деятельностью детей и с формированием синтаксической структуры высказывания.
Это относится и к следующему экспериментальному исследованию, в котором предпринята попытка последовательного применения деятельностного
принципа в исследовании детского диалога, возникающего в экспериментальных ситуациях совместного рисования детей и в их игровой деятельности.
Психолингвистические изыскания автора привели к
выводу о том, что возникновение и развитие диалогического взаимодействия детей-дошкольников и их
диалогов тесно связано с развитием совместной деятельности детей. Полученные автором данные свидетельствуют, что в дошкольном детстве диалог детей
развивается и функционирует как составная и необходимая часть общего процесса развития индивида и
его взаимодействия с окружающим миром в предметной и социальной сферах.
Несомненным успехом рецензируемой книги является типология моделей диалогического взаимодействия детей-сверстников, отражающая ступени
развития диалога детей-сверстников от трех до шести
------- ♦♦♦♦
лет в совместной деятельности, а также выявление
трех базовых коммуникативных диалогических моделей, которые, по мнению автора, образуют коммуникативную структуру детских диалогов. Особо хочется
отметить, что автор демонстрирует несомненный талант экспериментатора в такой сложной области, как
исследование речи и поведения детей-дошкольников.
Созданные Н.М. Юрьевой экспериментальные методики несут в себе самостоятельную научную ценность, являясь важным инструментом для проведения
подобных исследований с детьми-дошкольниками.
Естественно, такое масштабное исследование в
отдельных своих фрагментах не может не вызвать определенной критики. Так, как нам кажется, «сенсомоторные схемы» Ж. Пиаже и «сенсорные эталоны» восприятия А.В. Запорожца – это явления, возникающие
в разные периоды развития ребенка, они не «синонимичны», и нельзя ставить между ними знак равенства,
как это делает автор. Вызывают возражение и рассуждения автора об особенностях формирования образа и
«речи» у слепоглухонемых детей. Наконец, жаль, что
вне поля зрения автора остались новые взгляды отечественных психологов на раннее когнитивное развитие ребенка и на роль в этом развитии антиципации.
Впрочем, это, скорее, пожелание на будущее.
Подводя итог, можно смело утверждать, что рецензируемая книга подводит определенный итог всему
развитию отечественной психолингвистики детской
речи и одновременно делает значительный шаг вперед в области изучения речевого онтогенеза, демонст­
рируя возможности деятельностного подхода и экспериментально-генетического метода в исследовании
становления языковой способности ребенка.
♦♦
♦♦
Н.В. Уфимцева,
доктор филологических наук, профессор
♦♦
♦♦ -------
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Научная жизнь
Scientific Life
----------------------------------◄►◄►◄►----------------------------------Второй международный симпозиум по полевой лингвистике
(Москва, октябрь 2006 г.)
С 23 по 26 октября 2006 г. в Институте языкознания
РАН прошел «Второй международный симпозиум по
полевой лингвистике», ставший уже традиционным.
Все присутствующие имели возможность убедиться,
что проблематика полевой лингвистики не исчерпалась, а, наоборот, приобретает бóльшую актуальность
и привлекает новых участников. Расширилась и тематика – впервые специальным объектом докладов стали
особенности «поля» в эмигрантологии: Е. Протасова
(Хельсинкский университет) посвятила доклад «Три
страны, три языка: исследование случая» анализу
речи финнов, приехавших в Финляндию в 90-е гг.
из СССР (куда они приехали в 30-е гг. из Америки);
Н.И. Голубева-Монаткина (МГЛУ, Москва) выступила с докладом «Особенности полевой работы
с представителями русской эмиграции во Франции и
Канаде».
В 1972 г. вышла книга А. Е. Кибрика «Методика
полевых исследований (к постановке проблемы)», в
которой, как казалось, освещены все известные к тому
времени методы лингвистической работы в поле, однако, обращаясь в своем докладе к истории полевой
лингвистики, М.Е. Алексеев (ИЯз РАН, Москва)
обнаруживает несколько методов, применявшихся
А. Дирром в начале XX в., которые в этой книге не
были учтены, в частности, использование специального гербария для отождествления названий малоизвестных растений.
Сам же А.Е. Кибрик с соавторами – А.В. Архипо­
вым, М.А. Даниэлем (МГУ, Москва) и А.Д. Нахи­
мовским (Colgate University, USA) в докладе
«Современные стандарты документирования малых
языков. Первые опыты и первые проблемы» решает актуальные задачи документирования языков в
современных условиях, с учетом требований времени, используя новые технологии в рамках программы Documenting Endangered Languages Program,
National Science Foundation (США). Другой аспект
инноваций в письменной фиксации устной речи отражен в докладе А.А. Кибрика (ИЯз РАН, Москва)
и В.И. Подлесской (РГГУ, Москва) «Транскрипция
уст­ного дискурса: актуальная проблема полевой лингвистики». Авторы акцентируют внимание на необходимости учета и таких «нестандартных» параметров
дискурса, как речевые сбои, темп, регистр, редукция,
удлинение сегментов и т.п.
Применение новых технологий в полевой лингвистике невозможно без использования современной
техники, пришедшей на смену полевому блокноту.
Необходимости в современных условиях создания не
только аудио-, но и видеозаписи и новым возможностям, которые последняя привносит в работу полевого лингвиста, был посвящен доклад О.А. Казакевич
(НИВЦ МГУ, Москва) «Видеокамера как инструмент
полевого лингвиста». Особо отмечает автор возможность использования видеоматериалов самими
информантами для передачи знаний своим детям и
внукам. О новых и старых, держащихся столетиями
и быстро устаревающих методах сбора и анализа собираемых в поле данных говорила А.И. Кузнецова
(МГУ, Москва) в докладе «Традиции и новации в
полевых исследованиях (взаимосвязанность результатов исследования и методик сбора и документации
языкового материала)». Как отмечает автор, «вечным остается метод "тыка" (часто в настоящее время подводящий полевика-лингвиста) и запись текста,
хотя сама техника и методика записи, объем текста и
средства фиксации материала изменяются постоянно,
а в последние десятилетия особенно стремительно».
Несколько докладов было посвящено методике сбора социолингвистических данных. При этом
впечатляющей оказывается география проведенных
авторами исследований. О языковой общности ойратов Китая (по данным конкретного социолингвистического обследования) рассказывала А.Н. Биткеева
(ИЯз РАН, Москва), выделив среди опрошенных две
группы по уровню языковой компетенции: а) с высоким уровнем знания китайского и ойратского, б) с
доминирующим ойратским языком. О проведении экспедиций к носителям бурятского языка в Монголии
и Китае говорилось в докладе Г.А. Дырхеевой (Ин-т
монголоведения, тибетологии и буддологии СО РАН,
Улан-Удэ), которая заострила внимание на подготовительных этапах собственно полевой работы.
А.А. Бурыкин (ИЛИ РАН, Санкт-Петербург) изучал
проблемы социолингвистической характеристики
и лингвистического описания русской речи коренного населения Севера, Сибири и Дальнего Востока
России. По мнению автора, «корректнее считать
русскую речь нерусских в границах Российской империи и сфер ее влияния не пиджинами, а рецептированной формой русского языка». Е.К. Молчанова
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
научная жизнь
и А. Асгариан (ИЯз РАН, Москва) анализировали
социально-стилистические страты в языке иранского
телевидения, в зависимости от принадлежности конкретных программ к циклу религиозных, общественно-политических, развлекательных, спортивных или
образовательных.
Большое внимание было уделено полевым исследованиям различных языковых уровней. Наибольшее
количество докладов по этой тематике было посвящено особенностям сбора лексического материала. В
частности, в докладе В.И. Беликова (ИРЯ, Москва)
«Полевые методы в лексикографии» говорилось о необходимости полевого подхода к лексикографическому описанию даже такого хорошо изученного языка,
каковым является русский. Игнорирование этого обстоятельства приводит к ошибкам даже в весьма солидных словарях. М.М. Брыкина и Е.Ю. Калинина
(МГУ, Москва) рассказывали о полевом опыте и проблемах составления словника двуязычного словаря
плохо описанного миноритарного языка бесермян.
Путям изучения таджикской лексики в постсоветский
период, среди которых полевая работа с носителями
таджикского литературного языка имеет эпизодический характер, был посвящен доклад Е.К. Молчановой
и Э. Собирова. О сложностях, возникающих при
сборе данных для проекта AAKTS «Афразийские
(семито-хамитские) системы и термины родства», в
частности, в связи с высокой вариативностью на самых разных языковых уровнях, которая часто возникает при отсутствии устоявшейся языковой нормы,
рассказывалось в докладе Д. Ибришимова (Bareuth
University, Германия) и В.Я. Порхомовского (ИЯз
РАН, Москва). Сообщение сопровождалось демонст­
рацией специальной базы данных, с помощью которой удобно анализировать любые системы терминов
родства. Полевое изучение двух языковых уровней
было предметом доклада М. Чумакиной (University
of Surrey, Великобритания) «On Archi morphology
from lexicographic perspective». По ходу доклада был
продемонстрирован записанный в поле звучащий словарь арчинского языка, миноритарного, но с хорошо
описанной морфологией. Об особенностях полевой
работы в условиях полисинтетизма, о вариативности
при порождении информантами словоформ полисинтетического адыгейского языка и о трудностях интерпретации такой вариативности было рассказано в докладе Д.В. Герасимова (ИЛИ РАН, Санкт-Петербург)
и Ю.А. Ландера (ИВ РАН, Москва). А.В. Дыбо (ИЯз
РАН, Москва) и И.С. Пекунова (РГГУ) посвятили
свой доклад «"Квазифонологические" противопоставления в диалектах тюркских языков Сибири» полевому изучению фонологии.
Традиционными стали лингвистические экспедиции в места проживания малочисленных этносов, носителей вымирающих языков, поскольку чаще всего
это единственная и последняя возможность зафикси-
113
ровать идиом в еще живом бытовании. На симпозиуме прозвучало несколько докладов о полевой работе
с носителями исчезающих языков, география распространения которых – от российской «глубинки» до
Индонезии. Ф.И. Рожанский (ИЯз РАН, Москва) в
докладе «Ижорская лингвистическая экспедиция: задачи, методики, результаты» среди задач экспедиции
выделил и задачу выявления носителей языка, способных быть информантами, что является особенно актуальным для «вымирающих» языков. Ю.А. Клейнер
и Н.Д. Светозарова (СПбГУ, Санкт-Петербург) в
докладе «"Малый" язык в большом городе: идиш в
Петербурге наших дней» также особое внимание уделили процедуре выявления потенциальных информантов. В.С. Волк (МГУ, Москва) и Д.А. Эршлер
(Независимый Московский Университет), выступившие с докладом «"Мон роботан с восьми до одиннадцати": К типологии языковой смерти (случай эрзянского диалекта деревни Шокша)» предлагают для
исследований диалектов типа шокшинского метод
картографического описания континуума идиолектов. С.Ф. Членова (НИВЦ МГУ, Москва) в докладе
«От идиолекта к языку (Наблюдения над полевыми
материалами по языкам Восточной Индонезии)» решает вопрос о надежности лингвистических материалов, собранных при помощи стандартных списков,
самостоятельно заполненных информантами.
Работа с вымирающим языком идентична работе с
диалектом в полевых условиях. О многолетнем опыте работы с коми-пермяцкими диалектами говорила
Р.М. Баталова (ИЯз РАН, Москва). A. DonabédianDemopoulos (CNRS, Paris) посвятила свое выступление «Fieldwork in dialectology in Armenia: situation
and perspectives» исчезающим армянским диалектам.
Схожая проблематика – полевая запись специфической нелитературной речи – суржика была предметом
доклада Т. Курохтиной (МГУ, Москва). Автор выделяет два типа суржика – русский с вкраплениями
украинского и украинский с вкраплениями русского.
Как отмечается в докладе, при записи текстов в общественном транспорте, на рынках и т.п., возникают
специфические трудности, например, сложности определения возраста носителя, его социального статуса и др.
Многогранная проблема взаимоотношений линг­
виста и языковой общности решалась в совершенно разных аспектах авторами различных докладов.
М.Д. Люблинская (ИЛИ РАН, Санкт-Петербург),
говоря о привлечении студентов Института народов
Севера к полевой работе в качестве информантов, обсуждала все достоинства и недостатки такой «город­
ской» работы (к последним отнесены ограниченное
число и возраст информантов). Л.Р. Додыхудоева
(ИЯз РАН, Москва), В.Б. Иванов (ИСАА МГУ,
Москва) и Ш.П. Юсуфбеков (Университет г. Хорога)
обсуждали роль наглядного материала в опросе ин-
ISSN 1562-1391. Вопросы филологии. 2007. № 1 (25)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
114
формантов по памирским языкам, а также реакцию
информантов на предлагаемые стимулы. К числу
отмеченных в докладе курьезов можно отнести то,
«что среди предъявляемых картинок затруднения
вызывало изображение бананов. Оказалось, что их
там в продаже не бывает». Б.Б. Лашкарбеков (ИЯз
РАН, Москва) изучал влияние этнопсихологических факторов на исход работы в полевых условиях.
Т.Б. Агранат (ИЯз РАН, Москва) говорила о маргинальных случаях ответственности полевого лингвиста перед сообществом носителей вымирающих языков за сохранность изучаемого им языка. В ее докладе
указывается на неправомерность позиции некоторых
общественных организаций, которые под предлогом
«спасения вымирающего языка» распространяют самоучители, в которых вместо реальных лексических
единиц этого языка содержится до 90 % слов, изобретенных самими авторами.
Полевая этнолингвистика была представлена несколькими докладами на материале памирских языков: Л.Р. Додыхудоева (ИЯз РАН, Москва) рассказывала о святых местах (тадж. mazor) и местах паломничества (ziyorat-goh); З.О. Назарова (ИЯз РАН,
Москва) в докладе «"Молоко матери" в этнокультурном контексте (на материале ишкашимского языка)»
по данным фразеологии продемонстрировала значи-
------- ♦♦♦♦
научная жизнь
мость концепта «молоко матери» для этнокультуры
ишкашимцев. Д.И. Эдельман (ИЯз РАН, Москва)
говорила о своем опыте записи табу (в т.ч. названий
животных – хищных и объектов охоты, болезней, стихий, «потусторонних» сил), эвфемизмов и «секретных языков» (в т.ч. детских и девичьих) на Западном
Памире, отмечая, что такая запись представляет для
полевой лингвистики особенно сложную проблему.
Несколько особняком держался доклад Е.Е. Жига­
ри­ной (РГГУ, Москва) «Методика и значимость фиксации паремий в контекстах произнесения», автор
которого тем не менее показала, что «поле» фольклориста так же, как и «поле» лингвиста, при желании
можно находить везде. Особо следует отметить вывод автора о том, что «окказиональные преобразования паремий большое количество исследователей
анализируют в отрыве от контекстов произнесения,
что неправомерно, потому что истинные мотивации
преобразований паремийного текста можно вычислить при возможности анализа картины разговора».
М.Е. Алексеев,
доктор филологических наук, профессор, заместитель директора Института языкознания РАН
Т.Б. Агранат,
кандидат филологических наук, научный сотрудник
Интситута языкознания РАН
♦♦
♦♦
♦♦
♦♦ -------
Международная научная конференция «Тихоновские чтения. Теория языка.
Словообразование. Лексикография»,
посвященная 75-летию профессора А.Н. Тихонова
(Елец, ноябрь 2006 г.)
Международная научная конференция, посвященная 75-летию профессора А.Н. Тихонова, заслуженного деятеля науки Российской Федерации и Республики
Узбекистан, проходила 21–23 ноября 2006 г. и была
организована Елецким государственным университетом им. И.А. Бунина и Институтом русского языка
им. В.В. Виноградова РАН.
В работе конференции, посвященной памяти
Александра Николаевича Тихонова, принимали
непосредственное и заочное участие представители 40 академических учреждений и вузов Москвы
и Санкт-Петербурга, Архангельска и Астрахани,
Сибири и Центрального Черноземья, Поволжья и
Урала, а также ученые Беларуси и Украины.
Конференцию открыла проректор по научной
работе Елецкого государственного университета
им. И. А. Бунина, доктор педагогических наук про-
фессор Е.Н. Герасимова. Вступительное слово
было посвящено памяти А.Н. Тихонова, известного в
России и за рубежом ученого, который начинал свой
путь учителем русского языка в средн